Пока идёт дождь

      Эдвард Каллен не появлялся в школе уже третий день, и Белла делала вид, что её это не волнует.       Получалось у неё плохо.       Фрея заметила это ещё утром, когда они вместе шли через школьную парковку под мелким холодным дождём. Небо над Форксом снова было низким и тяжёлым, словно тучи за ночь опустились ближе к земле и теперь висели прямо над крышами машин, школьным крыльцом и мокрыми верхушками сосен. Асфальт блестел от воды, в трещинах стояли неглубокие лужи, а фары подъезжающих машин расплывались в сыром воздухе мутными жёлтыми пятнами.       Белла шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и уже третий раз за последние несколько минут бросала взгляд в сторону пустого места, где обычно стоял серебристый «вольво». Она старалась делать это незаметно, будто просто осматривала парковку, но Фрея слишком хорошо знала, как выглядят люди, пытающиеся скрыть тревогу. Обычно они выдавали себя не тем, что смотрели слишком долго, а тем, что слишком быстро отводили глаза. — Если будешь так пялиться, машина материализуется из воздуха, — спокойно заметила Фрея, поправляя лямку рюкзака на плече.       Белла резко повернула голову и нахмурилась. — Я не пялюсь. — Конечно. — Я просто… — Она запнулась, раздражённо выдохнула и снова посмотрела на пустое парковочное место, на этот раз уже не пытаясь притворяться. — Это странно.       Фрея чуть приподняла бровь. — Что именно? Его исчезновение или то, что тебя это волнует?       Белла бросила на неё взгляд, в котором смешались возмущение, смущение и полное отсутствие убедительного отрицания. — Ты ужасный человек. — Мне говорили.       На губах Беллы всё-таки появилась короткая улыбка, но почти сразу исчезла. Она шла дальше медленнее обычного, глядя себе под ноги, и вода с её волос мелкими каплями стекала на воротник куртки. За эти несколько дней Фрея успела понять: Белла не любила привлекать к себе внимание, но в ней было какое-то упрямое честное беспокойство, которое она не умела полностью прятать. Она могла молчать, могла отшутиться, могла отвернуться, но её лицо всё равно выдавало больше, чем она хотела. — Я серьёзно не понимаю, что произошло, — сказала Белла тише, когда они почти дошли до крыльца. — В последний раз он смотрел на меня так, будто хотел либо убить, либо сбежать.       Фрея повернула к ней голову. — Возможно, оба варианта сразу.       Белла тихо фыркнула, но в этом смешке не было настоящего веселья. — Очень поддерживающе. — Я не обещала поддержки. Только наблюдения. — Ты всегда такая?       Фрея на секунду задумалась. — Не всегда. Иногда я ещё хуже.       Белла рассмеялась уже искреннее, и Фрея неожиданно поймала себя на том, что ей нравится этот звук. Не потому, что он был особенно красивым или звонким. Просто в нём не было фальши. Белла смеялась так, будто смех вырывался у неё раньше, чем она успевала решить, уместно это или нет.       Они поднялись по ступенькам главного входа. Тёплый воздух школы ударил в лицо сразу, стоило открыть дверь. Внутри пахло мокрой одеждой, пылью, бумагой и сладковатым кофе из автомата возле лестницы. Коридоры уже наполнялись голосами: кто-то спорил у шкафчиков, кто-то пытался успеть списать домашнее задание, Эрик Йорки размахивал руками, доказывая Майку что-то настолько важное, будто от этого зависела судьба цивилизации.       Фрея привыкла к этому утреннему шуму. В школе было шумно, тесно и часто утомительно, но здесь хотя бы существовали правила, которые работали одинаково для всех. Звонок означал начало урока. Домашнее задание нужно было сдать. Учителя задавали вопросы. Ученики жаловались на тесты. Всё это казалось почти роскошью — мир, где последствия были понятными и предсказуемыми.       Белла остановилась возле своего шкафчика и, открыв дверцу, снова посмотрела куда-то поверх плеча Фреи. Та не стала даже оборачиваться. — Он не появится только потому, что ты проверишь коридор ещё раз. — Я не проверяю, — упрямо сказала Белла, но сама услышала, как неубедительно это прозвучало, и поморщилась. — Ладно. Проверяю. Немного.       Фрея прислонилась плечом к соседнему шкафчику. — Он тебе нравится?       Белла замерла так резко, будто вопрос оказался физическим предметом, упавшим ей под ноги. — Что? — Ты услышала. — Я его почти не знаю. — Это не ответ.       Белла достала учебник, закрыла шкафчик и посмотрела на Фрею с таким видом, будто пыталась решить, стоит ли продолжать разговор или лучше сделать вид, что срочно вспомнила о пожарной тревоге. — Он меня бесит, — наконец сказала она. — Это тоже не ответ. — Ты очень неприятная, когда права. — Мне часто говорят.       Белла покачала головой, но уже без раздражения. На секунду она стала серьёзнее, и взгляд её задержался на лице Фреи чуть дольше обычного. — А ты вообще когда-нибудь устаёшь быть такой спокойной?       Вопрос прозвучал неожиданно прямо. Не как шутка, не как школьная попытка подколоть, а почти как настоящее наблюдение. Фрея не сразу ответила. Она смотрела на Беллу и впервые за утро почувствовала, что та увидела чуть больше, чем было положено. Не беду, не правду, не то, что Фрея так тщательно держала за закрытой дверью. Но саму дверь — возможно.       Белла смотрела без насмешки. Без любопытства ради сплетни. Просто внимательно, слегка нахмурившись, будто действительно пыталась понять, как Фрее удаётся всё время держать лицо таким ровным. От этого взгляда под рёбрами неприятно кольнуло напряжение. Люди редко замечали подобные вещи. Обычно окружающих устраивало то лицо, которое Фрея показывала миру. Хорошая ученица. Вежливая. Собранная. Немного саркастичная, но не настолько, чтобы это стало проблемой. — Постоянно, — тихо ответила она.       Белла моргнула. Кажется, она не ожидала честности.       Но прозвенел звонок, и момент закончился прежде, чем мог стать опасным.       Кабинет литературы находился на втором этаже старого корпуса школы. Здесь всегда было чуть теплее, чем в остальных классах, потому что батареи под окнами работали слишком усердно, а высокие стёкла от постоянного дождя запотевали по краям. На стенах висели выцветшие плакаты с портретами писателей и цитатами, которые мистер Мейсон, очевидно, считал способными изменить подростковые жизни. Полки у дальней стены были заставлены старыми книгами, папками, словарями и несколькими коробками с работами прошлых лет. В углу стоял высокий фикус, давно потерявший всякую надежду выглядеть живым.       Фрея любила этот кабинет. Не потому, что он был красивым, — красивым он точно не был. Просто здесь говорили о вещах, которые в обычной жизни чаще всего прятали: о страхе, выборе, гордости, любви, слабости, одиночестве. Литература позволяла обсуждать боль так, будто речь шла о ком-то другом. Иногда это было единственным безопасным способом говорить правду.       