Prism of Contract

Свет софитов погас, оставив после себя едкий запах нагретой пыли и звенящую пустоту в ушах. Программа завершилась на пике: тизер произвел эффект разорвавшейся бомбы, и продюсеры шоу, сияя от счастья, еще долго жали актерам руки в коридоре, предрекая дораме исторические рейтинги. В гримерке Хисын первым делом стянул с себя белый полупрозрачный свитер, швырнув его на диван. Ему казалось, что эта дизайнерская вещь до сих пор сохранила тепло чужих рук. На шее остался едва заметный красный след от воротника, который он тут же принялся остервенело тереть ладонью перед зеркалом. Чонсон вошел следом. Он двигался медленно, уставшим, но точным движением расстегивая верхние пуговицы шелкового блейзера. На его лице больше не было той мягкости, которую он демонстрировал Шин Донёпу. Включился привычный, холодный Пак Чонсон. — Перестань тереть кожу, — негромко сказал младший, проходя к столу и забирая свои часы. — Сделаешь только хуже. Грим смоешь дома. — Зачем ты это сделал? — Хисын резко развернулся, упираясь поясницей в край раковины. Его дыхание всё еще было неровным. — Что именно? — Чонсон приподнял бровь, глядя на него через зеркало. — Ответил на вопросы? Спас твою бледную физиономию от позора, когда ты завис на вопросе про привычки? — Ты обнял меня в темноте, — процедил старший. Голос его дрожал от сдерживаемого гнева и растерянности. — Когда включили тизер. Камеры на кране работали, Чонсон. Операторы сбоку могли это снять. Этого не было в сценарии шоу. Мы должны были просто стоять и смотреть на экран. Чонсон на секунду замер. Он медленно повернулся к Хисыну, засовывая руки в карманы брюк. На его губах появилась та самая легкая, раздражающая ухмылка, но в глазах не было издевки — только глубокая, выматывающая усталость. — Это называется импровизацией, хён. Зрители в зале сидели в трех метрах от нас. Они увидели это движение. Через пять минут в соцсетях появятся сотни постов от очевидцев, которые напишут: «Они думали, что их никто не видит, но Чонсон притянул Хисына к себе». Это продает сериал лучше, чем любые заученные реплики на диване. Понимаешь? — Мне плевать, что это продает! — Хисын сделал шаг вперед, сжимая кулаки. — Есть границы. Мы договаривались на работу. На профессиональное взаимодействие. Но ты... ты переходишь черту. Ты заставляешь меня... Он осекся, не зная, как закончить фразу. «Заставляешь меня чувствовать себя грязным»? Нет, это было бы ложью. В тот момент на диване, когда Чонсон держал руку на его колене, или в темноте, когда его ладонь легла на талию, Хисын не чувствовал брезгливости. Он чувствовал пугающую, животную потребность уцепиться за этого парня, чтобы не упасть под прицелом сотен чужих глаз. И именно эта собственная реакция пугала его до дрожи. Чонсон внимательно всматривался в его лицо. Ухмылка медленно сошла с его губ, оставляя только жесткую, взрослую серьезность. — Я ни к чему тебя не принуждаю, Ли Хисын, — тихо и веско произнес Чонсон. — Если тебя так ломает от одного моего прикосновения — иди к директору и расторгай контракт. Плати неустойку, возвращайся в свой подвал и играй трупов дальше. Но если ты остаешься здесь — играй по моим правилам. Потому что я не собираюсь проваливать свой единственный шанс из-за твоих внутренних комплексов. Чонсон развернулся, подхватил свою куртку и вышел из гримерки, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь. Хисын остался один. Он медленно опустился на стул, закрывая лицо ладонями. В тишине пустой комнаты он отчетливо слышал, как в коридоре стихают шаги Чонсона. Прямой эфир закончился, но настоящая, изнуряющая игра между ними только набирала обороты.

