Переплетённые

Закатное солнце мягко грело землю. Птицы радостно щебетали, пока Цзинь Лин сидел в своей комнате у окна. Грустно поглядывая на недавно сорванный белый цветок в руках, он крутил его между пальцев, позабыв обо всём. С того случая на горе прошло около трёх недель. Почти оправившись, Цзинь Лин не мог забыть только одно — поцелуй. Он много раз прокручивал в голове тот момент, задаваясь одним и тем же вопросом: «Зачем я это сделал? Потому что он мог умереть? Или потому что я хотел этого раньше?..» И недавно ответ нашёлся сам. Покрутив ещё несколько раз цветок, юноша бросил его на стол. Встав со своего места, он направился к выходу, прихватив с собой меч и небольшой нефритовый жетон. Фея хотела пойти с ним, но юноша небрежно потрепал её по голове и вышел, оставив одну.

•─────⋅☾ ☽⋅─────•

Тёмная ночь уже давно накрыла своей прохладой Облачные Глубины. Сверчки мягко играли свою мелодию, заставляя жителей спать. Лань Сычжуй на своей кровати читал какое-то древнее писание. Он старался вникнуть в текст, но всё никак не мог сосредоточиться. Все его мысли занимал кое-кто другой. Неожиданно скрипнула дверь, и в комнате раздались неловкие шаги. Насторожившись, заклинатель отложил книгу и стал приглядываться в темноту. Через мгновение луна высветила золотые одежды, а затем и лицо — то самое, которое не выходило у него из головы все эти дни. Цзинь Лин неловко стоял недалеко от кровати. Одним движением руки Сычжуй пригласил его сесть напротив. Он сел на край кровати — на самый край, оставив между ними ладонь расстояния. Прямой, напряжённый, как струна. Руки сцепил на коленях, чтобы не дрожали. Не помогло. — Ты выглядишь намного лучше, — бросил он, не глядя на Сычжуя. — Спасибо. Ты как обычно. В голосе Сычжуя не было обиды. Только тихая усталость — и что-то ещё, что Цзинь Лин боялся назвать даже в мыслях. Повисло молчание. Где-то капала вода. Падали листья. Цзинь Лин дёрнул край одеяла — нервно, машинально — и замер, заметив, что Сычжуй смотрит на его пальцы. — Три недели прошло, — выдохнул Цзинь Лин. — Я думал, ты уже бегаешь. Он поднял глаза. Встретился взглядом с Сычжуем — и не смог отвернуться. В этих фиолетовых глазах было что-то, от чего пересыхало в горле. — Бегаю, — ответил Сычжуй. — Просто медленно. Краешек его губ чуть приподнялся — не улыбка даже, а тень улыбки. Но этого хватило, чтобы лицо его стало мягче, ближе. — Врёшь ведь, — прошептал Цзинь Лин. — Вру, — так же тихо ответил Сычжуй. И тогда он протянул руку и коснулся пальцев Цзинь Лина, лежащих на одеяле. Касание было лёгким. Почти невесомым. Таким, что можно было сделать вид: показалось. Цзинь Лин не отдёрнул руку. Он перестал дышать. — Я тогда... когда уезжал... — начал он и запнулся. Горло сдавило. — Думал, ты скажешь что-нибудь. Голос сел до шёпота, чужого и хриплого. Цзинь Лин ненавидел себя за этот голос, но ничего не мог с собой поделать. — Что я должен был сказать? — спросил Сычжуй. Он не убрал руку. Наоборот — накрыл ладонь Цзинь Лина полностью. Пальцы у Сычжуя были холодными — Цзинь Лин чувствовал каждый. — Не знаю, — выдавил Цзинь Лин. — Что тот поцелуй... был не просто так. Слова упали в тишину — тяжёлые, неповоротливые, слишком голые. Цзинь Лин хотел бы их забрать, спрятать обратно, но было поздно. Сычжуй молчал долго. Его пальцы чуть сжались — едва заметно, проверяя: настоящий ли, не исчезнет ли, если отпустить. — Он был не просто так, — сказал Сычжуй тихо, но твёрдо. Цзинь Лин поднял глаза. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. — Тогда почему ты молчал? — спросил он. Голос дрожал — и он не мог этого остановить. — А ты почему? Сычжуй смотрел прямо. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них не было холода. В них было ожидание. И страх — тот же самый, который Цзинь Лин чувствовал у себя в груди. Цзинь Лин отвёл взгляд — к окну, к луне, куда угодно, только не в эти глаза. Но Сычжуй не отпускал его руку. Не давал спрятаться. — Потому что боялся, — выдохнул Цзинь Лин, глядя в стену. — Что я тебе не нужен. Что ты... что то, что случилось в пещере, было просто... я не знаю... жалостью или страхом. Слова лились сами, без разрешения. Цзинь Лин чувствовал, как вместе с ними из него выходит что-то тяжёлое — трёхнедельная боль, которую он носил под рёбрами. — Я каждую ночь прокручивал тот момент, — продолжал он, и голос его становился всё тише, почти неразборчивым. — Твою кровь. Твоё лицо. И думал: если ты умрёшь, я не выживу. Это... это ведь не просто так, правда? Он наконец повернулся. В глазах блестело — то ли от лунного света, то ли от слёз, которые он так и не выпустил. Сычжуй смотрел на него не моргая. Потом медленно поднёс руку Цзинь Лина к своим губам. И поцеловал костяшки. Один палец. Второй. Третий. Медленно. Будто пробовал на вкус. Будто хотел запомнить навсегда. Цзинь Лин не дышал. Он смотрел, как губы Сычжуя касаются его кожи — и в этом движении было что-то до неприличия интимное, что-то, от чего кровь приливала к лицу, а в груди становилось тесно. — Глупый, — прошептал Сычжуй ему в пальцы. Он поднял глаза. Его лицо теперь было в полуметре от лица Цзинь Лина. Дыхание смешалось с дыханием. — Я каждую ночь делал то же самое, — сказал Сычжуй. — Прокручивал. Снова и снова. И думал — может, показалось. Может, от боли и крови. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Цзинь Лина — медленно, будто запоминая каждый сантиметр кожи. — А потом понял, — продолжил Сычжуй. — Даже если показалось — мне всё равно. Потому что я хочу, чтобы это было правдой. Я хочу, чтобы ты был рядом. И чтобы тот поцелуй не был последним. Цзинь Лин сглотнул. Горло пересохло, как в пустыне. — И что ты решил? — спросил он еле слышно. Сычжуй улыбнулся — той же тихой, мягкой улыбкой, которая делала его неузнаваемым. — Решил, что, если ты не придёшь — я приду в Ланьлин сам. Даже если весь орден будет против. Цзинь Лин сжал его пальцы так, что побелели костяшки. Сжал и не отпустил. — Ты идиот, — выдохнул он. — Я знаю, — ответил Сычжуй. Они смотрели друг на друга. С такого расстояния видно было каждую ресницу. Как бьётся жилка на виске Сычжуя. Как расширены зрачки у Цзинь Лина. Сычжуй отпустил его руку — только для того, чтобы провести кончиками пальцев по щеке Цзинь Лина. По скуле. По подбородку. Легко, едва касаясь. — Я люблю тебя, — сказал он. Один выдох. Один удар сердца. Сказано так просто, будто он ждал этого момента всю жизнь. Цзинь Лин не ответил. Потому что слова застряли в горле — комком из трёх недель тоски, страха и надежды. Вместо этого он потянулся сам — медленно, будто шёл по тонкому льду, — и преодолел последний сантиметр между ними. Их губы встретились. Это не было похоже на тот поцелуй в пещере. Там было отчаяние, боль и привкус крови. Здесь — только тишина и дрожь. Цзинь Лин целовал Сычжуя так, будто боялся сломать. Осторожно. Почти благоговейно. На вкус Сычжуй был как летний вечер — травы, прохладная вода и что-то неуловимо сладкое. Цзинь Лин чувствовал, как пальцы Сычжуя скользят по его затылку, путаясь в волосах, как дыхание сбивается — у обоих. Когда они оторвались друг от друга, в лазарете стояла такая тишина, что слышно было, как где-то далеко бьёт колокол. Полночь. Цзинь Лин уткнулся лбом в плечо Сычжуя. Дышал часто, сбивчиво, не в силах успокоиться. — Я тоже, — прошептал он. — Я тебя тоже люблю. Я не умею говорить красиво. И я злой, и я боюсь, и я... — Он замолчал, сглатывая ком. — Но ты понял. — Я понял, — так же тихо ответил Сычжуй. Они снова поцеловались — сначала робко, касаясь лишь уголками губ. Потом смелее, когда страх отпустил, а пальцы, сжимавшие ворот друг друга, перестали дрожать. — Мы... мы не должны, — выдохнул Цзинь Лин, не разжимая рук на плечах Сычжуя. — Ты ещё ранен. Сычжуй посмотрел на него из-под полуопущенных ресниц. В