Белла села рядом с ней почти автоматически, бросила тетрадь на парту и попыталась стряхнуть с волос капли дождя. — Если я когда-нибудь утону, — пробормотала она, стягивая мокрую куртку, — виноват будет Форкс. — Нет, — ответила Фрея, открывая учебник. — Форкс скажет, что ты просто не адаптировалась к местной экосистеме.       Белла тихо рассмеялась и потянулась за ручкой.       Мистер Мейсон вошёл в кабинет за минуту до звонка, с потрёпанным экземпляром «Джейн Эйр» в руках и неизменной кружкой кофе, которая, судя по запаху, была крепче большинства жизненных решений. Он не стал долго проверять присутствующих. Просто поставил кружку на стол, открыл книгу на отмеченной странице и обвёл класс взглядом человека, который заранее знал, что сейчас заставит всех страдать размышлениями. — Сегодня, — начал он, прохаживаясь между рядами, — мы поговорим не о том, любит ли Джейн Рочестера. Это очевидно. Мы поговорим о том, почему она уходит, хотя любит.       Класс отозвался привычным вялым шевелением. Кто-то перевернул страницу, кто-то тяжело вздохнул, Майк Ньютон уронил карандаш и наклонился за ним с видом человека, готового спрятаться под партой до конца урока. — Потому что он ей соврал, — сказала Анжела, аккуратно подняв руку. — Да, — кивнул мистер Мейсон. — Но люди часто прощают ложь тем, кого любят. Что ещё? — Потому что у него жена на чердаке, — добавил Майк, не поднимая руки. — Ваша способность сводить готический роман к бытовой проблеме впечатляет, мистер Ньютон.       Класс засмеялся, и даже Белла улыбнулась, хотя было видно, что она пытается вспомнить, насколько далеко успела дочитать. — Я не дочитала до конца, — прошептала она Фрее, наклоняясь ближе. — Это видно по ужасу в твоих глазах. — Спасибо за поддержку. — Обращайся.       Мистер Мейсон тем временем уже снова осматривал класс, и Фрея заранее почувствовала, чем это закончится. Учителя любили задавать ей вопросы. Не потому, что она всегда знала правильный ответ. Скорее потому, что она отвечала так, будто вопрос действительно имеет значение. — Мисс Риверс?       Фрея медленно подняла голову от тетради. Несколько учеников автоматически повернулись к ней. Это тоже было привычно. В школе быстро привыкают к чужим ролям: кто шутит, кто списывает, кто краснеет у доски, кто отвечает так, что учителя начинают кивать с довольным видом.       Она ненадолго задумалась, подбирая слова. С такими вопросами всегда была проблема: если ответить честно, получалось слишком лично. Если ответить безопасно, становилось скучно. — Потому что любовь не должна требовать от человека отказаться от самого себя, — сказала она наконец.       Мистер Мейсон не перебил её, и это было знаком продолжать.       Фрея опустила взгляд на раскрытую книгу, хотя почти не видела строк. Она помнила этот эпизод слишком хорошо: Джейн, стоящая перед выбором между чувством и собственным достоинством. Любимый человек, который предлагает ей счастье ценой внутреннего предательства. Мир, в котором у неё почти ничего нет, кроме права сказать «нет». — Джейн любит Рочестера, — продолжила она уже медленнее. — Но если бы она осталась тогда, то потеряла бы уважение к себе. Её всю жизнь пытались сделать удобной: сначала в доме тёти, потом в школе, потом в обществе, где бедная девушка без положения почти ничего не решает. И если бы она согласилась жить так, как предлагает Рочестер, пусть даже из любви, она снова позволила бы другому человеку определить, кем ей быть.       В кабинете постепенно стало тише. Даже за последними партами перестали перешёптываться, а Майк, до этого лениво крутивший ручку между пальцами, поднял голову от тетради. Дождь всё так же стучал по окнам, батареи негромко гудели под подоконниками, но на фоне этой привычной школьной жизни слова Фреи прозвучали слишком взросло и слишком серьёзно для обычного обсуждения книги.       Она почувствовала это и сразу пожалела, что сказала так много.       Мистер Мейсон смотрел на неё внимательно, но не с жалостью. Скорее с тем выражением лица, которое появляется у взрослых, когда они внезапно слышат в ответе ученика не просто знание текста, а что-то пережитое. — Вы считаете, что любовь без достоинства невозможна? — спросил он мягче, чем обычно.       Фрея чуть крепче сжала ручку. — Я думаю, любовь, которая требует от тебя стать меньше, чем ты есть, не спасает. Она просто красиво называется.       На этот раз тишина стала ещё плотнее. Фрея не любила такие моменты. Ей казалось, что воздух вокруг неё меняется, и люди начинают смотреть не на ответ, а на того, кто его произнёс.       Белла сидела рядом очень тихо.       Мистер Мейсон медленно кивнул. — Очень сильная мысль, мисс Риверс. И очень точная для понимания характера Джейн.       Фрея коротко кивнула и опустила глаза в тетрадь. До конца урока она почти не поднимала головы, делая вид, что внимательно записывает основные тезисы, хотя на самом деле просто ждала звонка.       После урока Белла догнала её в коридоре. Поток учеников медленно тянулся к лестнице, кто-то смеялся, кто-то жаловался на контрольную, из соседнего кабинета уже доносился голос учителя математики. Школа снова вернулась к обычному шуму, и от этого Фрее стало легче. — Это было нечестно, — сказала Белла, идя рядом.       Фрея посмотрела на неё. — Что именно?       Белла поправила сумку на плече и нахмурилась так серьёзно, что это выглядело почти забавно. — То, как ты рассуждаешь. Я сижу рядом и чувствую себя человеком, который прочитал только обложку. — Ты сама призналась, что не дочитала. — Я говорю о другом. — Белла на секунду замедлила шаг. — Ты говоришь так, будто правда понимаешь, о чём речь. Не как для урока.       Фрея отвела взгляд к окнам. За стеклом всё ещё шёл дождь; капли собирались в неровные дорожки и стекали вниз, размывая очертания парковки. Белла, сама того не понимая, снова подошла слишком близко. В её голосе не было давления, но иногда даже мягкое внимание ощущалось опасным. — Я просто много читаю, — сказала Фрея.       Белла посмотрела на неё ещё несколько секунд. Было видно, что она не совсем поверила, но решила не спорить. Это Фрея оценила. — В любом случае, — сказала Белла уже легче, — рядом с тобой я чувствую себя очень среднестатистической. — Белла, ты переехала в Форкс добровольно. Это уже делает тебя подозрительной личностью.       Белла рассмеялась громче, чем обычно, и несколько человек обернулись. Фрея неожиданно улыбнулась тоже. По-настоящему, без необходимости контролировать выражение лица. Это было непривычно, почти странно: смеяться в школьном коридоре из-за глупой фразы, не думая о том, что будет вечером, не просчитывая интонации, не оглядываясь на чьё-то настроение.