***

Субботнее утро в квартире в Мапхо началось с тяжелого, душного молчания. Хисын проснулся рано. Спал он плохо — перед глазами то и дело вспыхивали кадры из ночного эфира и бегущая строка чата, где их имена склоняли на все лады. Он вышел на кухню, надеясь выпить кофе в одиночестве, но Чонсон уже был там. Младший сидел у панорамного окна в одних серых домашних штанах. Его торс был открыт, и в утреннем свете были хорошо видны четкие линии мышц и татуировка на левом предплечье — абстрактный геометрический узор, который на съемках тщательно замазывали плотным слоем тонального крема. Чонсон лениво пил воду из большого стакана, глядя на реку Ханган. Хисын замер на пороге. Его воспитанный в строгости разум привычно зафиксировал «неподобающий вид», но он заставил себя пройти к кофемашине, стараясь не смотреть на идеальную спину младшего. — Менеджеры прислали утренние отчеты, — не оборачиваясь, подал голос Чонсон. Его голос после сна был еще более низким и хриплым. — Мы в топе всех поисковиков. Акции твоего агентства поднялись на два процента за ночь. Твой директор, наверное, сейчас пьет шампанское. — Рад за него, — сухо ответил Хисын, нажимая на кнопку старта. Кофемашина зашумела, заполняя пространство кухни горьким ароматом. — В понедельник мы возвращаемся на съемочную площадку, — продолжил Чонсон, поворачивая голову. Его взгляд, сонный, но по-прежнему проницательный, остановился на профиле Хисына. — Режиссер Пак переписал график. Из-за успеха эфира он хочет начать снимать сцены в доме адвоката Кана. Те самые, где Сухён уже живет у него. Дистанция между персонажами сокращается. Текста мало, физического взаимодействия — много. Хисын взял чашку с горячим напитком и наконец повернулся к нему. — Я прочитал изменения в сценарии. Я знаю, что делать. — Правда? — Чонсон слегка прищурился, ставя пустой стакан на подоконник. Он поднялся и медленно пошел в сторону Хисына. На нем не было обуви, и его шаги по паркету были абсолютно бесшумными. — Ты готов к тому, что мне придется держать тебя за подбородок и смотреть в глаза по три минуты ради нужного ракурса? Ты готов к тому, что камеры будут снимать каждое твое мимолетное сглатывание? Чонсон остановился в шаге от него. От него пахло мятой и утренней прохладой. Хисын почувствовал, как внутри снова поднимается та самая глухая, защитная стена, но в этот раз он заставил себя стоять на месте. Он не отступил ни на сантиметр, хотя чашка в его руке слегка дрогнула. — Я готов, Пак Чонсон, — твердо ответил Хисын, глядя прямо в его темные глаза. — Я докажу тебе, что мои принципы не мешают мне быть профессионалом. Снимай свой торс на камеру, делай что хочешь по сценарию. Я выдержу всё. Чонсон долго всматривался в его лицо, словно пытаясь найти там привычную фальшь или страх. Но Хисын сейчас был собран как никогда. — Ну что ж, — тихо произнес Чонсон, и на краю его губ снова мелькнула едва заметная, но теперь уже какая-то уважительная ухмылка. — Посмотрим на это в понедельник, хён. Не обожгись кофе. Он обошел Хисына, слегка задев его плечом, и скрылся в коридоре. Хисын остался стоять у кухонного стола, сжимая теплую чашку. До понедельника оставалось чуть больше суток, и эти сутки обещали стать самыми длинными в его жизни. Воскресенье превратилось в затяжное испытание тишиной. После утреннего разговора на кухне Хисын принял единственное решение, которое казалось ему правильным для самосохранения: он возвел между собой и Чонсоном невидимую, но глухую стену абсолютного игнорирования. Если контракт требовал от него идеальной игры перед камерами, он её выдавал. Но в стенах квартиры в Мапхо, где не было менеджеров и объективов, Хисын просто перестал существовать для своего сожителя. Он заперся в своей комнате, выходя только тогда, когда в коридоре затихали шаги младшего. Когда Чонсон садился обедать в гостиной, Хисын демонстративно проходил мимо, забирал свою порцию еды и уходил обратно к себе, закрывая дверь на защелку. Он не отвечал на брошенные вскользь бытовые вопросы, игнорировал присутствие Чонсона в общих зонах и даже наушники из ушей не