Монстры в Русской Тайге

Солнце только начинало подниматься над верхушками кедров, когда Андайн открыла глаза. Свет — бледный, ещё не набравший силы, пробивался сквозь щель в шторах, оставляя на полу длинную жёлтую полосу, которая тянулась от окна до самой кровати. В этой полосе танцевали пылинки — тысячи маленьких, золотистых точек, которые кружились в воздухе, как будто праздновали начало нового дня. Где-то в тайге уже пели птицы — негромко, осторожно, как будто боялись разбудить тех, кто ещё спал. Где-то на кухне Ториэль гремела кастрюлями, и этот звук — тихий, далёкий — смешивался с шумом ветра, который шевелил кроны кедров за окном. Андайн лежала на спине, раскинув руки, и её красные волосы разметались по подушке, как языки пламени. Её синяя чешуя тускло блестела в утреннем свете, и на ней — на плечах, на руках, на груди — виднелись мелкие шрамы, старые следы от тренировок, от битв, от той жизни, которая была у неё до того, как они выбрались на поверхность. Она не шевелилась. Она просто смотрела в потолок — на деревянные балки, на трещины, на паутину в углах, — и слушала, как бьётся её сердце. Ровно. Спокойно. Живо. Она села на кровати. Простыня сползла, открывая её сильные плечи, и она потянулась — медленно, с наслаждением, чувствуя, как мышцы тянутся, как хрустят позвонки, как кровь разгоняется по телу, пробуждая его ото сна. Её красный хвост, собранный в высокий пучок на затылке, качнулся, и несколько прядей выбились и упали на лицо. Она не убрала их. Андайн встала. Босиком, по холодному деревянному полу, она прошла к шкафу, открыла дверцу и достала свои доспехи. Не те, в которых она тренировалась — старые, потёртые, с царапинами на нагруднике и потускневшими золотыми вставками. Те, в которых она ходила в патруль. Те, которые видели и победы, и поражения, и ту самую битву, когда она чуть не умерла, но не умерла, потому что не имела права. Она надела их медленно, привычно, как будто делала это тысячу раз. Сначала — нагрудник, тяжёлый, с острыми краями, который она застегнула на боках, чувствуя, как металл прилегает к её телу, как родной. Потом — наплечники, массивные, с золотыми шипами, которые блеснули в свете лампы. Потом — поножи, наручи, перчатки. И наконец — шлем. Тот самый, с красным плюмажем, который развевался на ветру, когда она бежала в атаку. Она посмотрела на себя в зеркало — маленькое, потёртое, висевшее на стене. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел оттуда — холодный, спокойный, ничего не выражающий. Она не улыбнулась. Она вообще редко улыбалась. Но сейчас, в этот момент, в её взгляде было что-то — не гордость, не уверенность, а скорее принятие. Она была воином. Она была капитаном Королевской стражи. И у неё была работа. Андайн вышла из дома. Тайга встретила её прохладой. Ветер — свежий, почти осенний — дышал в лицо запахами хвои, мха и той особенной, утренней свежести, которая бывает только в лесу, далеко от городов и дорог. Луна уже почти скрылась за верхушками кедров, и только её край — тонкий, бледный — виднелся на горизонте, прощаясь с ночью. Она пошла по тропинке — не спеша, не торопясь, как будто у неё было всё время мира. Её доспехи тихо позвякивали при каждом шаге, и этот звук — металлический, холодный — смешивался с шумом ветра и пением птиц. Её копьё — синее, светящееся, с острым наконечником — она держала в правой руке, и оно тускло мерцало в утреннем свете, как маленькая, далёкая звезда, которая упала с неба и застряла в земле. Она пошла ходить по тайге. Патруль. Её работа. То, что она делала каждый день, каждое утро, каждую ночь, когда другим монстрам снились сны. Она шла по границе — там, где заканчивалась деревня и начинался лес, там, где кедры стояли стеной, а трава была выше колена. Она проверяла следы — свои, чужие, старые, новые. Она смотрела, не забрёл ли кто на их территорию. Она слушала лес — его шорохи, его вздохи, его голоса. Всё было тихо. Она