***

      Дом встретил её тишиной.       Не спокойной тишиной пустых комнат, где можно поставить чайник, сбросить обувь и позволить плечам расслабиться. Это была другая тишина — натянутая, осторожная, тяжёлая. Такая тишина бывает перед грозой, когда воздух становится слишком плотным и даже обычные звуки кажутся приглушёнными. Фрея почувствовала её сразу, едва открыла входную дверь.       На кухне горел свет, хотя до вечера было ещё далеко. В доме пахло кофе, сигаретным дымом и жареным луком. Телевизор в гостиной работал слишком громко, но никто его не смотрел. Этот лишний шум только подчёркивал напряжение, как будто дом пытался притвориться нормальным, но делал это неумело.       Мэй сидела за кухонным столом над тетрадью по математике. Её маленькие пальцы слишком крепко сжимали карандаш, а спина была неестественно прямой. Она всегда так сидела, когда нервничала: будто старалась занять как можно меньше места и одновременно выглядеть достаточно послушной, чтобы её не трогали.       Отчим стоял у раковины с кружкой кофе в руках.       Он был дома раньше обычного.       Фрея тихо закрыла дверь, стараясь не хлопнуть замком. Влажная куртка неприятно липла к плечам, спина устала от рюкзака, а в голове ещё держались обрывки школьного дня — голос мистера Мейсона, смех Беллы, дождь по окнам кабинета литературы. Всё это исчезло почти сразу, как только она увидела отчима.       Он даже не повернулся. — Ты опоздала.       Голос был ровным. Без злости. Без раздражения. И именно поэтому у Фреи внутри всё медленно сжалось. — На двадцать минут, — сказала она спокойно, снимая рюкзак. — Я вижу, считать ты умеешь.       Мэй опустила голову ниже, делая вид, что полностью занята примерами. Карандаш в её руке дрогнул и оставил на бумаге тёмную кривую линию.       Фрея поставила рюкзак у стены и заставила себя говорить обычным голосом. — Мы заходили в магазин. Мэй нужен был картон для проекта.       Отчим наконец повернулся. Его лицо выглядело усталым и совершенно обыкновенным. Если бы кто-то заглянул сейчас в окно, он увидел бы просто мужчину после работы: рубашка с закатанными рукавами, кружка кофе, немного раздражённый взгляд. Ничего такого, из-за чего следовало бы звонить в полицию или задавать вопросы. Фрея давно поняла, что страшные люди редко выглядят страшно каждую минуту. Большую часть времени они похожи на всех остальных. — Я говорил тебе ехать домой сразу после школы, — произнёс он. — Мэй нужен был проект. — А тебе нужен характер поменьше.       Фрея промолчала. Она знала, что любое слово сейчас может стать новым поводом. Даже правильное. Особенно правильное.       Отчим поставил кружку на стол. Звук был тихим, но Мэй вздрогнула. — Иди в комнату, — сказал он, не глядя на девочку.       Мэй подняла испуганные глаза. — Но я почти решила... — Сейчас.       Она быстро встала, прижимая тетрадь к груди. На пороге кухни Мэй оглянулась на Фрею, и в этом взгляде было столько страха, что Фрее захотелось сказать что-нибудь успокаивающее. Хотя бы улыбнуться. Хотя бы показать, что всё будет нормально.       Она не успела.       Мэй исчезла в коридоре, и через несколько секунд на лестнице послышались её быстрые шаги.       Фрея осталась на кухне одна с отчимом.       Свет лампы отражался в мокром стекле окна, за которым серел дождливый двор. На столе лежал пакет из магазина: молоко, хлеб, дешёвые хлопья, картон для проекта Мэй. Всё такое обычное, бытовое, почти мирное. От этого происходящее казалось ещё абсурднее. Словно насилие не должно было существовать рядом с пакетом молока и школьной тетрадью.       Отчим сделал шаг ближе. — Ты начинаешь забываться, Фрея.       Она стояла ровно, хотя тело уже готовилось к боли. Это было самое унизительное — не сами удары, а то, как быстро тело всё понимало. Сердце ускорялось, дыхание становилось осторожнее, мышцы спины напрягались заранее. Будто страх жил в ней отдельно и знал правила лучше, чем она сама. — Я просто задержалась, — сказала Фрея. — Нет. — Он покачал головой с почти наставническим сожалением. — Ты начинаешь думать, что можешь сама решать, когда тебе приходить домой, с кем разговаривать и сколько времени тратить на ерунду. — Проект Мэй не ерунда.       Едва слова сорвались с языка, Фрея поняла ошибку.       Лицо отчима почти не изменилось, но взгляд стал холоднее. — Вот об этом я и говорю.       Первый удар ремнём пришёлся по спине резко и горячо. Воздух мгновенно выбило из лёгких, и Фрея вцепилась пальцами в край стола, чтобы не согнуться слишком сильно. Ей удалось не вскрикнуть. Это было важно. Мэй была наверху. Мэй могла услышать. — Ты слишком много споришь, — сказал отчим тихо, будто продолжал обычный разговор.       Второй удар был сильнее. Боль полоснула ниже, отдаваясь в боку и под рёбрами. Фрея зажмурилась на секунду, но тут же заставила себя открыть глаза. Если он видел, что она уходит в себя, он злился ещё больше.       На столе рядом с её рукой лежал картон для проекта Мэй. Голубой, жёлтый и зелёный листы, аккуратно выбранные сестрой в магазине. Мэй долго сомневалась, потому что хотела сделать «самую красивую солнечную систему в классе». Фрея смотрела на эти листы и пыталась думать о них, а не о боли. О Юпитере из жёлтой бумаги. О кривых звёздах, которые Мэй наверняка вырежет слишком большими. О том, что завтра нужно помочь ей приклеить планеты ровно. — Думаешь, хорошие оценки делают тебя взрослой? — продолжал отчим. — Думаешь, если учителя тебя хвалят, ты можешь смотреть на меня свысока?       Фрея не смотрела на него свысока. Она почти никогда не смотрела на него прямо, если могла избежать этого. Но объяснять было бессмысленно. Его слова не были вопросами. Они были частью наказания.       