Ложный плод

Вечерняя прохлада, словно лёгкое одеяло, накрыла студенческую столовую. За высокими окнами уже разгорались фонари, отбрасывая длинные тени на вытертый линолеум. Шум: звон подносов, смех, перешёптывания — постепенно стихал, уходя вглубь кампуса. Повара, зевая, сгребали последние чашки, а одна из работниц уже задвигала ставни на раздаточном окне. В воздухе висел запах остывшего кофе, сладкой выпечки и чернил. За угловым столом у окна, заваленным распечатками, эскизами и ноутбуком с треснувшим экраном, сидели двое. — Философия и религия… Господи… — простонала девушка, швырнув ручку на стол. Та подпрыгнула и покатилась к краю. Она потянулась, разминая затёкшую поясницу, и закатила глаза к потолку, где мигала единственная лампочка. — Ну кто вообще такую тему даёт? Мы — дизайнеры! Мы должны рисовать, а не копаться в разнице между философией буддистов и католиков! Да там только направлений протестантизма штук десять… и все разные… А завтра презентацию сдавать… Её собеседник не отрывался от экрана. Растрёпанные чёрные пряди падали на лоб, а в мягком, почти бархатистом голосе сквозила усталость десятой кружки кофе. — Менита, хватит ныть. Сейчас закончим… Надеюсь. — Он наконец поднял взгляд. Уголки его губ дрогнули: она сидела, надувшись, как рассерженный котёнок, с пучком карандашей в кулаке и рыжевато-золотистой прядью, выбившейся из хвоста. — Кай, ну это издевательство… — прошептала она, кивая в сторону выхода, где скрылся последний студент. — Уже даже столовую закрывают, а мы всё ещё корпим над этим проектом… Ну почему кому-то досталась «Философия и наука», а нам — вот это? Да ещё и семинар завтра… — Выдохни, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Ты в универ не ради этого поступала. Соберись. — И не ради того, чтобы писать доклады по философии… — буркнула она, но в голосе уже не было злости — только усталая обида и желание укутаться в одеяло и уснуть. Кай усмехнулся, потянулся к её чашке, чтобы отодвинуть от края, и вздохнул — без раздражения. — А вообще, мы информацию достали. Осталось только состыковать и оформить. Справишься? Ты же у нас дизайнер. — Да ну тебя! — фыркнула она, резко отворачиваясь и гордо задрав подбородок. — Опять за старое? Я тоже спать хочу, а тут только картинки три часа подбирать! И тут Кай не выдержал. Короткий, тёплый смех вырвался у него такой искренний, что лампочка над головой, казалось, на миг вспыхнула ярче. — Ну всё, Мен, извини-извини… — он наклонился ближе. В глазах мелькнула насмешливая нежность, и он легонько ткнул её в бок, зная, что она щекотливая. Она взвизгнула, отмахнулась и, подхватив книжку со стола, двинулась в атаку, ударив его по голове. — Ну, ладно. Ладно… — он поднял руки в знак капитуляции, но голос стал театрально-пафосным: — О великая Менита Вильер! Прошу простить за столь неподобающее поведение своего низменного слугу — Кая Морнинга! Искренне каюсь и приму любое твоё наказание за проступок и неуважительное отношение к госпоже! Менита на секунду замерла, глядя на него с притворным изумлением. Потом, как по команде, схватила его за бока и начала щекотать, смеясь до слёз. — Вот тебе за «низменного слугу»! И за «госпожу»! И за то, что заставил меня читать про буддизм в десять вечера! Согнувшись пополам и не сдерживая слёз — то ли от смеха, то ли от нехватки воздуха, — Кай рухнул со стула прямо на пол, громко стукнувшись коленом о ножку стола. Менита замерла посреди комнаты, руки всё ещё вытянуты вперёд, будто застыла в самом разгаре атаки. Её глаза распахнулись, и на лице застыло выражение чистого ужаса. — Кай, чёрт! Ты как — сильно ушибся? — выдохнула она, бросаясь к нему. Кай лежал на боку, одной рукой упираясь в пол, другой — потирая ушибленное колено. Грудь высоко вздымалась, он пытался отдышаться, но смех в горле сорвался в кашель. — Ни… ничего, — выдавил он, наконец поднимая на неё взгляд. Глаза блестели, щёки пылали, а в уголках губ всё ещё дрожали остатки улыбки. — Фух… Чёрт… Мен, не делай так больше. А то про религию сама писать будешь. А мне на тот свет рано возвращаться. Менита фыркнула, но в голосе уже слышалась вина. Она протянула руку, и он, не колеблясь, сжал её пальцы — тёплые, с лёгкими мозолями от карандашей и кистей. Она потянула, и он, немного прихрамывая, поднялся на ноги. — Ну и ладно, — буркнула она, отворачиваясь, чтобы скрыть облегчение. — Зато запомнишь: со мной шутить опасно. Особенно когда я уставшая и голодная. — А я-то думал, ты на диете под названием «опять задержали стипендию», — парировал Кай, уже направляясь к столу за рюкзаком, но с такой невинной ухмылкой, что было ясно — он это сделал нарочно. В следующее мгновение ему в бок прилетел локоть — не сильно, но обидно. — Ещё раз пошутишь про мою фигуру — приготовлю тебя и съем! — прошипела она, но в глазах плясали искорки смеха. — А так — складывай вещи, столовка закрывается. Доделаем доклад в общаге. У меня там чай есть. И, может, даже печеньки… если соседка не съела… опять. Кай поднял руки в знак капитуляции, всё ещё улыбаясь, и начал собирать разбросанные