вынимал, если они оказывались в одном пространстве. Это было не просто детское упрямство. Это было удушающее, давящее напряжение. Атмосфера в просторной, залитой солнцем квартире стала настолько плотной, что казалось, достаточно одной искры, чтобы всё взлетело на воздух. Чонсона поначалу это забавляло. Он продолжал вести себя свободно: громко включал музыку в своей комнате, оставлял сценарии на журнальном столике и лениво наблюдал за тем, как Хисын, словно тень, проскальзывает по коридору, стараясь не коснуться его даже краем одежды. Но к вечеру воскресенья это безмолвное сопротивление старшего начало откровенно раздражать. Чонсон привык решать проблемы напрямую, а не биться лбом о глухую стену чужого ханжества. Около одиннадцати вечера Хисын вышел на кухню, чтобы набрать воды перед сном. На нем были простые серые спортивные штаны и черная футболка. В доме было темно, горела только скрытая подсветка над рабочей поверхностью гарнитура. Он уже наполнил стакан и собирался уйти, когда Чонсон, бесшумно появившийся из темноты коридора, перегородил ему выход. Младший оперся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди. В полумраке кухни его взгляд казался опасно темным. Хисын остановился. Он не поднял глаз, смотря куда-то в район шеи Чонсона, и попытался обойти его с правой стороны. Младший шагнул вправо, перекрывая дорогу. Хисын, не меняя каменного выражения лица, двинулся влево. Чонсон снова заблокировал его, сокращая расстояние между ними до нескольких десятков сантиметров. — Дай пройти, — сухо, без единой эмоции сказал Хисын. Это были первые слова, которые он адресовал Чонсону за последние сутки. — О, так ты еще не разучился разговаривать, хён? — в голосе Чонсона сквозила холодная, опасная насмешка. — А я уж думал принести тебе дощечку, чтобы ты писал свои указания, как немой. Тебе самому не надоел этот цирк? Хисын наконец поднял взгляд. Его глаза горели глухим, сдерживаемым гневом. — Я выполняю свою часть уговора. Дома меня ничего не обязывает развлекать тебя беседами. Дай мне пройти, Пак Чонсон. — Ты не просто молчишь, ты ведешь себя так, будто я кусок грязи на твоем идеальном паркете, — Чонсон сделал шаг вперед, заставляя Хисына инстинтивно отступить назад, пока его поясница не уперлась в край кухонного стола. Стакан в его руке дрогнул, пара капель воды выплеснулась на пальцы. — Ты бегаешь от меня по углам, хён. Боишься, что если задержишь взгляд на мне чуть дольше, твои хваленые принципы рассыплются? Или боишься, что то фото на фанмитинге и вчерашний эфир — это единственное настоящее, что с тобой случилось за последние годы? — Замолчи, — процедил Хисын. Его дыхание перехватило. Слова Чонсона били наотмашь, выворачивая наизнанку всё то, что он так тщательно пытался спрятать под замком. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. Твой мир — это сплошная фальшь и пиар, ты готов продать всё ради роли. А я... — А ты такой же, — перебил его Чонсон, наклоняясь ближе. В темноте кухни Хисын отчетливо видел резкую линию его челюсти и то, как опасно сузились его зрачки. — Ты подписал тот же контракт. Ты взял те же деньги. Хватит строить из себя святого, Ли Хисын. Мы оба в грязи. Но я хотя бы не трус, в отличие от тебя. Хисын резко вскинул руку, намереваясь оттолкнуть Чонсона, но младший среагировал быстрее. Он перехватил запястье Хисына, намертво сжав его своими длинными пальцами. Хватка была жесткой, почти болезненной. Хисын замер, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то в горле. Их лица находились так близко, что он чувствовал жар, исходящий от кожи Чонсона. Напряжение между ними достигло своего предела — это была уже не просто бытовая ссора, это было столкновение двух абсолютно разных миров, которые с мясом притирались друг к другу. — Пусти, — хрипло, почти шепотом повторил Хисын, отчаянно пытаясь вырвать руку, но парень держал крепко, продолжая всматриваться в его побелевшее лицо. — Завтра в шесть утра за нами приедет машина, — тихо, но веско произнес Чонсон, медленно, по одному пальцу отпуская его запястье. — И если на площадке я