Ещё один удар заставил её резко вдохнуть сквозь зубы. — Вот так, — сказал он уже тише. — Запоминай.       Когда всё закончилось, Фрея ещё несколько секунд стояла, держась за стол. Спина горела, под рёбрами тянуло от напряжения, а в голове стоял неприятный гул. Она дышала медленно, потому что глубокие вдохи отдавались болью.       Отчим снова взял кружку с кофе, словно вернулся к прерванному делу. — Иди к себе, — сказал он равнодушно. — И подумай над своим поведением.       Как будто речь шла о плохой оценке или невымытой посуде.       Фрея не ответила. Она знала, что голос сейчас может дрогнуть, а этого нельзя было допустить. Вместо этого она медленно взяла рюкзак и вышла из кухни.       Лестница в их доме была узкой, с тёмными деревянными перилами и старым ковровым покрытием на ступенях. Фрея поднималась осторожно, держась рукой за перила, стараясь двигаться ровно. Каждый шаг отдавался в спине горячей болью. На втором пролёте перед глазами вдруг поплыли мутные пятна.       Она остановилась.       Глупо.       Нужно было просто дойти до комнаты. Закрыть дверь. Проверить, не плачет ли Мэй. Потом умыться, переодеться и сделать вид, что ничего не произошло.       Она сделала ещё один шаг.       Мир качнулся.       На этот раз сильнее.       Фрея крепче схватилась за перила, но пальцы почему-то не удержались. На секунду всё вокруг стало странно медленным: тёмное дерево ступеней, пятно света из кухни, собственное рваное дыхание, тонкий голос Мэй сверху. — Фрея?       А потом пол исчез.       Удар пришёлся сначала в плечо, потом в бок, потом голова резко стукнулась о край ступени. Боль вспыхнула у виска так ярко, что перед глазами всё стало белым. Где-то совсем рядом испуганно вскрикнула Мэй. Фрея попыталась подняться, но тело не слушалось. По щеке потекло что-то тёплое.       Она успела подумать только о том, что кровь оставит пятна на ковре.       Потом звуки стали далёкими.

***

      Когда Фрея снова открыла глаза по-настоящему, вокруг пахло антисептиком.       Не домом.       Не кофе, сигаретами и мокрой одеждой.       Антисептиком, чистыми простынями, лекарствами и чем-то металлическим. Свет над головой был белым, ровным, слишком ярким после темноты. Где-то неподалёку тихо пищал аппарат, за стеной раздавались приглушённые голоса, по коридору проехала каталка с мягким скрипом колёс.       Больница.       Фрея поняла это не сразу. Сначала было только ощущение тяжёлой головы, сухости во рту и неприятной слабости во всём теле. Потом она попыталась повернуться, и боль над бровью резко напомнила о себе. — Осторожнее.       Голос прозвучал рядом. Низкий, спокойный, очень мягкий, но не сонный и не рассеянный. Голос человека, который привык, что его слушают не потому, что он давит, а потому что рядом с ним почему-то действительно хочется перестать сопротивляться.       Фрея медленно повернула голову.       Возле кушетки стоял доктор Каллен.       Она знала его, конечно. В Форксе все знали доктора Каллена. О нём говорили чаще, чем он, вероятно, заслуживал: слишком молодой для своего положения, слишком красивый для маленькой городской больницы, слишком вежливый, слишком спокойный, слишком похожий на человека, которого случайно поместили не в ту реальность. Фрея видела его несколько раз издалека — в городе, возле больницы, иногда на школьных мероприятиях, где он появлялся как отец приёмных детей Калленов. Но видеть его вот так, близко, было совершенно иначе.       Он стоял рядом в белом халате, и в этом стерильном больничном свете его лицо казалось почти неправдоподобно бледным. Светлые волосы были аккуратно уложены, движения — сдержанные и точные. В нём не было суеты. Никакой лишней тревоги, никакого раздражения, никакой усталой грубости, с которой иногда разговаривали врачи в конце длинной смены.       Он смотрел на неё внимательно, но не так, как смотрят люди, желающие вытянуть правду. Скорее так, будто уже видел достаточно, чтобы понимать: торопиться нельзя. — Фрея Риверс? — уточнил он, хотя наверняка уже знал имя из карты.       Она попыталась кивнуть, но тут же поморщилась. — Лучше словами, — мягко сказал он. — Головой пока не двигаем. — Да, — хрипло ответила Фрея. — Я доктор Каллен. Вы ударились головой при падении с лестницы. У вас рассечение над бровью, ушиб плеча и, возможно, лёгкое сотрясение. Сейчас я осмотрю рану и проверю реакцию зрачков. Хорошо?       Фрея не сразу поняла, что он ждёт ответа.       Он спрашивал.       Не просто предупреждал.       Не брал за подбородок без разрешения, не поворачивал её голову, не говорил раздражённо «сидите спокойно». Он действительно ждал, пока она согласится.       Эта мелочь почему-то выбила её сильнее, чем яркий свет и боль. — Хорошо, — сказала она.       Доктор Каллен чуть кивнул и наклонился ближе. Его руки были в перчатках, движения — осторожными и уверенными. Когда он направил маленький фонарик ей в глаза, Фрея непроизвольно напряглась, но он заметил это сразу. — Свет будет неприятным, но недолго, — сказал он ровно. — Постарайтесь смотреть прямо на меня.       Фрея попыталась сосредоточиться на его лице. Это оказалось труднее, чем она думала. Не потому что он был красивым, хотя он был. Красота доктора Каллена не была обычной привлекательностью. В ней было что-то почти пугающе правильное, слишком выверенное для живого человека. Но гораздо сильнее действовало другое — его спокойствие.       Рядом с ним пространство будто становилось тише. — Тошнота есть? — спросил он, убирая фонарик. — Немного. — Головокружение? — Когда пытаюсь двигаться. — Сознание теряли?       