Prism of Contract

Утро среды ворвалось в квартиру не с мягким светом, а с резким, надрывным звонком мобильного телефона. Хисын, который заснул лишь под утро, судорожно завозился под одеялом, нащупывая вибрирующий аппарат на прикроватной тумбочке. На экране светилось имя Минхо. Внутри парня мгновенно вспыхнула и затрепетала та самая робкая надежда. «Он поговорил с директором. Он нашел лазейку», — пронеслось в голове. Он быстро нажал на кнопку ответа и прижал трубку к уху. — Да, хён? Ты узнал что-нибудь? — Хисын-а, забудь всё, о чем мы говорили ночью, — голос Минхо в трубке звучал не просто уставшим, он был наэлектризован паникой. На заднем плане слышался какой-то шум, хлопки дверей и громкие голоса. — Ситуация изменилась. Полчаса назад совет директоров совместно с «Ace Entertainment» принял экстренное решение. — О чем ты? — Хисын сел на кровати, чувствуя, как внутри всё начинает медленно холодеть. — Твиттер и инстаграм буквально разрывает после вашего пятничного эфира. Фан-база выросла в геометрической прогрессии за выходные. Спонсоры дорамы — бренд ювелирных украшений выставили жесткое требование: ковать железо, пока горячо. Сегодня в два часа дня устраивают незапланированный, экстренный фансайн. Хисын на секунду перестал дышать. — Фансайн? Сейчас? Но у нас ведь даже первая половина съемок не закончена! Что мы там будем делать? — Играть, Хисын. Играть так, как никогда в жизни, — Минхо тяжело вздохнул, и в его голосе послышалась искренняя жалость. — Никаких поблажек не будет. Директор прямо сказал: если этот фансайн пройдет идеально, они подумают о том, чтобы расселить вас после окончания съемок. Но сегодня... сегодня вы должны дать фанатам абсолютно всё, что они хотят. Полный контакт, взгляды, прикосновения, парные кольца. Фан-сервис высшего уровня. Машина будет у вашего подъезда через сорок минут. Будь готов. Трубка отозвалась короткими гудками. Хисын медленно опустил руку с телефоном на одеяло. Надежда, которая согревала его последние часы, была безжалостно раздавлена медиа-машиной, которой было плевать на его чувства, его принципы и его внутренний надлом. Ему не просто не дали сбежать — его бросали прямо в эпицентр этого глянцевого безумия. Когда он вышел в гостиную, Чонсон уже стоял у панорамного окна, полностью одетый в черный дизайнерский костюм, который ему привезли со съемочной площадки. Он держал в руке стакан с ледяной водой и молча смотрел на город. Услышав шаги старшего, Чонсон медленно повернул голову. В его глазах не было вчерашней злости. Только холодное, собранное выражение лица человека, который принял неизбежное. — Ты слышал? — тихо спросил Хисын, останавливаясь в паре метров. — Да, — Чонсон сделал глоток воды и поставил стакан на столик. — Мой менеджер тоже звонил. Шоу продолжается, хён. Собирайся. Сегодня нам придется выложиться на полную, хочешь ты этого или нет. Торговый центр в районе COEX, где выделили закрытый атриум для проведения фансайна, напоминал осажденную крепость. Несмотря на то что мероприятие объявили всего несколько часов назад, пространство вокруг сцены было забито тысячами девушек с плакатами, огромными профессиональными камерами с длиннофокусными объективами и смартфонами наготове. В воздухе стоял сплошной, оглушительный гул, от которого у Хисына сразу же заломило в висках. За кулисами, за временными ширмами, стилисты работали в бешеном темпе. На Хисына