вышла к подножию огромной горы. Гора была серой, каменной, с острыми скалами, которые торчали в разные стороны, как зубы древнего чудовища. Она возвышалась над тайгой, и её вершина терялась в облаках, которые медленно плыли по небу, как большие, белые корабли. Скалы были крутыми, почти отвесными, и на них не росло ничего — ни травы, ни мха, ни деревьев. Только камень. Только холод. Только время. Андайн не раздумывала. Она сунула копьё в специальный зажим на спине — металлический, с кожаными ремнями, который она пристегнула к доспехам ещё утром, — и подошла к скале. Её жёлтый глаз скользнул по камню, ища выступы, трещины, любую неровность, за которую можно было зацепиться. Она начала лезть. Её руки — синие, с перепонками между пальцами, с короткими когтями — хватались за камни, и каждый хватка была мёртвой, уверенной. Её ноги — сильные, мускулистые — искали опору, и когда она находила её, она подтягивалась, поднималась выше, оставляя внизу тайгу, которая становилась всё меньше и меньше. Скалы были острыми. Несколько раз она порезала пальцы — мелкие порезы, от которых на синей коже выступила тёмно-синяя кровь, почти чёрная в утреннем свете. Она не обращала на них внимания. Она лезла дальше, выше, туда, где ветер был сильнее, а воздух — холоднее. Она поднялась на вершину. Гора была плоской, как стол, и ветер здесь дул так сильно, что её красный плюмаж развевался за спиной, как знамя. Внизу, далеко-далеко, виднелась тайга — бескрайнее зелёное море, которое уходило к горизонту, сливаясь с небом. Деревья казались маленькими, как травинки, и река, которая текла через лес, блестела на солнце, как тонкая серебряная нить. Андайн встала на одно колено. Она не молилась. Она вообще не молилась — не верила в богов, в судьбу, в высшие силы. Она просто стояла на коленях, смотрела на тайгу и слушала, как ветер свистит в её шлеме. Её жёлтый глаз был неподвижен, и в нём отражались облака, которые плыли по небу, как большие, белые корабли. Она думала о том, что жизнь — странная штука. Что она, Андайн, капитан Королевской стражи, которая убивала королей и строила деревни, сейчас стоит на коленях на вершине горы и смотрит на мир, который она помогла освободить. И что этот мир — такой большой, такой красивый, такой живой — не знает, кто она. Не знает, что она сделала. Не знает, что она готова умереть за него. — Красиво, — сказала она, и её голос утонул в шуме ветра. А где-то внизу, у подножия горы, стоял Горный Козёл. Он был старым — его серая шерсть с белыми подпалинами на боках и спине была густой, но в ней уже виднелась седина, а рога — длинные, изогнутые, с множеством колец, которые отмечали прожитые годы — были потёрты и покрыты царапинами. Его глаза — жёлтые, с чёрными горизонтальными зрачками, как у всех козлов — смотрели вверх, на вершину, где виднелась маленькая синяя фигурка, которая стояла на коленях и смотрела на тайгу. — Странная, — сказал Козёл, и его голос был низким, гортанным, как у стариков, которые живут в горах и разговаривают с ветром. Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл в лес. Его копытца стучали по камням — тихо, ритмично, как метроном, — и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Ему было всё равно, кто она. Ему было всё равно, что она делает. Ему было всё равно, что она — монстр. Он видел много странных существ в своей жизни — и людей, и зверей, и птиц, и рыб. Она была одной из них. Не хуже. Не лучше. Просто другой. Андайн не заметила его. Она стояла на коленях, смотрела на тайгу и думала о том, что завтра будет новый день. И, возможно, он будет лучше. Или нет. Но сегодня — сегодня она была здесь. На вершине. В доспехах. С копьём за спиной. И этого было достаточно. Горный Козёл стоял у подножия скалы ещё несколько минут после того, как Андайн скрылась из виду. Он смотрел на камни, на которые она ступала, на маленькие трещины, оставленные её острыми когтями, и думал о том, что