Фрея попыталась собрать воспоминания в правильном порядке. Ступени, голос Мэй, кровь на щеке, потом куски звуков, отчимов голос, машина, больничный потолок. — Не знаю. Наверное.       Доктор Каллен записал что-то в карту. — Боль по шкале от одного до десяти? — Где именно?       Он поднял на неё взгляд, и в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на слабое удивление. — Начнём с головы. — Шесть. — А если честно?       Фрея посмотрела на него.       Он произнёс это без укоризны. Спокойно, почти мягко. Но так, будто уже понял: она уменьшила цифру автоматически. — Семь, — сказала она после паузы. — Спасибо. Так полезнее. Он осмотрел рану над бровью, осторожно убрал с кожи засохшую кровь и что-то сказал медсестре, стоявшей у столика с инструментами. Фрея старалась не смотреть на иглу, на металлический лоток, на стерильные салфетки. Больница была слишком чистой. Слишком яркой. В таких местах сложно прятать некрасивые вещи: синяки, страх, ложь. — Как вы упали? — спросил доктор Каллен, продолжая работать с раной.       Вопрос прозвучал почти буднично.       Фрея была готова. — Закружилась голова на лестнице. Я поскользнулась. — До этого голова уже кружилась? — Немного. — Вы ели сегодня?       Фрея открыла рот, чтобы ответить «да», но почему-то не смогла сказать это достаточно быстро.       Доктор Каллен заметил.       Конечно, заметил. — Фрея? — Кофе утром. И немного в школе. — Немного чего? — Еды.       Он посмотрел на неё внимательнее. — Это очень неопределённая медицинская категория.       Фрея едва заметно усмехнулась, хотя от движения боль над бровью тут же усилилась. — Картошка фри. Кажется. — Кажется? — В школьной столовой сложно быть уверенной, что именно ты ешь.       На этот раз он улыбнулся. Совсем слабо, но по-настоящему. Эта улыбка странно изменила его лицо: холодная правильность стала мягче, человечнее. — В этом я вынужден вам поверить.       Медсестра подготовила обезболивающее, и доктор Каллен повернулся к Фрее чуть боком. — Я сделаю местную анестезию, потом наложу несколько швов. Рана небольшая, но глубокая. Шрам будет минимальным, если всё хорошо заживёт.       Фрея кивнула бы, если бы он сам не запретил двигать головой. — Хорошо.       Он снова остановился на секунду. — Вы не обязаны смотреть. Можете закрыть глаза. — Я лучше буду знать, что происходит. — Тогда я буду говорить.       Он сказал это так просто, что Фрея на мгновение не нашлась с ответом.       И он действительно говорил. Спокойно объяснял каждое действие, прежде чем сделать его. Предупреждал о неприятных ощущениях. Не сюсюкал, не обращался с ней как с ребёнком, не делал вид, что всё это пустяк. От этого становилось легче.       Когда игла вошла в кожу возле раны, Фрея всё равно вздрогнула. Доктор Каллен заметил, но ничего не сказал. Просто сделал паузу, давая ей несколько секунд. — Дышите медленнее, — тихо произнёс он. — Вы задерживаете дыхание.       Фрея раздражённо выдохнула. — У вас профессиональная привычка замечать всё неприятное? — Скорее всё важное. — Неприятное обычно входит в комплект.       Он снова улыбнулся, уже заметнее. — Вы часто так отвечаете врачам? — Только когда они задают много вопросов. — Значит, мне повезло.       Его голос был ровным, но в нём слышалась сухая мягкая ирония. Не насмешка. Не попытка поставить её на место. Просто спокойная игра в ответ, которую он неожиданно принял.       Фрея не хотела признавать, но это немного расслабляло.       Он начал накладывать швы. Фрея чувствовала давление, лёгкое натяжение кожи, но боли почти не было. Она смотрела в сторону, на шкаф у стены, где стояли упаковки перчаток, бутылочки с растворами и аккуратно сложенные бинты. За матовым стеклом двери двигались тени. Больница жила своей ночной, приглушённой жизнью: шаги, голоса, звон телефона на посту медсестры, далёкий плач ребёнка. — В вашей сумке была книга, — сказал доктор Каллен через несколько минут, не отрываясь от работы.       Фрея медленно перевела на него взгляд. — Вы теперь ещё и сумки пациентов проверяете? — Нет. Она выпала, когда вас привезли. Я поднял её до того, как она оказалась на полу в коридоре. — Какая именно? — «Джейн Эйр».       Фрея моргнула. — Для школы. — Слишком потрёпанный экземпляр для книги, которую читают только по школьной программе.       Она замолчала.       Он заметил это тоже, но не стал сразу заполнять паузу. — Хорошая книга, — сказал он спустя несколько секунд. — Не самая утешительная. — Не всякая честная книга должна утешать.       Фрея посмотрела на него внимательнее.       Ответ был слишком точным. Не дежурным. Не из тех фраз, которые взрослые произносят, чтобы поддержать разговор с подростком. — Вы её читали? — спросила она. — Давно. И несколько раз. — Несколько раз? — Некоторые книги меняются вместе с читателем.       Фрея невольно задумалась. Ей нравились такие формулировки. Простые, но не пустые. — Или читатель наконец становится достаточно несчастным, чтобы понять, о чём книга на самом деле.       Доктор Каллен поднял на неё взгляд.       На этот раз удивление в его лице было заметнее, хотя он быстро его спрятал. — Довольно мрачное замечание. — Зато честное. — Честность не всегда обязана быть мрачной. — Но чаще всего она именно такая.       Он сделал последний стежок и некоторое время молчал, обрабатывая рану. Фрея почувствовала, что он не просто слушает её слова. Он их запоминает. Это было непривычно и немного опасно. — Вы любите литературу? — спросил он. — И историю. — Почему историю?       Фрея хотела ответить привычно: потому что интересно, потому что нравится, потому что хорошо получается. Но после разговора о «Джейн Эйр» банальные ответы казались почти оскорбительными. — Потому что люди не меняются, — сказала она наконец. — Меняются костюмы, законы, оружие, способы оправдывать жестокость. А сами люди почти нет.       