надели шелковую темно-синюю рубашку с глубоким вырезом, который открывал ту самую серебряную цепочку, и строгие черные брюки. Чонсона одели в похожем стиле, но в изумрудных тонах. Их образы идеально перекликались, создавая картинку единого целого. — Так, парни, слушайте меня сюда, — к ним подбежал главный пиар-менеджер проекта. — На столе будут лежать ободки, игрушки, которые вам будут дарить фанаты. Надевайте всё, что просят. Но главное — вы сидите рядом. Между вашими стульями не должно быть зазора. Чонсон, периодически поправляй Хисыну волосы, шепчи что-нибудь ему на ухо, чтобы камеры ловили эти моменты. Хисын, твоя задача — смущаться, улыбаться и принимать его заботу. Помните: сегодня вы — идеальная влюбленная пара. Фанатам нужен контент. Дайте им его. Хисын посмотрел на свое отражение в зеркале. Грим скрыл бледность и синяки от недосыпа, но внутри него всё дрожало от подступающей паники. Он чувствовал себя гладиатором, которого выталкивают на арену к голодным львам. Чонсон подошел со спины. Его ладонь, теплая и уверенная, легла на плечо Хисына, слегка сжав его через тонкую ткань рубашки. — Смотри на меня, хён, — негромко, но твердо сказал Чонсон, заставляя того встретиться с ним взглядом в зеркале. — Не смотри на толпу. Направляй всё внимание на меня. Если почувствуешь, что тебя накрывает — просто сожми мою руку под столом. Я вытащу нас. Понял? Хисын медленно кивнул. В этот момент, среди общего хаоса и криков за ширмой, Чонсон снова стал его единственной точкой опоры. Человек, которого он боялся и пытался игнорировать, сейчас был единственным, кто понимал весь ужас его положения. — Выход через три, две, одна... Пошли! — скомандовал координатор. Ширма раздвинулась, и они шагнули на сцену. Атриум торгового центра буквально взорвался. Этот звук невозможно было сравнить ни с чем — тысячи голосов слились в один оглушительный, восторженный крик, от которого задрожали стекла под потолком. Вспышки сотен камер слились в сплошную стену белого света. Чонсон сразу же взял Хисына за руку, переплетая их пальцы на виду у всей толпы. Этот простой жест вызвал новую волну ультразвукового визга. Чонсон уверенно повел старшего к длинному столу, украшенному цветами, и они сели на свои места — так близко, что их плечи и бедра оказались плотно прижаты друг к другу. Хисын заставил себя поднять голову и улыбнуться в объективы. Цирк, о котором предупреждал Чонсон, начался. И пути назад больше не было. Перед столом мгновенно выстроилась бесконечная очередь. Фанатам давали всего по минуте на общение с каждым актером, и пиар-машина работала с точностью швейцарских часов. Каждое движение, каждый вздох фиксировались десятками профессиональных объективов «мастер-ним» — преданных фансайтеров, которые ловили малейшие нюансы взаимодействия. Хисын чувствовал, как его лицо начинает неметь от натянутой, фальшивой улыбки. Он подписывал открытки, принимал альбомы, кивал и вежливо благодарил, но его мысли были сосредоточены исключительно на левой стороне своего тела. Там, где Пак Чонсон сидел так близко, что Хисын чувствовал каждое его движение. Чонсон работал безупречно. Он легко подхватывал подарки, шутил с фанатками, но ни на секунду не забывал о своей главной задаче. — Чонсон-а! Хисын-и! Наденьте это, пожалуйста! — умоляюще попросила молодая девушка, протягивая через стол два мягких ободка: один с пушистыми кошачьими ушками, другой — с лисьими. — Конечно, — Чонсон мягко улыбнулся, забирая ободки. Вместо того чтобы просто надеть свой, он повернулся всем корпусом к Хисыну. Толпа в зале тут же затаила дыхание, а операторы начали судорожно щелкать затворами. Чонсон аккуратно, стараясь не испортить укладку, завел руки за голову Хисына и надел на него лисьи ушки. Его пальцы на секунду задержались на пушистых волосах старшего, легонько задев кончик уха. Хисын инстинктивно вздрогнул, его глаза расширились, а к щекам прилил вполне настоящий, живой румянец от неожиданной близости чужого лица. — Тебе идет, хён, — негромко, так, чтобы слышал только Хисын, произнес Чонсон. В его глазах промелькнула едва заметная смешинка, смешанная с одобрением — Хисын выдал именно ту реакцию смущения, которую ждала толпа. Зал атриума отозвался таким оглушительным писком, что Хисыну показалось, будто у него лопнут барабанные перепонки. Чонсон тем временем расслабленно водрузил себе на голову кошачьи уши и вернулся к подписанию плакатов, как ни в чем не бывало. К концу второго часа фансайна Хисын почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Яркий свет софитов, духота от огромного скопления людей и непрекращающийся ультразвуковой гул выжали его досуха. Пальцы, сжимающие маркер, начали заметно подрагивать. Очередная фанатка как раз переходила от Чонсона к Хисыну. В этот момент Чонсон, не переставая улыбаться камере на дальнем фланге, незаметно опустил руку под стол. Его длинные, теплые пальцы нашли ладонь Хисына, покоящуюся на его колене, и крепко, уверенно сжали её. Хисын замер. Он вспомнил слова младшего в гримерке: «Если почувствуешь, что тебя накрывает — просто сожми мою руку под столом. Я вытащу нас». Это не было частью сценария. Под столом их никто не видел, плотная скатерть, украшенная цветами, надежно скрывала этот жест от посторонних глаз. Это было сделано лично для него. Для Ли Хисына, который сейчас едва держался на ногах от паники и усталости. Хисын сглотнул сухую слюну и, поддавшись слабости, слегка сжал пальцы Чонсона в ответ. Чужое тепло подействовало как заземление. Безумный мир вокруг, крики фанатов и вспышки камер словно отодвинулись на задний план, оставляя только эту скрытую от всех осязаемую связь. Хисын сделал глубокий вдох, возвращая контроль над дыханием, и поднял глаза на новую фанатку, уверенно подписывая блокнот. Чонсон не отпускал его руку до самого конца мероприятия. Они так и сидели — сверху демонстрируя фанатам идеальный глянцевый фан-сервис, а под столом крепко держась друг за друга, разделяя одну общую усталость на двоих. Когда координатор наконец объявил: «На этом наш фансайн окончен! Спасибо всем!», и ширма закрылась за их спинами, Хисын почти рухнул на первый попавшийся стул в технической зоне.  Чонсон встал рядом, тяжело дыша и сдергивая свой блейзер. Грим на его лице слегка поплыл от жары, но взгляд остался прежним — прямым и внимательным. — Ты справился, хён, — Чонсон подошел к нему и протянул открытую бутылку с холодной водой. — Ты не сломался. Это было... достойно. Хисын взял бутылку, его пальцы всё еще помнили хватку младшего. Он посмотрел на Пака снизу вверх, и в этот раз в его взгляде не было ни игнора, ни злости, ни брезгливости. Стена окончательно рухнула, оставив после себя лишь странное, пугающее понимание: в этом глянцевом аду Пак Чонсон действительно был единственным, кто держал его за руку.

