Ложный плод

Менита сидела на скамейке в парке, склонившись над альбомом. Рыжие волосы, выбившиеся из хвоста, падали на бумагу, и она то и дело сдувала их, не отрывая взгляда от рисунка. Ветер играл с кронами деревьев, гонял по дорожкам опавшие листья и приносил запах приближающегося вечера — сырой, чуть горьковатый, с нотками увядающих цветов. Перед ней на клумбе горели гибискусы. Алые, почти кровавые лепестки с золотистыми прожилками — такими тонкими, будто кто-то провёл их кистью, смоченной в расплавленном солнце. Скрип карандаша по бумаге. Единственный звук в этом замершем уголке мира. — Мен, приветик! Она не обернулась. Узнала по интонации — лёгкой, чуть хрипловатой, с вечной ноткой усталости, которую он прятал за улыбкой. — Что рисуешь? — спросил он, заглядывая через плечо. — Да так, набросок, — Менита провела линию, не оборачиваясь. — Цветок понравился. — Красиво, — сказал он просто. — Гибискус. Символ кратковременной красоты и скорых перемен. — На эти слова Менита посмотрела на него вопросительно, приподняв бровь. — Чего? Мы это у жабы на прошлой неделе проходили. Язык цветов, символизм и всё такое. Нефиг было спать на её парах. — Пф… у неё голос такой, что вместо колыбельной работает отлично. Она наконец повернулась. Кай стоял, засунув руки в карманы, чуть ссутулившись, будто весь мир давил ему на плечи, но он решил этого не показывать. На губах — привычная лёгкая улыбка, а в глазах — что-то другое. Тяжёлое. Невысказанное. — Садись уже, — она кивнула на скамейку. — А то стоишь, как памятник самому себе. И как дела? — Бывало и лучше, — Кай усмехнулся и опустился рядом. — Но не всё так плохо, как могло бы быть. — Философски, — проговорила Менита, поджав губу и покачав головой. — Приходится. Слушай, Мен... — начал он тихо. Неуверенно. Так, как говорят, когда решаются спросить о чём-то важном. — А ты веришь... ну, в добро и зло? По-настоящему? Менита нахмурилась и отложила карандаш. — Странный вопрос. С чего вдруг? — Да так. — Он пожал плечами, но плечи были напряжены. — После этого дурацкого доклада по религии... Везде одно и то же. Свет и тьма. Выбор. Борьба. Она посмотрела на него внимательнее. Кай редко говорил так серьёзно. Обычно он отшучивался, переводил всё в шутку, а тут... сидел и смотрел куда-то вперёд, и в глазах у него было столько всего, что Мените вдруг стало не по себе. — Добро и зло, — повторила она, пробуя слова на вкус. — Ну... люди же всё время делят. Белое — чёрное. Плохой — хороший. Удобно. — Удобно, — хмыкнул он, согласившись. — Особенно когда сжигают тех, кто отказывается, — проговорил он, усмехнувшись и с горечью глядя на небо. Менита замерла. Карандаш застыл в воздухе. — В смысле? — проговорила она, отрываясь от рисунка и глядя на него непонимающе. — Лев убивает антилопу. Он убийца? Или просто... живёт? — спросил он, пожимая плечами, будто это само собой разумеющийся вопрос. — На людей это не перенесёшь, — медленно сказала она. — Иначе можно оправдать что угодно. От вранья до геноцида. — Да. — Кай усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — Поэтому суды — штука сложная. Девушка в переулке, насильник, она его толкнула, и он упал под машину. Кто виноват? — Ты чего такой философ сегодня? — спросила она прямо. — Случилось что? Кай молчал долго. Так долго, что Менита уже решила — не ответит. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, будто слова приходилось вытаскивать из себя клещами. — У меня в семье... сложно. Отец всегда хотел, чтобы я был идеальным. А я... не получалось. И однажды я решил, что проще уйти. Сегодня он мне написал, просит вернуться, и я не знаю, что делать. Не могу… Он вечно на меня не смотрит, отводит взгляд так, словно я его разочаровываю своим существованием. И я… не знаю, что делать. Если вернусь — придётся бросить всё это. А если нет… он найдет способ меня достать. — Знакомая история. А ты сам вернуться хочешь? — спросила Менита, понурив голову и тяжело вздохнув, не глядя на Кая. — Честно? Нет. Я не готов возвращаться. Отцу нужен наследник для бизнеса... — он усмехнулся. — А какой из меня, идиота, управленец? Глупо, да? — Не глупо, — тихо сказала Менита. — Просто больно. Кай посмотрел на неё. Впервые за весь разговор — прямо, не отводя глаз. — Ты правда так думаешь? — Угу, — проговорила Менита сухо. Тишина повисла между ними — давящая и тяжёлая. Несколько минут никто не решался заговорить. Потом Менита прервала молчание: — Если хочешь поговорить — я всегда рядом. — Спасибо. Но не сейчас. Я пока не готов. — проговорил он тихо. Она молчала, глядя, как ветер гоняет по дорожке сухой лист, — давала ему время. Потом тихо спросила: — А если мир не чёрно-белый, то какой? — Мир серый. Сама подумай: одно и то же действие могут назвать и добром, и злом, — оживился Кай. — Помнишь, я тебя отговорил жаловаться директору на Серёгу, когда тот у нас кофемашину сломал? — Ну, типа, помню, — проговорила Менита, пожимая плечами. — У него мать болела, и деньги нужны были на лечение. А за кофемашину ему бы вычли из зарплаты. Поэтому я и подставился, сказав, что это я. С одной стороны — благородный поступок, но с другой — я же врал. — Ну, ты же врал во благо, так что не считается, — проговорила Менита недоумевая. — И? Что и требовалось доказать. Ты уже оправдываешь грех. — Эй, так нечестно! Ты меня подловил, — возмущённо тыкала она пальцами ему в бок. Тут она спохватилась, глядя на часы: — Чёрт! Жаба убьёт! Пара началась! — вскочив, она схватила альбом и карандаши, которые посыпались на скамейку. — Кай, я побегу! Она уже сделала шаг, но остановилась. Вернулась. Быстро, почти смущённо, обняла его. — Спасибо за разговор, — шепнула она в его плечо. — Давно так не говорила ни с кем. — Беги, — сказал он. — А то Жаба и правда съест. Менита рассмеялась и умчалась по аллее, подхваченная ветром. Кай сидел, глядя на небо. — Я врал во благо... — прошептал он. — Ничего не поменялось. Он перевёл взгляд на клумбу с гибискусами. Алые лепестки горели в лучах заката, и ему вдруг показалось, что они похожи на маленькие языки пламени — такие же живые, такие же непредсказуемые. — Я смотрю на неё и тоже вру, — продолжил он тихо. — Тоже во благо. Будто она бы поверила, что демоны есть. В голове крутились её слова: «Ну ты же врал во благо, так что не считается». Она даже не заметила, как легко оправдала ложь. Как легко приняла серый мир. — Может, она бы смогла это понять?