Доктор Каллен замер буквально на долю секунды.       Если бы Фрея не смотрела так внимательно, она бы не заметила. — Очень взрослый взгляд, — произнёс он мягко.       Она сразу отвернулась. — Не люблю эту фразу. — Почему? — Обычно её говорят детям, которым слишком рано пришлось стать удобными для взрослых. Повисла пауза.       Фрея пожалела об этом почти сразу. Слишком много. Опять слишком много.       Доктор Каллен не ответил сразу. Он аккуратно наклеил пластырь над её бровью, снял перчатки и только потом заговорил: — Тогда я скажу иначе. Это внимательный взгляд.       В этом было что-то неожиданное.       Он не стал спорить. Не стал объяснять ей, что она слишком молода для таких мыслей. Не стал улыбаться снисходительно. Просто изменил формулировку, потому что услышал, что первая ей не понравилась.       Фрея не знала, что с этим делать.       В палату вошла медсестра и тихо сказала, что рентген готов. Доктор Каллен кивнул, взял снимки и на несколько минут вышел. Когда дверь закрылась, Фрея наконец позволила себе осторожно выдохнуть.       Спина всё ещё горела под одеждой, и она старалась не двигаться лишний раз. Боль над бровью стала тупой и тяжёлой. В голове неприятно шумело.       Но хуже всего было другое.       Ей было спокойно.       Не полностью. Не по-настоящему. Но в этой стерильной палате, под белым светом, после разговора с человеком, который почему-то спрашивал разрешения перед каждым прикосновением, Фрея впервые за день почувствовала, что может не держать плечи так напряжённо.       Это было опасное чувство. К хорошему быстро привыкаешь. А потом его у тебя забирают.       Доктор Каллен вернулся через несколько минут со снимками и картой в руках. Его лицо было серьёзным, но не тревожным. — Переломов нет, — сказал он, подходя ближе. — Это хорошая новость. — Отлично. Тогда я могу идти?       Он посмотрел на неё так, будто уже ожидал именно этого вопроса. — Нет.       Фрея медленно села прямее, но тут же пожалела об этом: голова неприятно закружилась. — Мне нужно домой. — Вам нужно остаться под наблюдением минимум до утра, — спокойно сказал он. — Возможно, на сутки. Учитывая падение, потерю ориентации, тошноту и головокружение, я не отпущу вас сейчас.       Фрея почувствовала, как всё внутри резко напряглось. — Доктор Каллен, я не могу остаться. — Можете. — Нет, не могу.       Он поставил карту на столик возле кушетки и посмотрел на неё уже строже. Не грубо. Не холодно. Просто твёрдо. — Фрея, сейчас вопрос не в удобстве. У вас травма головы. В ближайшие часы важно наблюдать за состоянием: сонливостью, рвотой, спутанностью сознания, реакцией зрачков. Это не рекомендация, которую можно проигнорировать. — У меня дома сестра. — Сколько ей лет?       Фрея сжала пальцы на краю простыни. — Восемь.       Выражение его лица изменилось совсем немного, но она заметила. — С ней сейчас взрослые?       Фрея посмотрела в сторону. — Да.       Технически это была правда.       Самый отвратительный вид лжи.       Доктор Каллен не стал сразу давить, но его взгляд стал внимательнее. — Вам уже дали обезболивающее. Вы с трудом сидите и едва не потеряли сознание после попытки подняться. Я понимаю, что вы беспокоитесь о сестре, но сейчас вы не сможете помочь ей, если сами потеряете сознание по дороге. — Вы не понимаете, — сказала Фрея резче, чем собиралась.       Он помолчал. — Тогда объясните.       Она посмотрела на него.       В этом и была проблема. Он говорил так, будто объяснить действительно можно. Будто мир устроен разумно: если есть причина, её можно назвать; если есть опасность, её можно устранить; если есть боль, её можно лечить.       Фрея почти завидовала людям, которые могли так жить. — Я просто не люблю больницы, — сказала она.       Доктор Каллен не поверил.       Она увидела это сразу.       Но он не разоблачил её. Не стал говорить: «Вы врёте». Не стал вызывать социального работника, не стал задавать вопросы, от которых сердце провалилось бы куда-то вниз.       Он только тихо сказал: — Большинство людей не любит больницы. Но не все пытаются спорить с врачом после падения с лестницы.       Фрея сжала губы. — Я не пытаюсь спорить. — Вы именно это и делаете. — Значит, у меня получается?       В его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку, но голос остался серьёзным. — Не настолько хорошо, чтобы я вас отпустил.       Фрея отвернулась.       За окном палаты темнело. Дождь размывал стекло, больничные лампы отражались в нём бледными прямоугольниками. Где-то в коридоре медсестра негромко разговаривала с пожилым пациентом. Всё было слишком спокойно. Слишком чуждо её обычной жизни. — Я позабочусь, чтобы вашей семье сообщили, что вы остаётесь под наблюдением, — сказал доктор Каллен. — И чтобы с вашей сестрой всё было в порядке.       Фрея резко повернула к нему голову и тут же поморщилась от боли. — Не нужно.       Он заметил реакцию.       Конечно, заметил. — Почему? — Потому что не нужно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Доктор Каллен некоторое время смотрел на неё. В его лице не было подозрительности в грубом смысле. Скорее осторожное понимание того, что перед ним закрытая дверь, за которой что-то есть. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пока не будем делать ничего, что вас пугает. Но вы остаётесь.       Фрея хотела возразить, но сил на новый спор внезапно не осталось.       Он поправил что-то в карте, затем снова посмотрел на неё. — Постарайтесь отдохнуть. Я зайду позже.       Когда он вышел, Фрея осталась одна в палате.       И сразу поняла, что отдыхать не будет.