***

Индустрия не просто ковала железо, пока горячо — она плавила его вместе с людьми. Обычно пиар-кампания разворачивалась ближе к премьере или шлась по нарастающей во время трансляции, но успех прямого эфира и экстренного фансайна перевернул все планы продюсеров. «Ace Entertainment» и агентство Хисына заключили соглашение о беспрецедентном «пред-продвижении». Фанатам не давали времени остыть, их буквально затапливали контентом каждый божий день, пока сама дорама еще монтировалась на ходу. Личного пространства больше не существовало. Минуты, когда Хисын мог остаться наедине со своими мыслями, сократились до времени, пока он чистил зубы. После фансайна их не повезли домой. Прямо из COEX минивэн доставил их в студию для парной фотосессии крупного модного глянца. Изнуряющий свет софитов, бесконечная смена концептов — от «агрессивного нуара» в кожаных куртках до «уязвимой нежности» в шелковых рубашках, где фотограф требовал, чтобы Хисын утыкался носом в шею Чонсона, а Чонсон перебирал пальцами его волосы. В среду график превратился в адский круг:  06:00 – 13:00 — Съёмки тяжелых сцен в особняке адвоката. Читать и учить текста в перерывах между установкой света.  14:00 – 17:00 — Запись парного радио-интервью для SBS Power FM. Игра в угадывание треков, где они должны были делить одни наушники на двоих.  18:30 – 23:00 — Дополнительные съёмки бэкстейджа и «влогов из жизни» для YouTube-канала дорамы. Они должны были снимать, как вместе готовят ужин в своей квартире в Мапхо. Операторы забили небольшую кухню до отказа, выставив штативы. Хисын, шатаясь от усталости, едва не порезал палец, нарезая овощи для фальшивого кадра, но Чонсон вовремя перехватил его руку, забрав нож и переведя всё в шутку для камеры: — Наш хён сегодня слишком задумался о сценарии, так что кухню контролирую я. Камеры выключились только в полночь. Нагрузки были нечеловеческими. Кожа Хисына зудела от постоянного плотного грима, который не успевали смывать, а лишь перекрывали новым слоем поверх старого. Глаза слезились от недосыпа. В четверг туман над Инчхоном сменился затяжным, ледяным майским ливнем. Съёмочную группу снова пригнали на старый склад у пирса — режиссёр Пак Чанёль спешил отснять ночную сцену драки и последующего спасения, пока локацию не забрал другой проект. Внутри склада сквозило так, что изо рта шел густой пар. Хисын сидел на шатком пластиковом стуле в углу, завернувшись в огромную куртку-аляску. Его трясло. Голова раскалывалась, а горло саднило от подступающей простуды. Менеджеры бегали вокруг с термосами, но горячий чай уже не помогал — организм просто отказывал от истощения. Чонсон сидел напротив. Даже сквозь его безупречную выдержку проступала усталость: под глазами залегли глубокие тени, которые гримеры отчаянно маскировали консилером, а пальцы, держащие текст сценария, едва заметно подрагивали. — Актеры, на исходные! Сцена 42, дубль один! — хрипло проревел в матюгальник помощник режиссера. По сюжету Сухён пытался защитить Тэо от нападения, приняв удар на себя, после чего они оба оказывались заблокированы в подсобном помещении. Это была кульминационная сцена сближения, где весь лед между персонажами должен был окончательно растаять под давлением смертельной опасности. — Камера! Мотор! Начали! Хисын рванулся вперед по мокрому полу, увлекая Чонсона за собой за кучу ржавых ящиков. По сценарию он должен был тяжело упасть, увлекая младшего за собой, но от дикой слабости его ноги просто подогнулись по-настоящему. Он рухнул на жесткий бетон, сильно ударившись коленом. Чонсон упал рядом, мгновенно накрывая его своим телом, чтобы спрятать от воображаемых преследователей. Холодный синий свет неона резал глаза. — «Ты с ума сошел?!» — прорычал Чонсон в лицо Хисыну, и его голос сорвался на настоящий, не поддельный хрип. Его ладони легли на плечи Хисына, с силой прижимая его к полу. — «Зачем ты полез под удар?!» Хисын должен был