увижу хотя бы тень этого твоего домашнего игнора — пеняй на себя, хён. Я заставлю тебя играть так, что тебе мало не покажется. Чонсон отступил на шаг, освобождая проход. Хисын, не говоря больше ни слова, почти пробежал мимо него, скрываясь в своей комнате и с силой захлопывая дверь. Его рука, которую только что держал Чонсон, до сих пор горела, а внутри всё дрожало от осознания: стена, которую он так усердно строил, дала огромную трещину. Понедельник начался под знаком серого сеульского неба. Новая съемочная локация располагалась в элитном пригороде — огромный двухэтажный особняк в стиле минимализма, с панорамным остеклением, серым бетоном и холодной, дорогой мебелью. По сценарию именно здесь Кан Тэо запирал своего главного свидетеля, чтобы уберечь его от людей мафии и одновременно — полностью подчинить себе. Вокруг дома уже развернули штаб: стояли генераторные машины, палатки для каста и тонны осветительной техники. — Так, все в дом, на репетицию мизансцены! — скомандовал в рацию режиссер Пак Чанёль. Хисын сидел в кресле гримера, пока ему наносили новый слой бледного тона. Напряжение после ночной стычки на кухне никуда не исчезло, оно трансформировалось в глухую, тяжелую собранность. Он не смотрел в сторону Чонсона, который сидел через два кресла от него и спокойно пил свой утренний кофе, обсуждая что-то с оператором. — Сцена 35, — режиссер встретил их в огромной гостиной особняка. Здесь было холодно, кондиционеры еще не успели прогреть бетонные стены. — Сухён уже три дня заперт в этом доме. Он отказывается от еды, почти не спит и игнорирует Тэо. Полный бойкот. Тэо возвращается со сложного судебного процесса, он уставший, злой, и его выводит из себя это молчание. Он пытается заставить Сухёна говорить. Парни, мне нужно то самое удушающее напряжение, которое вы показали на читке. Нам нужна драма. Хисын мысленно горько усмехнулся. Игнорирует Тэо. Полный бойкот. Им с Чонсоном даже играть ничего не придется — сценарий дорамы с пугающей точностью копировал то, что происходило между ними в реальной жизни последние два дня. — Хисын, ты садишься на этот серый диван у окна, — объяснял режиссер, показывая на место. — Поджимаешь ноги, смотришь в одну точку на стекле. Полный уход в себя. Чонсон, ты заходишь из прихожей, снимаешь пальто, бросаешь его на кресло. Подходишь к нему. Ты говоришь — он молчит. Твоя задача — сломать это молчание. Поехали. Репетируем без камер один раз. Хисын занял свое место. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и уставился на капли утреннего дождя, ползущие по стеклу. Внутри него включился Сухён — но этот Сухён был слишком сильно похож на самого Ли Хисына. Раздался стук тяжелых ботинок по кафельному полу. Чонсон вошел в кадр. На нем был строгий серый костюм-тройка, идеально сидящий по фигуре, и длинное черное пальто. Его лицо было бледным, взгляд — жестким и уставшим. Он небрежно скинул пальто на кресло, как просил режиссер, и медленно подошел к дивану. Хисын не шевельнулся. Он продолжал смотреть в окно, игнорируя чужое присутствие каждой клеточкой своего тела. Напряжение в воздухе между ними стало осязаемым, съемочная группа вокруг притихла. — «Ты собираешься молчать до тех пор, пока копы не найдут твой труп?» — низкий, холодный голос Чонсона разрезал тишину комнаты. Хисын промолчал. Даже ресница не дрогнула. Чонсон сделал еще шаг, оказываясь вплотную к дивану. Он наклонился, упираясь одной рукой в спинку дивана прямо над плечом Хисына, перекрывая ему обзор на окно. — «Я разговариваю с тобой, Хан Сухён», — в голосе Чонсона послышались опасные, вибрирующие нотки — те самые, от которых у Хисына ночью на кухне перехватило дыхание. — «Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно. Ты можешь считать меня чудовищем. Но в этом доме ты будешь отвечать, когда тебя спрашивают». Хисын медленно, с убийственным равнодушием повернул голову. Он посмотрел на Чонсона — в упор, холодным, пустым взглядом, в котором сквозило глубокое, осознанное презрение. — «Мне нечего тебе сказать, адвокат Кан», — тихо, почти беззвучно ответил Хисын. — «Ты