***

      К вечеру больница стала тише.       Днём в коридорах было больше голосов, шагов, хлопающих дверей, звонков телефонов и случайных разговоров. К вечеру всё это словно отступило куда-то дальше. Свет над кроватью стал казаться мягче, за окном окончательно стемнело, и дождь больше не был виден — только слышен, как постоянное шуршание по стеклу.       Фрея лежала на спине и смотрела в потолок.       Она пыталась думать рационально.       Это всегда помогало.       Факты: она в больнице. Доктор Каллен хочет оставить её до утра. Дома Мэй. Отчим знает, что она в больнице. Если она не вернётся, он разозлится. Если он разозлится, достанется либо ей потом, либо Мэй сейчас. Мать, скорее всего, будет говорить, что доктору виднее, но при этом смотреть на Фрею так, будто именно она создала проблему.       Вывод: нужно уйти. Никакой трагедии. Никакого героизма. Просто уйти.       Голова болела, но не так сильно, как раньше. Обезболивающее притупило боль до тяжёлого давления над глазом. Спина всё ещё ныла, но к этой боли Фрея привыкла лучше, чем к больничной тишине. Она осторожно села, переждала головокружение и медленно опустила ноги на пол.       Холодный линолеум неприятно коснулся ступней.       На стуле рядом лежала её одежда. Куртка, джинсы, свитер. Рюкзак стоял у тумбочки. Всё выглядело почти мирно, если не считать больничного браслета на её запястье и повязки над бровью.       Фрея переодевалась медленно, стараясь не делать резких движений. Каждый раз, когда ткань касалась спины, приходилось стискивать зубы. В зеркале над раковиной она увидела своё лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, с аккуратной повязкой над бровью. Серо-зелёные глаза казались слишком большими на осунувшемся лице.       Она выглядела так, будто ей действительно нужно остаться в больнице.       Тем хуже.       Фрея накинула куртку, взяла рюкзак и осторожно приоткрыла дверь палаты.       Коридор был полутёмным, освещённым только длинными полосами потолочных ламп. На посту медсестры кто-то разговаривал по телефону, вдалеке пищал аппарат, за одной из дверей тихо кашлял пациент. Больница ночью была похожа на отдельный мир: стерильный, приглушённый, живущий по своим правилам.       Фрея вышла в коридор.       Каждый шаг отдавался в голове неприятной пульсацией. Она держалась ближе к стене, делая вид, что идёт уверенно. Главное — дойти до выхода. Если кто-то спросит, она скажет, что идёт в туалет. Или к автомату. Или что ей разрешили.       Люди верят уверенным интонациям.       Фрея знала это слишком хорошо.       Она почти дошла до поворота, когда из-за угла вышел доктор Каллен.       Они столкнулись не физически, но настолько внезапно, что Фрея резко остановилась и едва не потеряла равновесие. Он оказался перед ней слишком тихо, словно появился из воздуха. В руках у него была папка с документами, белый халат был расстёгнут, а лицо сохраняло то самое спокойствие, которое теперь показалось ей почти опасным.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.       Потом доктор Каллен медленно перевёл взгляд с её куртки на рюкзак в руке. — Вы далеко собрались? — спросил он.       В его голосе не было злости.       Это почему-то только ухудшало положение.       Фрея выпрямилась, насколько позволяла боль. — Домой. — В таком состоянии? — Я умею ходить. — Я заметил. Правда, пока не очень убедительно.       Она сжала пальцы на лямке рюкзака. — Доктор Каллен, я не могу здесь остаться. — Вы уже говорили. — Значит, вы должны понять.       Он сделал шаг ближе, но остановился на достаточном расстоянии, чтобы не загнать её в угол. Фрея заметила это не сразу, а когда заметила, внутри что-то неприятно дрогнуло. Он всё время оставлял ей пространство. Даже сейчас. — Я понимаю, что вы очень хотите уйти, — сказал он спокойно. — Но это не значит, что я позволю вам навредить себе. — Это моя голова. — Сейчас это моя ответственность.       Фрея усмехнулась без веселья. — Удобная фраза. — Медицинская. — Это не делает её менее удобной.       Доктор Каллен некоторое время смотрел на неё молча. В коридоре за его спиной мерцал холодный свет, где-то вдали хлопнула дверь, но рядом с ним всё равно казалось тише, чем должно было быть. — Фрея, — сказал он наконец, и впервые её имя в его голосе прозвучало не как строка из карты, а как обращение к человеку. — Вы едва стоите на ногах. — Стою же. — Упрямство не является признаком хорошего самочувствия. — Зато помогает выживать.       Фраза вырвалась раньше, чем она успела её остановить.       Он услышал.       Конечно, услышал.       Его лицо не изменилось резко, но взгляд стал глубже и внимательнее.       Фрея сразу отвела глаза. — Я провожу вас обратно в палату, — сказал он. — Я не пойду. — Пойдёте.       Голос остался мягким, но в нём появилась сталь. Не угроза. Не давление ради власти. Просто уверенность человека, который не собирается уступать там, где уступить было бы вредно.       Фрея подняла на него взгляд.       В другой ситуации она бы, возможно, испугалась такого тона. Но в нём не было жестокости. Это сбивало с толку больше всего.       Доктор Каллен протянул руку. — Рюкзак. — Что? — Вы отдадите мне рюкзак, потому что сейчас вам не стоит нести лишний вес. Потом мы вернёмся в палату, вы сядете, и мы поговорим о том, что заставило вас решить, будто побег из больницы с травмой головы — разумный план.       Фрея посмотрела на его руку, потом на лицо. — Вы всегда такой властный? — Только когда пациенты пытаются сбежать. — Значит, мне повезло увидеть редкую сторону вашей личности. — Боюсь, вы сами её спровоцировали.       Он произнёс это с такой спокойной сухостью, что Фрея неожиданно почувствовала желание рассмеяться. Это было совершенно неуместно, учитывая ситуацию, но, может быть, именно поэтому и появилось.       Она не отдала рюкзак.       Тогда доктор Каллен сделал шаг ближе и аккуратно, без рывка, взял его за лямку. Его пальцы случайно коснулись её руки через ткань рукава. Прикосновение было лёгким, но Фрея всё равно напряглась всем телом.       Он заметил мгновенно.       И сразу убрал руку. — Простите, — тихо сказал он.       Фрея застыла.       Люди редко извинялись за прикосновения. Обычно они говорили: «Не дёргайся». Или: «Что с тобой не так?». Или вообще ничего.       Несколько секунд она не знала, куда деть взгляд. — Всё нормально, — произнесла она автоматически.       Доктор Каллен смотрел на неё так, будто эта фраза сама по себе была симптомом. — Пойдёмте, — сказал он мягче.       На этот раз она пошла. Не потому что согласилась. Просто спорить вдруг стало слишком трудно.       Он шёл рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы подхватить, если она снова пошатнётся. Фрея ненавидела, что это замечает. Ненавидела ещё сильнее, что какая-то маленькая часть её чувствует от этого облегчение.       