сказать свою реплику. Он открыл рот, посмотрел в темные, лихорадочные глаза Чонсона, находившиеся в нескольких сантиметрах от него, и вдруг понял, что не может вспомнить ни одного слова. Текст просто стерся из его перегруженного мозга. В голове остался только звенящий гул софитов и бесконечный, непрекращающийся шум толпы с фансайна. Он замер, глядя на Чонсона полными слез и абсолютного бессилия глазами. — Стоп! — крикнул режиссер. — Хисын, реплика! Что с текстом? — Извините... — прошептал Хисын. Его голос пропал. Он попытался подняться, но тело его не слушалось. Огромная усталость навалилась на него гранитной плитой, придавливая к сырому бетону. Ему хотелось просто закрыть глаза и никогда больше не вставать под этот проклятый красный свет камер. Чонсон не поднялся. Он остался лежать поверх него, блокируя их обоих от взгляда съемочной группы. Его дыхание было тяжелым и горячим. — Режиссер Пак! — громко крикнул Чонсон, не оборачиваясь. — Хисыну плохо. Перерыв десять минут. Нам нужно прийти в себя. — Ладно, десять минут! Меняем ракурс! — недовольно отозвался Чанёль. Когда ассистенты отошли, Чонсон медленно перенес вес тела на локти, ослабляя давление, но не уходя. Он протянул руку и аккуратно, тыльной стороной ладони прикоснулся к лобной доле старшего. — Черт, хён, да у тебя лихорадка, — тихо, со скрытой тревогой произнес Чонсон. — Ты весь горишь. Хисын горько, слабо улыбнулся, прикрывая глаза. Из-под ресниц покатилась одинокая, горячая слеза, мгновенно растворяясь в брызгах искусственной крови на его щеке. — Я больше... не вывожу, Чонсон-а, — едва слышно выдохнул старший. — Они... они убьют нас этим графиком. У меня совсем... не осталось себя. Чонсон смотрел на него долго, и в его жестком, выверенном пиар-машиной взгляде впервые появилось что-то абсолютно живое, человеческое и отчаянное. Он резко повернулся к выходу со склада, где стояли менеджеры, и жестко скомандовал: — Хон-хён! Неси сюда аптечку и горячую воду. Быстро. Съемки подождут. Слова Чонсона заставили Минхо и Хон-хёна сорваться с места одновременно. Через минуту у ящиков уже развернули импровизированный спасательный пост. Хисына аккуратно подняли с ледяного пола и пересадили в глубокое кресло-мешок, притащенное из операторской палатки. Старший менеджер спешно натягивал на него вторую куртку, а Минхо уже протягивал блистер с жаропонижающим и стакан горячей воды. — Хисын-а, выпей, — Минхо буквально дрожащими пальцами пытался вложить таблетку ему в ладонь. — Сейчас полегчает. Режиссер Пак дал нам двадцать минут, они пока переставляют свет на дальний угол. Хисын послушно проглотил лекарство, но зубы продолжали выбивать дробь о край пластикового стакана. Голова весила тонну. Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза, то просто провалится сквозь этот бетонный пол. Чонсон стоял чуть в отдалении, скрестив руки на груди. Ему тоже накинули на плечи теплое пальто, но он даже не сел. Он внимательно, не мигая, смотрел на то, как бледный Хисын пытается удержать в руках стакан. В его взгляде больше не было той надменности, с которой он начинал этот проект. Была только жесткая, концентрированная злость на ситуацию — и на систему, которая выжимала их до капли. — Хон-хён, — негромко, но так, что менеджер тут же подобрался, позвал Чонсон. — Иди к режиссеру Паку. Скажи, что крупный план Хисына мы сегодня снимать не будем. Пусть снимает мою проходку со спины и общие планы с дублерами. Если он начнет возмущаться — скажи, что я лично позвоню директору Ким в «Ace» и сообщу, что из-за условий на площадке главный каст завтра сорвет утренний эфир на радио. Менеджер Чонсона понимающе кивнул и быстро исчез в глубине склада. Хисын поднял тяжелый взгляд на младшего. Горло пересохло, но он заставил себя хрипло произнести: — Чонсон… не надо. Из-за меня... опять переносить... — Заткнись, хён, — беззлобно, но твердо перебил его Чонсон, делая шаг ближе и опускаясь