этом взгляде не было сомнений. — Уже почти зажило. Он взял ладонь Цзинь Лина и медленно положил себе на грудь — туда, где под тонкой тканью рубашки проступала белая повязка. — Видишь? Не больно. Цзинь Лин и правда почувствовал. Не боль — нет. Под пальцами билось сердце Сычжуя — часто, сбивчиво. И своё, наверное, отбивало тот же бешеный ритм. — Я боюсь, — прошептал Цзинь Лин, не поднимая глаз. — Не тебя. За себя. Вдруг я сделаю что-то не так. Сычжуй провёл большим пальцем по его скуле. — Тогда мы сделаем не так вместе. Он потянулся к своему лбу — туда, где белая лента с вышитыми облаками держала в узде весь порядок Гусу Лань. Узел развязался. Лента скользнула вниз и упала на колени Цзинь Лину. — Коснись, — сказал Сычжуй. Цзинь Лин смотрел на ленту. Потом на Сычжуя. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил он шёпотом. — Я понимаю. Я хочу, чтобы ты прикоснулся. Цзинь Лин взял ленту кончиками пальцев — осторожно, будто она была соткана из огня. Поднёс к лицу и поцеловал — медленно, благоговейно. Сычжуй закрыл глаза и выдохнул — так, будто держал этот выдох три недели. Три недели страха, тоски и надежды. Они потеряли ленту в темноте, сплетясь пальцами, и обоим было всё равно. Цзинь Лин принялся расстёгивать ворот Сычжуя, но пальцы его дрожали так сильно, что маленькая пуговица не поддавалась, выскальзывая снова и снова. Тогда Сычжуй накрыл его руки своими. — Не торопись, — прошептал он в самую макушку. — Я никуда не денусь. Они раздевали друг друга медленно. Каждый новый открытый кусочек кожи — ключица, плечо, край повязки — встречался с поцелуем или робким касанием. Цзинь Лин замер, когда его пальцы наткнулись на шрам — там, где когда-то вошёл клинок. — Это я виноват, — сказал он глухо. Сычжуй покачал головой. Поднял лицо Цзинь Лина за подбородок — заставил смотреть в глаза. — Нет. Это они виноваты. А ты пришёл. Это главное. В его голосе не было упрёка. Только тихая, бесконечная нежность. Потом наступила темнота — не та, что пугает, а та, что укрывает. Сбитое дыхание наполнило комнату, смешалось с лунным светом и запахом трав. Пальцы их сплелись — на подушке, на простыне, на груди, где бились два сердца, не разобрать уже — чьё быстрее. — Мне не больно, — тихо сказал Сычжуй в тишину. — Всё хорошо. Цзинь Лин спрятал лицо у него в шее — там, где пахло лекарствами и самим Сычжуем. Плечи его дрожали. Они упали на кровать — неловко, торопливо. Руки — в волосах, на плечах, на ткани, которая мешала, путалась, не хотела отпускать. Цзинь Лин уже не понимал, где заканчивается он и начинается Сычжуй. Их дыхание смешалось в одно. Пальцы Сычжуя скользили по его обнажённой спине — медленно, изучающе, будто он запоминал каждый сантиметр кожи. — Тише, — прошептал Сычжуй ему в самое ухо. — Нас услышат. Но в этом шёпоте не было страха. Только желание и лёгкое торжество от того, что Цзинь Лин так реагирует на его прикосновения. — Тогда, — выдохнул Цзинь Лин, перехватывая его руку, — заставь меня замолчать. Сычжуй чуть приподнялся и, слегка сжав ладонями чужие бока, поменял их местами, нависая сверху. Когда Цзинь Лин тихо вскрикнул — не от боли, от неожиданности, — Сычжуй замер. — Всё хорошо? Цзинь Лин кивнул, кусая губу. — Продолжай. И он продолжил — медленно, осторожно, с таким трепетом, будто держал в руках что-то бесценное. Они двигались сначала медленно — пробуя, приспосабливаясь. Тела находили ритм не сразу: слишком много нервов, слишком много сомнений. Сычжуй замер на секунду, испугавшись собственной смелости. — Не останавливайся, — шепнул Цзинь Лин. — Пожалуйста. Это «пожалуйста» — тихое, сломанное дрожью — разбило последнюю плотину. Сычжуй чувствовал, как Цзинь Лин дрожит под ним — крупной, неконтролируемой дрожью, которая передавалась ему самому. Их движения становились глубже, откровеннее. Цзинь Лин запрокинул голову — и Сычжуй увидел линию его шеи: длинную, белую, с