купил мое право на свободу, но ты не можешь купить мой голос. Оставь меня в покое». Чонсон прищурился. Этого не было в сценарии, но его рука внезапно двинулась вперед. Его пальцы жестко перехватили подбородок Хисына, заставляя того приподнять голову и смотреть прямо ему в глаза. Хватка была точной копией ночной — сильной, властной, не оставляющей шанса на побег. — «Я куплю всё, что мне нужно, Сухён», — прошептал Чонсон, и его взгляд на секунду опустился на губы Хисына, а затем снова вернулся к глазам. — «И твой голос в том числе». — Стоп! Боже мой, стоп! Это гениально! — закричал режиссер Пак, вскакивая со своего стула. — Чонсон, этот жест с подбородком — просто золото! Оставляем! Хисын, твои глаза... в них столько настоящей, живой ярости, это просто невероятно! Пишем с ходу, парни! На исходные! Чонсон медленно убрал руку с его лица. Его пальцы задержались на коже Хисына на долю секунды дольше необходимого, словно напоминая о ночном предупреждении. Хисын сглотнул, чувствуя, как его идеальная стена из игнора окончательно рушится под этим тяжелым, профессиональным напором младшего. Игра и реальность переплелись в такой тугой узел, что дышать в этом холодном особняке становилось всё труднее. Во вторник съёмки затянулись до глубокой ночи. Холодный бетонный особняк в пригороде Сеула словно вытягивал из Хисына все силы, оставляя взамен лишь звенящую пустоту и глухое, непреходящее раздражение. Жест с подбородком, который они закрепили на репетиции, режиссер Пак заставил повторить раз пятнадцать с разных ракурсов. К концу смены кожа на лице Хисына горела от постоянных прикосновений Чонсона, а внутри всё буквально клокотало от удушающего бессилия. Когда объявили финал смены, Хисын даже не пошел в общую палатку каста. Он наспех смыл грим в маленькой технической комнате, натянул глубокий капюшон своей старой куртки и, проигнорировав вопросительный взгляд Чонсона, стоявшего у мониторов, быстро зашагал к стоянке. — Хисын-а! Подожди! — Минхо догнал его уже у самого минивэна агентства. Менеджер тяжело дышал, неся в руках его рюкзак. — Ты куда так рванул? Чонсон ещё у режиссера, они обсуждают расписание на четверг. Мы должны ехать вместе. Хисын резко обернулся. В свете редких фонарей его лицо выглядело мертвенно-бледным, а глаза — лихорадочно блестящими. — Хён, открой машину, — тихо, но с пугающим нажимом произнес Хисын. — Пожалуйста. Давай сядем. Мне нужно с тобой поговорить. Без него. Минхо удивленно моргнул, уловив опасные нотки в голосе своего подопечного, но спорить не стал. Он щелкнул брелоком сигнализации, и они оба быстро забрались в темный, пахнущий кожей салон минивэна. Кожаные сиденья после уличного холода показались ледяными. Хисын сел на второй ряд, с силой потянул капюшон вниз, закрывая лицо, и опустил голову на сложенные колени. Его плечи мелко дрожали. — Хисын-а... Что случилось? — Минхо повернулся к нему с переднего сиденья, его голос стал мягким и встревоженным. — Опять сцена не пошла? Да брось, режиссер Пак весь вечер только и делал, что хвалил твою мимику. Ты выдаешь такую драму, какую от тебя никто не ожидал... — Хён, я больше не могу, — глухо перебил его Хисын, не поднимая головы. Его голос прозвучал надломленно, почти по-детски беспомощно. — Я не могу. Пожалуйста. Поговори с директором. Давай расторгнем этот контракт. В салоне машины повисла тяжелая, осязаемая тишина. Было слышно только, как снаружи шумит ветер, раскачивая ветки деревьев. — Что ты такое говоришь, Ли Хисын? — Минхо нахмурился, его голос мгновенно потерял прежнюю мягкость. — Какой отказ? Мы отсняли треть материала. Промо-кампания запущена, рейтинги после прямого эфира бьют рекорды. Проект уже не остановить. — Я задохнусь в этом проекте! — Хисын резко выпрямился, сбрасывая капюшон. В полумраке салона его лицо казалось искаженным от подступающих слез и злости. — Ты не понимаешь, хён... Я думал, это просто работа. Техника. Текст, ракурсы, свет. Но это не так. Чонсон... он постоянно переходит границы. Он делает это нарочно. Дома, на площадке, везде. Вся эта глянцевая ложь, эти фанаты, которые