на корточки перед его креслом. Теперь их глаза были на одном уровне. — Ты сейчас не о съемках должен думать, а о том, как не заработать пневмонию. Если ты сляжешь в больницу на две недели, проект заморозят, а пиарщики устроят нам такой ад с «семейными» визитами в палату под камеры, что ты взвоешь еще сильнее. Так что сиди и грейся. Хисын слабо кивнул, бессильно откидывая голову на мягкую спинку кресла. Силы спорить у него отсутствовали полностью. Но где-то глубоко внутри, за слоями удушающей слабости, шевельнулось странное, доселе незнакомое чувство. Этот парень, которого он считал беспринципным продуктом индустрии, прямо сейчас закрывал его собой от удара этой самой индустрии. Смену кое-как дотянули к трем часам ночи. Благодаря жесткому ультиматуму Чонсона, Хисына больше не загоняли в кадр под ледяной ливень — режиссер обошелся дальними ракурсами и работой с дублерами, оставив актерам время на относительную передышку в сухой палатке. В квартиру в Мапхо они вернулись, когда небо над Сеулом начало приобретать грязно-серый утренний оттенок. Хисын шел от лифта, опираясь на плечо Минхо, едва перебирая ногами. Зайдя в прихожую, он практически на автомате скинул обувь и двинулся в сторону своей комнаты, мечтая только о подушке. — Хисын-а, я побуду с тобой, — Минхо зашел следом, неся его рюкзак и пакет с лекарствами, купленными в круглосуточной аптеке. — Надо измерить температуру и... — Я сам, Минхо-хён, — дорогу менеджеру перегородил Чонсон. Он уже снял куртку и остался в простой черной толстовке. Его лицо было бледным от усталости, но взгляд оставался непреклонным. — Езжай спать. У тебя через три часа созвон с продюсерами по поводу графика. Я послежу за ним. Таблетки оставь на столе. Менеджер нерешительно посмотрел на Чонсона, затем на полусонного Хисына, который уже привалился плечом к косяку своей двери. — Чонсон-а, ты уверен? Вы оба на пределе... — Иди, хён, — повторил Чонсон чуть жестче. — Мы разберемся. Когда входная дверь за Минхо закрылась, в квартире повисла глубокая, звенящая тишина. Хисын, не оборачиваясь, сделал шаг вглубь своей комнаты, но Чонсон нагнал его у самой кровати. Он бесцеремонно перехватил Хисына за локоть и усадил на матрас. — Сиди. Я принесу градусник и воду. Через пару минут младший вернулся. Он протянул Хисыну электронный термометр и молча сел на край кровати, наблюдая за каждым его движением. Хисын послушно зажал прибор под мышкой, чувствуя, как от тепла комнаты его начинает знобить еще сильнее. — 38.6, — констатировал Чонсон, забрав пискнувший прибор. Он нахмурился, достал из пакета две капсулы и протянул их старшему вместе со стаканом воды. — Пей. Это сильное жаропонижающее. К утру должно отпустить. Хисын выпил лекарство, вернул стакан и обессиленно откинулся назад, прямо в одежде падая на подушки. Ему было всё равно. Ему просто хотелось тепла. Чонсон не ушел. Он поднялся, подошел к шкафу Хисына, бесцеремонно вытащил оттуда большое мягкое одеяло и накрыл им старшего по самый подбородок, аккуратно подоткнув края. Хисын смотрел на него сквозь пелену подступающего сна. В полумраке комнаты Чонсон казался огромной, защищающей тенью. — Зачем ты это делаешь? — едва слышно, одними губами спросил Хисын. — Ты ведь... ты ведь тоже ненавидишь всё это. И меня... из-за моих принципов. Чонсон замер у края кровати. Он долго молчал, глядя на бледное лицо хёна, а затем тихо, почти шепотом произнес: — Я не ненавижу тебя. И твои принципы я не ненавижу. Просто... в этом мире нельзя выжить, если ты постоянно строишь из себя святого. Но сегодня на складе... я понял, что если ты сломаешься окончательно, то этот проект потеряет вообще любой смысл. Спи, хён. Завтра будет новый день. Чонсон повернулся и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. А Хисын, засыпая под тяжелым, теплым одеялом, впервые за всё время контракта почувствовал, что в этой огромной, чужой квартире он больше не один.