распечатки. — Мда… — Менита устало провела ладонью по груде бумаг, будто пытаясь смахнуть не только пыль, но и саму тяжесть учёбы. — Смотришь на всю эту макулатуру — и вывод напрашивается один: учиться вредно для здоровья. Пальцев уже не чувствую… А ведь завтра ещё и «История дизайна»! И это мы даже до сессии не докатились… Представляю, какое веселье нас там ждёт… Она повернулась к Каю, прищурившись с лукавой ухмылкой: — Слушай, а у тебя нет знакомых, кому можно душу за зачёт продать? Ну, типа, по-честному, с договором и свечками? Кай на миг замер. Смех застрял в горле, пальцы, складывавшие тетради, дрогнули. В груди вспыхнула лёгкая, но леденящая паника — он тряхнул головой и тяжело вздохнул. — Да расслабься ты! — Менита уже смеялась, подхватывая рюкзак и хлопая его по плечу, выводя из ступора. — Сдадим мы эти дурацкие зачёты и сессии. В первый раз, что ли? Мы же ЕГЭ пережили! Нам теперь вообще ничего не страшно! В её голосе звенела весёлость, но под ней тянулась знакомая, липкая нить страха — того самого, когда мир сжимается до размеров экзаменационной аудитории. Кай медленно выдохнул. Напряжение ушло. Он кивнул, уже спокойно застёгивая молнию на рюкзаке. — Мен… — начал он тихо, почти не глядя на неё. — Пообещай мне не шутить так больше. — Он сделал паузу, подбирая слова, будто осторожно ступая по льду. — Скажем так… для меня все эти темы, мягко говоря, спорные. И очень… личные. Менита сразу поняла: он не шутит. В его голосе не раздражение, а что-то глубже. Что-то, чего она не видит, но чувствует кожей. — Ладно-ладно, — быстро сказала она, уже без улыбки. — Прости, сглупила. Больше так не буду. Она огляделась: ноутбук убран, распечатки собраны, карандаши — в пенале. — Ну, вроде всё. Пойдём? Кай кивнул. И, не говоря ни слова, потянулся к выключателю. Щёлк. Столовая погрузилась во тьму. Свет ламп сменился призрачным сиянием уличных фонарей за окном. На миг показалось, что вместе со светом исчез и весь шум мира — осталась только тишина, густая и тяжёлая, как перед чем-то неизбежным. Они вышли в коридор, и эхо их шагов заметалось под высокими потолками пустого здания. Вахтёрша даже не подняла головы от телефона — лишь махнула рукой. На улице ночной воздух обжигал прохладой. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали листья, и город жил своей обычной, неспешной жизнью. Кай и Менита шли молча — каждый думал о своём, но в этом молчании не было неловкости. Было что-то другое. Что-то, чему они пока не могли подобрать названия. Дверь общаги открылась с привычным скрипом. Внутри было темно — на лестничной клетке свет не горел уже пару дней, и только редкие полосы из приоткрытых комнат выхватывали из мрака облупившуюся краску. — Осторожно, здесь ступенька сломана, — предупредил Кай, беря Мениту за локоть. Она не отдёрнула руку. На третьем этаже горела одна-единственная лампа, мигая так, будто вот-вот сдастся. Они остановились у двери с номером 314, и Менита долго возилась с ключом, пока замок наконец не поддался. Комната встретила их привычным запахом: пыль, старые книги, чей-то забытый ужин. Четыре койки, два шкафа, стол, заваленный тетрадями. В углу — гора одежды, которую Менита обещала разобрать ещё месяц назад. Менита скинула кроссовки прямо посреди комнаты — один улетел под кровать, второй остался стоять дыбом. Не раздеваясь, она рухнула на нижнюю койку лицом в подушку. — Всё… я устала… Похороните меня в одеялке. На надгробье пусть просто напишут: «Погибла от философии». Кай покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка. Он аккуратно разложил распечатки на столе, достал ноутбук, подключил зарядку — та привычно заискрила — и, зевнув так, что челюсть заныла, уселся на край её кровати. — Последний марш-бросок, — пробормотал он, потирая переносицу. Глаза горели от усталости, но руки уже открывали документ, переключались между вкладками, выделяли ключевые фразы. — Ты оформишь слайды, я напишу вывод. И если мы уснём до трёх — считай, что выжили. Менита приподняла голову, посмотрела на него — на растрёпанные чёрные пряди, на тени под ореховыми глазами, на пальцы, испачканные чернилами, хотя писал он на клавиатуре. Кай машинально потёр большой палец — тёмное пятно не стиралось. Но ответа не последовало. Спустя минуту Кай услышал тихое, чуть сбивчивое сопение. Он обернулся. Менита спала. Ресницы дрожали под резким светом лампы, дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. В руке она сжимала край одеяла, а тело, будто по инерции, повернулось к нему — к источнику тепла, с запахом кофе и чернил. — Ну вот, уснула… — прошептал он, стараясь не шевелиться. Осторожно, будто обращаясь с хрустальным цветком, он натянул на неё одеяло повыше — до самого подбородка. Ещё немного посидел, глядя в экран, но слова расплывались перед глазами. Веки налились свинцом. Он тихо отложил ноутбук на пол, поник головой — и закрыл глаза. Виски пульсировали, будто в тисках, а сухие глаза горели так, что мысли тонули в гуле крови. — Как же я устал… — прошептал он в тишину комнаты. В груди холодила пустота.