Переплетённые

В башне Золотого Карпа было тихо. Не той мёртвой тишиной, что стояла здесь два часа назад, а тягучей, усталой — после бури всегда наступает затишье. Цзян Чэн сидел на том же месте, у стены, скрестив руки на груди. Перед ним, не смея поднять глаз, стоял Цзинь Лин — один. Лань Сычжуя глава ордена выпроводил за дверь сразу же, после объяснений. Лента на голове племянника сбилась набок, и он то и дело тянулся её поправить, но руки не слушались. В углу, на стуле, который он притащил неизвестно откуда, развалился Вэй Усянь. И улыбался. Улыбался так, что Цзян Чэну хотелось его придушить. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Цзян Чэн. Без крика. Без угроз. Устало. Цзинь Лин поднял голову. Глаза красные, но сухие. — Понимаю. — Орден Ланьлин Цзинь не примет главу, который... — Я не прошу принимать, — резко выпалил Цзинь Лин. — Я прошу не мешать. Цзян Чэн замолчал. Долго смотрел на племянника — того самого мальчишку, которого учил держать меч, который был единственной ниточкой, связывающей его с прошлым. Его любимым племянником. — Он хороший, — тихо сказал Цзинь Лин. — Лучше меня. Не выдержав, Цзян Чэн выгнал племянника — туда же, куда за минуту до этого отправил Лань Сычжуя. Теперь он сидел, прожигая взглядом стену. Рядом развалился Вэй Усянь — и явно получал удовольствие от внутренней борьбы, которая терзала Цзян Ваньиня. Спустя несколько минут послышался тяжёлый вздох, после которого Цзян Чэн заговорил: — Я-то не против, — сказал он таким тоном, каким говорят когда соглашаются на что-то неизбежное и тяжёлое. — Но переживаю за него. Вдруг эти отношения принесут ему несчастье? Его лицо выражало несвойственное ему беспокойство. Мысли метались в разные стороны, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. Было видно, как растёт напряжение — по его плечам. Поразмыслив немного, Вэй Усянь сказал: — Знаешь, я давно за ними наблюдаю, — он помолчал секунду. — Они оба не замечали очевидного, но вечно тянулись друг к другу, нередко забывая обо всём. Цзян Чэн обернулся и посмотрел на него. Казалось, Вэй Усянь знал всё ещё до их рождения. Настолько его невозмутимый вид заставлял сжать кулак от безысходности. — Я знаю Лань Сычжуя лучше всех после Лань Чжаня, — продолжал Вэй Усянь. — Он скорее причинит боль себе, чем Цзинь Лину. — Он усмехнулся каким-то своим мыслям. — Однажды я видел, каким взглядом он смотрел на Цзинь Лина... Так смотрят только на того, кто дороже собственной жизни. Повисло тяжёлое молчание. Цзян Чэн опустил взгляд в пол, тщательно переваривая сказанные Вэй Усянем слова. Страх за любимого племянника бушевал сильнее любого здравого смысла. Но из раздумий его вытащил голос собеседника. — Пару дней назад Лань Сычжуй подошёл ко мне и Лань Ванцзи. Один. Он несколько минут мялся перед нами, будто собирался признаться в совершённом грехе. Цзян Чэн поднял на него непонимающий взгляд, в котором читалось: «Зачем ты мне это рассказываешь?» — Собравшись с силами, он признался, что связал свою жизнь с человеком и дал ему коснуться своей лобной ленты. Надеюсь, ты понимаешь, кого он имел в виду. От этих слов зрачки главы ордена Юньмэн Цзян расширились. Ленту он видел. Видел, как она болтается на поясе племянника. Но только сейчас, из слов Вэй Усяня, до него дошло, что это значило на самом деле. Он резко обернулся и посмотрел в окно. Там стоял его племянник, нервно перебирал чужие пальцы, прислонившись щекой к правому плечу Лань Сычжуя, пока тот, что-то тихо говорил ему. Посмотрев на эту картину, Цзян Чэн почувствовал, как в сердце, что-то больно кольнуло, заставляя думать увереннее. — Я схожу за ними, а ты пока обдумай всё тщательно, — проговорил Вэй Усянь перед тем, как покинуть комнату. Через пару минут он вернулся с юношами, снова устроившись на своём месте. Они молча стояли какое-то время, после чего раздался голос: — Значит так, — начал Цзян Чэн. Голос его прозвучал хрипло — то ли от недавнего крика, то ли от того, что слова давались с трудом. — Ты, — он ткнул пальцем в Сычжуя, — ученик Гусу Лань. Образцовый. Правильный. Лучший в своём поколении, как поговаривают. Сычжуй молчал, только поклонился чуть ниже. — И ты, — палец переместился на Цзинь Лина, — мой племянник. Наследник ордена Ланьлин Цзинь. Который должен был бы думать головой, а не… Он не договорил. Цзинь Лин побледнел ещё сильнее, и Цзян Чэн вдруг понял, что сейчас не может. Не может кричать. Не может угрожать. Потому что в глазах племянника стояло такое отчаяние, что у Цзян Чэна сжалось сердце. — Я не против, — выдавил он наконец. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как где-то внизу чихнула Фея. — Что? — переспросил Цзинь Лин. Голос у него сел до писка. — Я сказал: я не против, — повторил Цзян Чэн. И добавил сквозь зубы: — Пока. Вэй Усянь, до этого момента сидевший неприлично тихо, хлопнул в ладоши. — Я знал! Шиди, я всегда знал, что в тебе есть сердце! — Заткнись, Вэй Ин. — А я молчу, просто радуюсь. — Вэй Усянь промокнул выступившие слёзы — смешливые или настоящие, разобрать было невозможно. — Цзинь Лин, ты слышал? Он благословил! — Я не благословил! — рявкнул Цзян Чэн. — Я сказал «не против». Это разные вещи. — В твоём исполнении — одинаковые, — парировал Вэй Усянь и подмигнул растерянному Сычжую. — Поздравляю, молодой господин Лань. Вы только что получили самое искреннее благословение из возможных. Поверьте, если бы Цзян Чэн был против, вы бы уже летели с этой башни вниз головой. Сычжуй поклонился ещё раз — теперь Цзян Чэну, низко, почти касаясь лбом пола. — Глава ордена Цзян, я обещаю... — Не надо обещаний, — перебил Цзян Чэн. — Я их не перевариваю. Делай, что должен, и не смей делать больно. А если сделаешь... — Он не договорил. Просто положил руку на рукоять меча. — Понял, — тихо сказал Сычжуй. Цзинь Лин всё это время молчал. Стоял, вцепившись пальцами в собственные рукава так, что побелели костяшки. И только когда Цзян Чэн перевёл взгляд на него, выдохнул: — Спасибо, дядя. — Спасибо скажешь, когда я не передумаю. — Цзян Чэн поднялся, одёрнул одежды. — А теперь оба вон с глаз моих. У меня сегодня от вас голова разболелась. Цзинь Лин схватил Сычжуя за рукав и потянул к выходу, не веря, что всё кончилось так... мирно. У самой двери он обернулся. Цзян Чэн стоял у окна, спиной к нему. Закатное солнце золотило его плечи, и в этом свете он казался старше, уставшим, почти... одиноким. — Дядя, — позвал Цзинь Лин. Цзян Чэн не обернулся. — Иди уже, — сказал он глухо. — Пока я не передумал. Когда дверь закрылась, Вэй Усянь бесшумно поднялся и встал рядом — на расстоянии, которое Цзян Чэн позволял только ему. — Ты молодец, — тихо сказал Вэй Усянь. — Не начинай. — Я серьёзно. Я думал, ты будешь против до последнего. Цзян Чэн долго молчал. Смотрел, как за окном садится солнце, как уходят по дороге две фигуры — золотая и бело-голубая, — как их тени сливаются в одну. — Я просто устал, — сказал он наконец. Голос его дрогнул — самую малость, так, что заметил бы только тот, кто знал его всю жизнь. — Устал терять людей, которые мне дороги. Если этот мальчишка делает его счастливым... пусть. У нас в семье и так слишком много проклятий. Может, хоть одно счастье приживётся? Вэй Усянь не нашёл слов. Просто положил руку на плечо Цзян Чэна — и тот, к его изумлению, не стряхнул. А внизу, у подножия башни, Цзинь Лин наконец позволил себе рассмеяться — нервно, всхлипывающе, почти истерично. — Он согласился, — выдохнул он, утыкаясь лбом в плечо Сычжуя. — Дядя согласился. Я думал, он убьёт меня. Сычжуй обнял его — крепко-крепко, кладя свою голову на макушку. — Он тебя любит, — сказал он тихо. — Просто не умеет показывать. — Умеет. Мечом по голове. Сычжуй улыбнулся — тихой, той самой улыбкой, которая теперь принадлежала только Цзинь Лину. — Пойдём, — сказал он. — Хватит на сегодня приключений. Цзинь Лин поднял голову. Глаза у него блестели — то ли от слёз, то ли от закатного солнца. — Ты останешься сегодня? Сычжуй посмотрел на него — и кивнул. — Останусь. И они пошли прочь — по дороге, которая вилась между пионами, под небом, которое уже не казалось таким чужим. Сзади, на почтительном расстоянии, бежала Фея, а на её шее красовались две ленты — белая и алая, переплетённые в тугой узел.