Ложный плод

Пробуждение подкралось сонной волной, откатывающей от берегов забытья. Сначала — запах. Не тот, что витал в общежитии: пыль, чай, старая краска. Здесь пахло цветами и чем-то древним, огненным, живым. Воздух был тяжёлым, густым, словно сама вечность выдохнула его в эти стены. Во рту стоял вкус серы, пепла и крови, все это было не прывычно горьким. Менита медленно открыла глаза. Потолок над ней был не из тех, что помнят студенческий ремонт. Тёмные, резные балки, словно сплетённые из ночи и теней, уходили ввысь. Она лежала на кровати, утопая в матрасе — мягком, как облако, и холодном, как могильная плита. Шёлк простыней скользил по коже, но не грел. Она приподнялась на локтях. Комната была просторной, даже роскошной, но в этой роскоши сквозила чуждость. Мебель из тёмного, почти чёрного дерева, полированные поверхности, в которых тускло отражался призрачный свет. Камин, где тлели угли, отбрасывал багровые блики на стены, обитые тканью цвета запёкшейся крови. Окно — без занавесок, а за ним — не ночь, не день, а багровая пелена: вечный закат, застывший в предсмертной агонии. Она потянулась к виску — и пальцы наткнулись на холод металла. Тонкий, почти невесомый чокер обхватывал шею. Он не давил, но его присутствие было ощутимо — как предупреждение, вписанное в кожу. — Не советую его снимать. Если, конечно, не хочешь лично убедиться, почему это место называют Преисподней. Голос прозвучал спокойно, почти лениво. Словно он произносил эту фразу тысячу раз — и всегда оказывался прав. Менита резко обернулась. В кресле у камина сидел мужчина. Лет тридцать на вид — но вид был обманчив. Он был старше. Гораздо старше. В его позе, во взгляде сквозила тяжесть прожитых эпох. Чёрная одежда, простой крой, но сшитая с такой безупречностью, что кричала о статусе громче любых регалий. В руке — бокал с тёмным, почти чёрным вином. Он медленно вращал его, наблюдая, как жидкость стекает по стенкам густыми, тяжёлыми каплями. — Эм… где я? — голос Мениты прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Скажем так, милочка, ты у меня в гостях, — ответил он. Улыбка была красивой, отточенной и абсолютно безжизненной. — Я — отец Кайрона. Тебе знакомо это имя? Она моргнула, пытаясь заставить мозг работать быстрее. Кайрон? — Ах да, — он будто прочитал её мысли, — совсем забыл. Мой мальчик в вашем мире предпочитает сокращённый вариант. Полагаю, так проще. Меньше вопросов. Меньше… внимания. Он отпил вина, его взгляд скользнул по ней — оценивающий и бесстрастный. — Вы извините за грубость, — начала Менита, заставляя себя говорить твёрже, — но позвольте узнать: где я? И кто вы? — У меня много имён, — ответил он, ставя бокал на стол рядом. Звук был тихим, но в гробовой тишине комнаты прозвучал как выстрел. — Падшая звезда. Светоносец. Прародитель зла. Змей искуситель. Но раз уж ты приглянулась моему сыну, можешь звать меня Люцифер. Или, если хочешь формальностей, — Правитель, Владыка. А так… — он развёл руками, словно представляя всю комнату и весь мир за окном, — ты в Аду, милочка. Она не закричала. Не упала в обморок. Она просто смотрела на него, и внутри всё медленно замирало, превращаясь в лёд. Ад. Звучал как дешевый роман или что ее украли сатанисты или ненормальные психи. Ведь какой ад может быть в двадцать первом веке на дворе. — Вы говорите… что отец Кая, — она сглотнула. — Интересно, что о вас он ни разу не упоминал. Люцифер… если я правильно помню, это имя первого падшего ангела? — Она сделала паузу, будто проверяя память. — Один из тех, кто восстал против бога? Люцифер усмехнулся. На этот раз в его улыбке промелькнул искренний, почти одобрительный интерес. — Ну, по крайней мере, не вопишь, — заметил он. — И не читаешь молитвы. И даже на колени не встала. Я поражён. Храбрости тебе не занимать, девчонка. — Он демонстративно отпил ещё глоток. — Да, ты права. Я — падший серафим. А Кайрон — мой сын. Хотя для него это больше клеймо, чем гордость. Он встал, и его тень, удлинившись, накрыла её с головой. — Но оставим лирику. Сейчас ты — в Аду. Ты — моя гостья. Пока на тебе этот амулет, — он кивнул на её шею, — тебе не страшен здешний климат. Никто из подданных не причинит тебе вреда. Но стоит его снять… — он не договорил, но по его тону было всё ясно. — И да, покидать пределы комнаты тебе нельзя. Но гарантирую безопасность. Будь как дома. У нас есть серные ванны, крики грешников, массаж вилами, вечный жар… и, конечно, политические интриги. Добро пожаловать. Он подошёл к двери, но на прощание обернулся. — И да… ты любопытна. Возможно, я даже начинаю понимать, почему Кайрон тебя выбрал. Дверь закрылась беззвучно, впитав его уходящую фигуру. Едва он исчез, Менита сорвалась с кровати. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Она подбежала к окну, вжалась ладонями в холодное, чуть пульсирующее стекло. За ним простирался город, словно вырезанный из самого кошмара. Чёрные, причудливо изогнутые башни впивались в багровое небо. Улицы извивались внизу, и по ним двигались фигуры — одни с крыльями, другие с рогами, третьи — просто тени, отбрасываемые нездешним светом. Всё это было чуждым, древним, пугающим. — Блядь… — выдохнула она, и слово повисло в воздухе, маленькое и жалкое перед лицом этого безумия. Скрип двери заставил её вздрогнуть и резко обернуться. Сердце замерло на долю секунды, а затем рванулось в бешеном галопе, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной. На пороге стояла девушка. Но это была не просто девушка. Это было… нечто. Изящные чёрные рожки вились из тёмных волос. Длинный, гибкий хвост с острым, стреловидным наконечником медленно, почти лениво извивался в воздухе. Всё в ней было чужим, вывернутым наизнанку по сравнению с человеческой анатомией. Ужас, острый и животный, ударил в поджилки. Менита отшатнулась так резко, что пяткой задела ножку кровати, и боль пронзила ногу. Воздух вырвался из лёгких сдавленным «Ах!». — Кто ты?! — её собственный голос прозвучал чужим, срывающимся на фальцет. Она вжалась в стену, ладони упёрлись в холодный камень, готовые оттолкнуть её и бежать — неважно куда. Тело вспомнило все глупые фильмы ужасов, все страшилки, и теперь адреналин жёг каждую клетку. Демон. Настоящий демон. Стоит в двух шагах. С хвостом. С рогами. Демоница — не сделала ни шагу вперёд. Она склонилась в глубоком, почтительном поклоне. Жест был отточенным, но от этого лишь жутче. — Ваша служанка, госпожа. Правитель повелел приставить меня к вам. Чтобы вы ни в чём не нуждались и помогла освоиться. Зовут меня Анко. Голос был тихим, мелодичным, но резал слух, как стекло. Менита не слышала слов. Она видела только рога. Только хвост. Её дыхание стало частым, поверхностным, в лёгких не хватало воздуха. — Не подходи! — выкрикнула она, вжавшись в стену сильнее. Пальцы скользнули по шершавому камню. О боже, о боже, она сейчас нападёт? У неё есть когти? Язык с жалом? Разум лихорадочно дорисовывал самые кошмарные детали. — Я… я тебя предупреждаю! Анко медленно выпрямилась. Её глаза, тёмные и бездонные, смотрели на Мениту без угрозы, но и без всякого человеческого тепла. Это спокойствие было пугающим. — Мне не приказано причинять вам вред, госпожа, — произнесла она тем же ровным, бесстрастным тоном. — Я здесь, чтобы служить. — Отвали! — прошипела Менита, и её голос дрожал от неподдельного, детского ужаса. Слёзы подступили к глазам, застилая багровый свет за окном. Всё это было неправильным, кошмарным сном, от которого никак не получалось проснуться. Она потрясла головой, пытаясь стряхнуть наваждение. Оно не исчезало. — Уйди! Слышишь? Просто уйди! Она закрыла глаза, надеясь, что, когда откроет, этого существа уже не будет. Но, открыв, увидела ту же картину. Анко стояла на месте, её хвост замер, а на лице читалось нечто похожее на понимание. Нет, скорее, на терпеливую усталость. — Я понимаю ваш страх, госпожа, — сказала Анко мягко. — Для человеческого восприятия наша истинная форма может быть… тревожной. Но я не причиню вам зла. Позвольте помочь. Менита сглотнула комок в горле. Дрожь медленно отступала, сменяясь леденящим осознанием. Она рванула в дверь мимо демоницы желая сбежать подальше от туда. И тут слёзы, что копились всё это время, хлынули