придумывают то, чего нет... Я каждую секунду чувствую себя так, будто продаю самого себя. Меня тошнит от самого себя, когда я смотрю в зеркало! Я не могу дышать в одной квартире с ним. Я ломаюсь, хён. Физически ломаюсь. Минхо смотрел на парня с глубоким, искренним сочувствием, но в его глазах читалась суровая, взрослая реальность индустрии. Он вздохнул, достал из бардачка бутылку воды и протянул её Хисыну. — Выпей. И послушай меня внимательно, — тихо сказал менеджер. — Юридически это невозможно, Хисын. Контракт составлен так, что инициатор разрыва выплачивает неустойку, которая покрывает не только производственные расходы, но и прогнозируемые убытки от рекламы. У твоего агентства нет таких денег. У тебя — тем более. Если ты уйдешь сейчас, компания объявит тебя банкротом, наложит арест на всё, что у тебя есть, и ты больше никогда, слышишь меня, никогда не сможешь работать в этой стране. Ни актером, ни даже разносчиком еды. Твое имя будет очернено навсегда. Хисын замер с бутылкой в руках. Слова Минхо падали как удары плетью — трезвые, холодные, лишающие последней надежды. Он горько, надрывно усмехнулся, чувствуя, как к горлу подступает тугой, горячий комок. — Значит... у меня вообще нет выбора? Я просто... вещь, которую сдали в аренду на два года? Минхо отвел взгляд, не выдержав этого полного глухой боли взгляда. Ему самому было тошно от правил этого бизнеса, но он был частью системы. — Послушай... — Минхо помолчал, барабаня пальцами по рулю, а затем снова повернулся к Хисыну. — Официально расторгнуть контракт сейчас — это самоубийство. Но... я вижу, в каком ты состоянии. Ты на грани срыва, и если ты перегоришь, съёмки всё равно встанут. Я... я поговорю с директором завтра утром. Попробую обсудить возможность смягчения условий. Может быть, мы сможем сократить количество совместных пиар-выездов вне съёмок. Или юристы найдут лазейку, чтобы расселить вас обратно по разным квартирам после завершения первой половины съемок, сославшись на «безопасность от сасэн-фанатов». Хисын поднял на него глаза — в них ещё теплилась робкая, отчаянная надежда. — Ты правда попробуешь, хён? — Обещаю, Хисын-а. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вытащить тебя хотя бы из этой квартиры, — Минхо протянул руку и ободряюще сжал его плечо. — Но до тех пор... ты должен держаться. Ради себя. Не показывай Чонсону свою слабость. На площадке будь профессионалом. Потерпи еще немного. Хисын медленно кивнул, вытирая тыльной стороной ладони глаза. Горький имбирный чай, который он пил на съёмках, казался сейчас единственным вкусом этой бесконечной ночи. В этот момент дверь минивэна с шумом отъехала в сторону. На пороге появился Чонсон. Он закинул свой рюкзак на сиденье, запрыгнул внутрь и, поправив воротник куртки, устало откинулся на спинку кресла. Его взгляд — внимательный, цепкий, мгновенно скользнул по покрасневшим глазам Хисына и напряженной позе Минхо. Чонсон ничего не спросил. Он просто молча достал наушники, вставил их в уши и закрыл глаза, демонстрируя полное безразличие к происходящему. Но Хисын спиной чувствовал, что младший всё понял. И от этого осознания дышать в салоне машины стало ещё труднее. Дорога до Мапхо заняла около часа. Всю дорогу в салоне царила удушающая, мертвая тишина. Минхо вел машину аккуратно, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида на Хисына. Тот снова натянул капюшон по самые брови и замер, отвернувшись к окну, словно пытаясь слиться с темнотой за стеклом. Пообещав попытаться найти лазейку в контракте, менеджер подарил ему хрупкую, призрачную надежду, но реальность всё равно оставалась прежней: прямо сейчас Хисыну нужно было вернуться в ту самую квартиру. Вместе с Пак Чонсоном. Чонсон сидел неподвижно, с закрытыми глазами и наушниками в ушах. Музыка из его динамиков едва слышно шуршала в тишине салона, но Хисын почему-то был уверен, что младший не спит. В его позе чувствовалось то же напряжение, которое возникло между ними еще на съемочной площадке. Когда машина наконец затормозила у подземного паркинга высотки, Хисын выскочил из салона