В палате он поставил рюкзак на стул и подождал, пока она сядет на кровать. Фрея села медленно, стараясь не морщиться, но, судя по его взгляду, получилось плохо. — Головокружение усилилось? — спросил он. — Нет.       Он молчал.       Фрея раздражённо выдохнула. — Немного. — Спасибо. — За что? — За то, что второй ответ был честнее.       Она отвернулась к окну. В стекле отражалась палата: белая кровать, тумбочка, стул с её курткой, доктор Каллен у двери. Всё выглядело слишком чистым, слишком правильным. Как будто её жизнь случайно занесли в место, где ей не положено быть.       Доктор Каллен подошёл к столу, но не сел. Он оставался стоять, сохраняя между ними расстояние. — Кто ждёт вас дома, Фрея?       Она напряглась. — Я уже сказала. Сестра. — Только сестра?       Вопрос был тихим, но в нём не было случайности.       Фрея медленно повернула к нему голову. — Если вы хотите спросить что-то конкретное, спрашивайте.       Он не отвёл взгляд. — Я хочу понять, почему девушка с возможным сотрясением боится остаться в больнице больше, чем вернуться домой.       Воздух в палате будто стал плотнее.       Фрея почувствовала, как внутри поднимается привычная защита: резкая, холодная, почти злая. Она всегда приходила быстрее, чем страх. Так было проще. — Вы всех пациентов допрашиваете? — Только тех, кто пытается уйти из-под наблюдения, едва держась на ногах. — Очень избирательный подход. — Врачебный опыт.       Фрея хотела ответить резко, но внезапно устала. Не физически даже, хотя тело болело почти везде. Устала от слов, от лжи, от необходимости всё время держать оборону.       Она опустила взгляд на свои руки. Больничный браслет на запястье казался чужим и нелепым. — Мне нельзя оставаться вне дома, — сказала она наконец.       Доктор Каллен не перебил.       И это почему-то заставило её продолжить, хотя она не собиралась. — Там Мэй. Если я не вернусь, ей будет страшно. — Вы можете позвонить ей.       Фрея усмехнулась. — Ей восемь. Она не решает, кому брать трубку.       Он молчал несколько секунд. — А ваша мать?       Фрея почувствовала, как губы сами складываются в привычную вежливую линию. — Мама считает, что я драматизирую.       Доктор Каллен смотрел на неё очень внимательно. Слишком внимательно. — А вы драматизируете?       Фрея подняла глаза.       Вопрос мог прозвучать жестоко, если бы его задал кто-то другой. Но он спросил иначе. Без обвинения. Будто давал ей возможность самой выбрать ответ.       И это было почти хуже. — Обычно нет, — сказала она.       Тишина после этих слов длилась долго.       Доктор Каллен не стал спрашивать сразу. Не стал давить. Не стал говорить, что она может довериться. Фрея была благодарна ему за это больше, чем хотела признавать. — Я не буду заставлять вас говорить, — произнёс он наконец. — Но я должен убедиться, что вам безопасно возвращаться домой.       Фрея тихо рассмеялась.       Смех вышел неправильным, безрадостным. — Безопасно? Доктор Каллен, вы правда думаете, что у большинства людей дома безопасно?       В его глазах мелькнула тень. Очень короткая, почти незаметная. — Я думаю, что у людей должно быть хотя бы одно место, где они могут не бояться.       Фрея отвернулась.       Слова оказались слишком мягкими для такой поздней палаты, слишком невозможными для её жизни. Одно место, где можно не бояться. Она попыталась представить такое место и не смогла. Даже школа была просто передышкой. Даже комната — не убежищем, а только временно закрытой дверью. — Красиво звучит, — сказала она тихо. — Почти как литература. — Иногда литература говорит правду раньше, чем люди готовы её услышать.       Фрея посмотрела на него снова.       Он стоял у стола, спокойный, собранный, сдержанный. В больничном свете его лицо казалось почти лишённым усталости, но в глазах была такая внимательность, от которой хотелось одновременно спрятаться и остаться. — Вы странный врач, — сказала она. — Мне говорили. — Вы сейчас меня копируете? — Возможно.       Она не удержалась и слабо улыбнулась. Улыбка вышла маленькой, болезненной из-за швов, но всё равно настоящей.       Доктор Каллен заметил, но не прокомментировал. За это она тоже была благодарна. — Давайте заключим сделку, — сказал он. — Вы остаётесь до утра. Я лично проверю ваше состояние ночью и утром. Если показатели будут стабильными, мы обсудим выписку. — Обсудим? — Именно. — Это значит, что вы всё равно решите сами. — Это значит, что я выслушаю ваши аргументы и, если они не будут угрожать вашему здоровью, приму их во внимание.       Фрея прищурилась. — Вы умеете звучать вежливо даже когда командуете. — Полезный навык. — Раздражающий. — Тоже возможно.       На этот раз в его голосе отчётливо прозвучала улыбка.       Фрея устало откинулась на подушку. Голова снова тяжело пульсировала, а после неудачной попытки побега силы будто вытекли из неё окончательно. — Хорошо, — сказала она. — До утра.       Доктор Каллен кивнул так, будто это была маленькая победа, но не стал выглядеть довольным. Просто подошёл ближе, проверил капельницу, посмотрел на монитор и поправил край одеяла так осторожно, что Фрея почти не почувствовала движения. — Отдыхайте, Фрея.       Она закрыла глаза, но всё ещё слышала, как он направился к двери. — Доктор Каллен?       Шаги остановились. — Да?       Она не знала, зачем позвала его. Слова появились раньше мысли.       Фрея открыла глаза и посмотрела на него. — Вы правда прочитали «Джейн Эйр» несколько раз?       Его лицо смягчилось. — Правда. — И она вам не надоела? — Нет, — ответил он после короткой паузы. — Хорошие книги не надоедают. Они просто начинают задавать другие вопросы.       Фрея долго смотрела на него, потом медленно кивнула. — Тогда, наверное, это действительно хорошая книга. — Несомненно.       Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Фрея осталась одна.       За окном шёл дождь. В палате пахло лекарствами и чистым бельём. Боль в голове стала глухой, далёкой, а спина ныла под тканью больничной рубашки. Дом был где-то там, за мокрыми дорогами, за тёмными деревьями, за стеклом, по которому стекали капли.       Впервые за долгое время он казался не рядом.       Не внутри неё.       А где-то далеко.       Фрея повернула голову на подушке и посмотрела на дверь, за которой исчез доктор Каллен. Ей не хотелось доверять ему. Доверие было опасной роскошью. Люди, которым веришь, получают слишком много власти.       Но он спрашивал разрешения перед прикосновением. Он слышал, когда она врала. И почему-то не спешил использовать это против неё.       Эта мысль была последней, прежде чем сон всё-таки утянул её вниз — не в кухню из прошлого, не к ремню и жёлтой лампе, а в тяжёлую больничную темноту, где дождь за окном звучал почти спокойно.