потоком. Горячие. Солёные. Живые. Но воздух здесь был другим. Менита не сразу поняла, что происходит. Сначала просто защипало — как будто ветром обожгло. Потом резкая, жгучая боль вспыхнула на щеках, там, где слёзы прокладывали мокрые дорожки. Она вскрикнула, отшатнулась, но слёзы уже текли неостановимо, и каждая капля впивалась в кожу тысячей раскалённых игл. — Что... что это?! — закричала она, хватаясь за лицо. Пальцы коснулись мокрой кожи — и под ними что-то шипело. Слёзы смешивались с серой, которой был пропитан сам воздух Ада, превращаясь в кислоту. Разъедающую. Живую. Беспощадную. Она заметалась в коридоре, слепая от боли и слёз, врезалась плечом в стену, упала на колени. Жжение становилось невыносимым — ей казалось, что лицо плавится, стекает с костей горячим воском. — Помогите! — закричала она, уже не помня себя. — Кто-нибудь! Помогите! — Госпожа! — воскликнула она, бросаясь к Мените. — Глупая! Глупая человеческая девочка! Зачем? Зачем ты плачешь здесь?! Она опустилась рядом с ней на колени, не обращая внимания на ее крики, и руки — прохладные, твёрдые, нечеловечески сильные — легли на лицо Мениты. Тонкие пальцы коснулись обожжённых щёк, и Менита закричала от новой вспышки боли. — Терпи, — голос Анко звучал резко, но в нём прорезалось что-то, чего раньше не был. Но напряжение. Почти страх. — Терпи, госпожа. Сейчас. Она зашептала — быстро, гортанно, на языке, которого Менита не понимала. Слова были чужими, древними, они вибрировали в воздухе, оставляя за собой дрожащий шлейф. Из-под пальцев Анко полился ровный, холодный свет — не золотой, не белый, а серебристо-серый, как туман над утренней рекой. Он растекался по обожжённой коже, и там, где проходил, боль отступала, затягиваясь, как вода над брошенным камнем. Менита всхлипывала, пытаясь сдерживать слёзы, но тело не слушалось — они всё равно текли, и Анко приходилось снова и снова проводить руками по её лицу, нейтрализуя кислоту, заживляя глубокие борозды, что уже прорезали щёки. — Тише, — выдохнула Анко, когда жар наконец начал спадать. — Тише, госпожа. Не смей больше плакать здесь. Слышишь? Не смей. Она отняла руки. Лицо Мениты было целым, но под пальцами всё ещё горело — памятью о боли. Анко сидела рядом на полу, и впервые её идеальная осанка была нарушена — плечи чуть опущены, дыхание тяжелее обычного. Подхватив Мениту под руку она учела ее обратно в покои закрывая двери. — Ты чуть не ослепла, — сказала она тихо. — Ещё немного — и кислотные слёзы прожгли бы глаза до самого дна. Здесь воздух пропитан серой. Каждая капля твоей слабости становится оружием против тебя самой. Менита смотрела на неё мутными, опухшими глазами, всё ещё не в силах говорить. — Поэтому демоны не плачут, — продолжила Анко, и в её голосе зазвенела сталь. — Не потому, что мы не чувствуем. А потому, что в этом мире чувства стоят слишком дорого. Слезы здесь убивают. Она помолчала, глядя на Мениту — на её обожжённое, но уже зажившее лицо, на дрожащие губы, на руки, судорожно сжимающие подол платья. — Ты должна научиться, госпожа. Если выживешь здесь — научишься сдерживать слёзы. Или они сожрут тебя заживо. Менита сглотнула. Во рту был вкус серы и собственной крови — видимо, прикусила губу, когда кричала. — Я... — голос сел, пришлось прокашляться. — Я не знала... — Конечно, не знала, — Анко поднялась, отряхнула платье. — Ты вообще ничего не знаешь об этом мире. Но придётся узнать. Быстро. Если хочешь дожить до возвращения принца. Запомни твои покои безопасны. Здесь воздух фильтруют с помощью рун и сера сюда не попадает чтоб тебе навредить. Но стоит тебе выйти за дверь как язык и очи ваши вспыхнут ядом и будут жечь пока не потеряете их. Я схожу за мазями для кожи. —Но когда Анко уже выходила, у двери она остановилась и, не оборачиваясь, добавила: — И запомни, госпожа... Слёзы твои теперь — оружие. Против тебя. И против тех, кто рядом. Так что учись жить без них. Учись быстро. Дверь закрылась. Менита осталась одна — с тишиной, с хаосом, с пульсирующей болью в заживших щеках и с одним единственным, выжженным на подкорке знанием: здесь всё по-другому. Даже слёзы убивают.