первым, даже не дождавшись, пока Минхо договорит стандартное «отдыхайте, парни». Он быстро зашагал к лифтам, молясь только об одном — успеть дойти до своей комнаты и запереть дверь до того, как Чонсон окажется рядом. Лифт поднял его на шестнадцатый этаж за считанные секунды. Хисын зашел в квартиру, сбросил обувь и уже сделал шаг по направлению к коридору, как сзади раздался негромкий, но отчетливый хлопок закрывшейся входной двери. Чонсон вошел следом. Он не стал разуваться не торопясь, как делал обычно. Вместо этого он швырнул свой рюкзак прямо на пол в прихожей и сделал два быстрых, широких шага вперед, перехватывая Хисына за плечо прямо у поворота в гостиную. — Отпусти! — Хисын дернулся так резко, что едва не потерял равновесие. Его голос сорвался на хрип. — Я сказал, не трогай меня! — Опять бежишь? — Чонсон не отпустил. Напротив, он развернул Хисына к себе лицом, заставляя упереться спиной в холодную стену коридора. В тусклом свете ночной прихожей его лицо выглядело злым и уставшим. — Сколько можно, хён? Ты в машине сидел так, будто тебя сейчас вырвет от одного моего присутствия. Думаешь, я не видел, как ты плакал в минивэне, пока меня не было? Что ты наговорил своему менеджеру? — Это не твое дело, Пак Чонсон! — Выкрикнул Хисын, отчаянно пытаясь упереться ладонями в его грудь и оттолкнуть, но Чонсон стоял как вкопанный. — Моя жизнь, мои слезы и мои разговоры с менеджером тебя не касаются! На площадке я выполняю всё. Всё, что просит режиссер! Контракт не обязывает меня отчитываться перед тобой! — Твой менеджер завтра пойдет к директору, да? — Тихо, почти зловеще спросил Чонсон, и его пальцы сильнее сжались на плече Хисына. — Ты просил его расторгнуть контракт? Решил сбежать посреди съемок? Хисын замер. На секунду ему показалось, что Чонсон подслушал их разговор, но потом понял — младший просто слишком хорошо знал этот бизнес. И слишком хорошо читал его самого. — Да! — В лицо Чонсону выпалил Хисын, тяжело дыша. В его глазах снова вскипели злые, горькие слезы. — Да, я хочу уйти! Я не могу так больше! Я ненавижу этот проект, ненавижу эту фальшь, ненавижу то, как ты... как ты лезешь мне под кожу каждый чертов день! Я хочу вернуться в свою нормальную жизнь, где мне не нужно притворяться тем, кем я не являюсь! Чонсон смотрел на него, и в его глазах на секунду промелькнуло что-то странное — не ярость, не издевка, а глубокая, глухая обида, которую он тут же попытался скрыть за привычной жесткостью. — Твоя «нормальная жизнь» — это полуподвальная конура и роли без слов? — Прошептал Чонсон, наклоняясь к самому его лицу. — Ты готов уничтожить свою карьеру, карьеру своего менеджера и подставить всю съемочную группу просто потому, что тебе... неприятно играть со мной? Ты настолько меня презираешь, Ли Хисын? Настолько брезгуешь? Напряжение между ними стало почти физически болезненным. Хисын смотрел в эти темные, лихорадочно блестящие глаза и чувствовал, как внутри него всё переворачивается. Ему хотелось крикнуть «Да! Презираю!», но ложь застряла в горле. Он не презирал Чонсона. Он боялся его. Боялся той пугающей, непреодолимой силы, с которой этот парень ломал его старые, выверенные годами принципы. — Пусти... — Сил на крик больше не осталось. Голос Хисына упал до едва слышного шепота. — Просто пусти меня. Чонсон медленно, очень медленно ослабил хватку. Его ладонь соскользнула с плеча Хисына, но он не отошел. Он остался стоять вплотную, глядя на то, как старший тяжело дышит, прижимаясь спиной к стене. — Ты никуда не уйдешь, хён, — тихо, но с абсолютной, пугающей уверенностью сказал Чонсон. — Твое агентство не позволит тебе разорвать контракт. Тебе придется остаться здесь. Со мной. И тебе придется научиться смотреть мне в глаза без этой твоей дурацкой паники. Чонсон развернулся, поднял свой рюкзак с пола и, не говоря больше ни слова, ушел в свою комнату, оставив Хисына стоять в темноте коридора в полном одиночестве. Стена, которую Хисын пытался построить вокруг себя, окончательно превратилась в руины, и впереди его ждало утро, которое должно было принести ответ его менеджера.