бьющейся под тонкой кожей жилкой. Он наклонился и поцеловал это место — сначала легонько, едва касаясь губами. Потом сильнее, оставляя метку, о которой завтра не будет жалеть. Цзинь Лин издал придушенный звук и впился ногтями ему в спину. Боль и наслаждение сплелись в один узел. — Ещё, — выдохнул он. — Пожалуйста. Ещё. И Сычжуй подчинился. Цзинь Лин чувствовал, как Сычжуй притягивает его ближе — нетерпеливо, почти отчаянно. Они двигались в унисон, и это уже не было просто «рядом» — это было одно тело на двоих. Они ускорились. В лазарете стояла такая тишина, что каждый звук казался оглушительным: их прерывистое дыхание, влажные поцелуи, тихий скрип кровати. Сычжуй чувствовал, как напряжение внутри растёт — тугой пружиной, сжатой до предела. — Я сейчас... — прошептал он, почти задыхаясь. — Я тоже, — ответил Цзинь Лин, и его голос сломался на выдохе. Сычжуй почувствовал, как Цзинь Лин выгибается под ним, как его пальцы впиваются в плечи, как дыхание замирает на одно бесконечное мгновение — а потом вырывается судорожным выдохом. Это подхватило и самого Сычжуя — горячей волной, поднявшейся от позвоночника, разлившейся по кончикам пальцев, по каждой клетке. Цзинь Лин не помнил, что было в последние мгновения. Помнил только, как Сычжуй прошептал его имя: «А-Лин». А потом мир перестал существовать на несколько долгих мгновений. Остались только они. Только двое на узкой кровати в лазарете Гусу Лань, где правилами предписывалось молчание и покой.

•─────⋅☾ ☽⋅─────•

Они лежали, сплетённые, в лучах луны, которая наконец пробилась сквозь тучи и легла на их расслабленные тела. Цзинь Лин чувствовал, как сердце Сычжуя постепенно успокаивается — у него под ладонью, на груди. Волосы слиплись, дыхание ещё не вернулось в норму. Пахло потом, травами и чем-то сладким — тем особенным запахом, который бывает только от него. Так два тела стали одним. — У тебя на спине... — тихо сказал Цзинь Лин, не поднимая головы с его плеча. — Кровь. Я поцарапал. Сычжуй усмехнулся — устало, довольно. — Оставлю как сувенир. Цзинь Лин легонько ударил его по плечу. — Идиот. Сычжуй притянул его ближе — туда, где не осталось расстояния, где можно было шептать прямо в волосы, в макушку. — Но твой, — сказал он. Цзинь Лин молчал долго. А потом выдохнул: — Мой… Сычжуй ответил ему поцелуем. Глубоким. Жадным. В котором больше не было ни страха, ни сомнений. Где-то там, внизу — под кроватью, на полу, в полосе лунного света, — лежали две ленты. Белая — с вышитыми облаками, символ всего, что Сычжуй когда-то считал правильным. Алая — как кровь, как пионы Ланьлина, как та дерзость, которую Цзинь Лин носил в волосах с детства. Они переплелись. И в этом переплетении было что-то неизбежное, как смена дня и ночи. Будто так и должно было быть. Цзинь Лин посмотрел в потолок. — Я думал, что умру, когда уезжал. Думал — не выдержу расставания. — Я считал дни, — ответил Сычжуй так же тихо. Цзинь Лин сжал его крепче — до боли, до хрипа. Но Сычжуй не жаловался. Только наклонил голову и поцеловал его в макушку. — А теперь, — сказал Цзинь Лин, и голос его дрогнул, — теперь я не знаю, как я вернусь в Ланьлин. — А зачем тебе возвращаться? Цзинь Лин рассмеялся — тихо, всхлипом, в котором смешалось всё: и счастье, и страх. — Потому что дядя убьёт тебя. И меня. А потом воскресит и убьёт снова. Сычжуй опустил голову. В темноте почти не разглядеть лица — только силуэт, только блеск глаз. — Тогда пусть убивает. Я не отпущу. Всего пару слов. Тёплых, как угли, которые тлеют под пеплом. Цзинь Лин закрыл глаза и притянул Сычжуя ещё ближе — туда, где не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни прошлого. Только будущее — смутное, страшное, невозможное. Но их. И лунный свет, который видел всё, тихо скользнул по их сплетённым рукам, по алой ленте, валявшейся на полу рядом с белой, по головам, склонённым друг к другу. И, наверное, улыбнулся.