Ложный плод

На крыше общежития, где ветер играл прядями чёрных волос, а солнце, будто старый друг, мягко ложилось на черепичные скаты и дымки далёких труб, сидел парень с ореховыми глазами. Он смотрел не в небо и не на улицы — он смотрел сквозь них. Туда, где начиналась та самая «обычная жизнь», за которую он цеплялся, как за последний якорь. — Чёрт… — прошептал он, проводя ладонью по лицу. — И что она теперь обо мне подумает? Уснул прямо на ней… Какой позор. Ветер ответил лёгким вздохом — будто сочувствовал. Но тут — резкое «кар!» — и шорох, будто сама тень обрела крылья. На его плечо, без приглашения и без страха, опустился ворон. Чёрный, как ночь без луны, с глазами, в которых отражалась не птица, а посланник. На лапе — тонкий браслет из тёмного металла, а на нём два камня: алый гранат, пульсирующий, будто сердце, и клочок белой бумаги, сложенный вчетверо, будто письмо с приговором. Кайрон вздохнул. Он знал — это неизбежно. — Да как же не вовремя… — пробормотал он, снимая записку. Чернила будто дымились, хотя ветер был прохладный. «Долго будешь играть среди людей?» — Отец, как всегда, — усмехнулся он горько, погладил ворона по блестящему перу и поднял руку. Тот взмыл в небо, растворившись в солнечной дымке. — Как и ты, — раздался голос за спиной. Кайрон резко обернулся. На краю крыши стоял Маркус — стройный, подтянутый, с золотыми волосами и голубыми глазами, будто вырезанными из летнего неба. В руке — бутылка сидра, в ухмылке — привычная дерзость. — Так и знал, что ты здесь будешь, — сказал он, подходя ближе. — Кайрон, тебе-то самому не надоело? Прячешься среди смертных, как простолюдин, а сам-то ведь… — Заткнись, — перебил Кайрон. Голос сорвался, будто натянутая струна. — Да знаю, кто я, и плевать мне на это, как и моему отцу на меня. Ему идеальный наследник нужен! Я слабак в его глазах! Он резко отвернулся, сжав кулаки. — А здесь… здесь я свободен. Мне не надо пресмыкаться. Не надо бояться, что меня убьют за слово, сказанное не вовремя. — Ты называешь это свободой? — Маркус шагнул ближе; голос стал тише, почти серьёзным. — Ты даже Мените сказать не можешь, что ты не человек. — Эм… А она-то тут причём? — Кайрон вздрогнул и отвёл взгляд. Кончики ушей предательски покраснели. — Ты иногда такой идиот… — Маркус покачал головой. — Сам не понимаешь? Правитель в курсе твоей «игрушки». А если дети его не слушаются — игрушку отнимают. Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Кайрону. — А она даже не знает, что ей угрожает. И даже если ты исчезнешь из её жизни — это не поможет. Ты уже показал, насколько она тебе важна. Так что… вернись в Ад. Иначе она пострадает. Правитель уже держит тебя на поводке. И он готов его дёрнуть. Голос Маркуса стал почти шёпотом, но в нём звенела сталь: — Но тогда пострадают и ты… и Менита. — Он замер, глядя прямо в глаза Кайрону. — Ты этого хочешь? Кайрон не ответил. Кулаки сжались так, что костяшки побелели. Взгляд скользнул вниз — к городу, к их общаге, к тому самому окну, за которым, наверное, сейчас спала она. Лицо его исказилось — не от гнева, а от боли. От той самой, что гложет изнутри, когда понимаешь: ты бессилен. Он молчал. Потому что знал: Маркус прав. И потому что не знал, как защитить её — ни здесь, среди людей, ни там, в мире, где каждое слово — клятва, а каждая душа — монета в чужой игре. — И что ты предлагаешь, Маркус? — наконец произнёс он. Голос изменился. Стал холодным. Твёрдым. Голос того, кого боялись даже в тронном зале. Маркус на миг замер. Потом медленно сделал глоток из бутылки, будто набираясь смелости. — Ты знаешь… — начал он тише, почти задумчиво, — демоны влюбляются один раз. И на всю жизнь. Он посмотрел вдаль, где солнце касалось края облаков. — Наше проклятье? Или остатки той самой человечности, что мы так старательно выжигаем из себя? Не знаю. Сделал паузу. Потом — ещё глоток. — Но ты не убережёшь её, если не скажешь правду. Что её мир — ложный. Что есть ангелы. Что есть демоны. И что ты один из них. — Он повернулся к Кайрону, глаза — серьёзные, но без осуждения. — А дальше — её выбор. Либо она примет этот мир… и тогда ей понадобится проводник — не тень, не маска, а ты. Целиком. — Либо отвергнет. И тебе будет больно. Всю оставшуюся жизнь. Он пожал плечами, но в этом жесте не было лёгкости — только усталая искренность. — А если не скажешь… ты будешь винить себя в каждом её вздохе. В каждом шаге. В каждой секунде, пока не придёт тот день, когда поводок дёрнут. И будет уже поздно. Маркус допил сидр до дна и бросил бутылку в сторону — она мягко стукнулась о бетон, не разбившись. Потом улыбнулся — той самой невинной, мальчишеской улыбкой, что так контрастировала с его словами. — Ладно. Удачи тебе, дружище. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к лестнице. Ветер взъерошил его золотые волосы. А Кайрон остался один — между небом, городом и пропастью, которую сам себе выкопал.