видел сегодня. Синяя рыба в доспехах. Женщина с копьём. Монстр, который назвал себя героиней. Он не знал, что с этим делать. Не знал, стоит ли рассказать другим козлам, или промолчать, или просто забыть, как забывают странные сны, которые снятся перед рассветом. Его звали Рог. Не потому, что у него были особенно большие рога — обычные, как у всех горных козлов, изогнутые, с множеством колец, которые отмечали прожитые годы, — а потому, что когда он родился, его мать посмотрела на его маленькие, только начавшие расти рожки и сказала: «Он будет крепким, как рог». Имя прижилось. Другие козлы звали его просто Рог, и он не обижался. Он был старым, мудрым и знал, что имена — это всего лишь звуки, которые ветер разносит по горам. Рог постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл в лес. Его копытца стучали по камням — тихо, ритмично, как метроном, — и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Он шёл не спеша, перебирая в голове то, что видел. Синяя фигура на вершине. Колено, прижатое к камню. Ветер, развевающий её красный плюмаж. Он не знал, почему, но его тянуло обратно. Через час, когда солнце поднялось выше и тайга прогрелась, Рог снова вышел к подножию горы. Он смотрел на скалы, на вершину, которая терялась в облаках, и чувствовал, как внутри него растёт что-то — не страх, не любопытство, а скорее желание понять. Кто она? Что она здесь делает? Почему смотрит на тайгу с таким выражением, будто она — не просто лес, а целый мир, который она обязана защищать? Рог начал лезть. Это было трудно. Он был старым козлом, его копыта скользили по гладким камням, его мышцы — когда-то сильные, а теперь уже не такие — ныли при каждом движении. Но он лез. Он цеплялся за выступы, подтягивался, переставлял ноги, и его дыхание — тяжёлое, хриплое — вырывалось из груди облачками пара в утреннем воздухе. Он лез долго. Может, час. Может, два. Время на горе текло иначе, чем внизу, в тайге. Здесь оно было вязким, медленным, как смола, которая течёт по стволу кедра. Наконец он добрался до вершины. Гора была плоской, как стол, и ветер здесь дул так сильно, что его серая шерсть с белыми подпалинами на боках и спине встала дыбом. Его рога — длинные, изогнутые, с множеством колец — блестели в лучах солнца, и его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками, как у всех козлов, смотрели на синюю фигуру, которая стояла на коленях у края обрыва. Она не двигалась. Её доспехи блестели в свете солнца, и её красный плюмаж развевался на ветру, как знамя. Копьё было пристёгнуто к спине, и его наконечник — острый, светящийся — тускло мерцал, как маленькая, далёкая звезда, которая упала с неба и застряла в земле. — Эй... — сказал Рог, и его голос был низким, гортанным, как у стариков, которые живут в горах и разговаривают с ветром. Андайн повернула голову. Медленно. Плавно. Как у хищника, который почуял добычу. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Рога с того места, где она стояла на коленях, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у старого козла подкосились ноги. Из её глаза шёл свет. Не отражённый — настоящий. Яркая, ослепительная вспышка, которая вырвалась из-под чёрной повязки на левом глазу и ударила в лицо Рога, как молния. Белый, синий, золотистый — все цвета смешались в один ослепительный луч, который на секунду ослепил его, и Рог зажмурился, отшатнувшись. — Кто ты? — спросила Андайн, и её голос был грубым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила с врагами. Рог подпрыгнул. Его копыта оторвались от земли, и он отскочил назад, прижав уши к голове, как испуганный козлёнок, который впервые увидел волка. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как дрожат его ноги — старые, узловатые, которые выдерживали и бури, и морозы, и крутые подъёмы. — Я... — начал он, но голос его сорвался. Он сглотнул, провёл языком по пересохшим губам и попытался взять себя в руки. Он старый козёл. Он видел много странного в своей жизни. Он не должен бояться синей рыбы в доспехах. — Я хочу узнать, что ты здесь делаешь? — сказал Рог, и его голос был ровным, спокойным, хотя внутри него всё дрожало. Андайн смотрела на него. Её жёлтый глаз сузился, и свет в нём постепенно угас, оставив только холодный, оценивающий взгляд. Она встала с колена, и её доспехи лязгнули — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника. Её копьё осталось за спиной, но её правая рука сжалась в кулак, и на синей коже вздулись жилы. — Не твоё дело! — сказала Андайн, и её голос стал твёрже. — Я слежу за порядком в тайге. Она сделала шаг вперёд, и её чёрные сапоги ступили на камни, оставляя на них маленькие, едва заметные царапины. — Я героиня! — сказала Андайн, и в её голосе было столько решимости, столько уверенности, столько той самой силы, которая заставляла даже харзов отводить взгляд. Она произнесла это не хвастая, не гордясь. Она просто констатировала факт, как будто говорила о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Как будто это было очевидно, как будто это знали все, и не стоило даже упоминать. Рог смотрел на неё. На её доспехи, на её копьё, на её жёлтый глаз, в котором ещё теплился остаточный свет. На её красные волосы, которые развевались на ветру, как пламя. — Героиня, — повторил он, и это слово прозвучало странно в его старом, гортанном голосе. Он не знал, что это значит. Для него героями были те, кто спасал козлят от волков, те, кто находил воду в засуху, те, кто прокладывал тропы в горах. А здесь, перед ним, стояла синяя рыба, которая назвала себя героиней. И он не знал, верить ей или нет. — Ладно, — сказал Рог, и он развернулся, чтобы уйти. Но Андайн остановила его. — Стой, — сказала она, и её голос был чуть мягче, чем минуту назад. Рог замер. Он повернул голову, и его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками встретились с её жёлтым глазом с вертикальным зрачком. — Как тебя зовут? — спросила Андайн, и в её голосе было любопытство. — Рог, — ответил козёл. — Странное имя. — А ты? — Андайн. — Странное имя, — повторил козёл, и уголки его губ чуть приподнялись в лёгкой, почти незаметной усмешке. Они стояли на вершине горы, смотрели друг на друга, и ветер развевал их волосы — её красные, его седую шерсть. Внизу, далеко-далеко, шумела тайга, и река блестела на солнце, как серебряная лента. — Ты опасна? — спросил Рог. — Да, — ответила Андайн. — Очень. — И ты защищаешь тайгу? — Да. — Тогда, — сказал Рог, и его голос стал серьёзным, — добро пожаловать на мою гору. Он кивнул, развернулся и начал спускаться вниз. — Рог, — окликнула его Андайн. Он остановился. — Если увидишь кого-то чужого, — сказала она, — сообщи. — Хорошо, — ответил козёл и продолжил спуск. Андайн осталась стоять на вершине. Она смотрела на тайгу, на кедры, на реку, на облака, которые плыли по небу, как большие, белые корабли. Её жёлтый глаз был неподвижен, и в нём не было света — только холод, только тишина, только решимость. — Героиня, — сказала она, и её голос утонул в шуме ветра. Она встала на одно колено, закрыла глаз и стала ждать. Чего — она не знала. Может, вечера. Может, заката. Может, конца времён. Но она ждала. И тайга ждала вместе с ней. Рэй лез на гору. Он даже не знал зачем. Просто увидел эту скалу — огромную, серую, уходящую прямо в облака, — и его ноги сами понесли его к ней. Может, хотел доказать, что он такой же сильный, как Андайн. Может, просто хотел увидеть тайгу сверху — такой, какой её видела она. А может, это была та самая детская глупость, которая заставляет лезть туда, куда не надо, потому что кажется, что если не полезешь — упустишь что-то важное. Он цеплялся за выступы маленькими лапами — золотистыми, с короткими коготками, которые никогда не держали ничего тяжелее камней для метания. Его когти скребли по камню, оставляя на нём мелкие белые царапины. Его ноги — ещё не такие сильные, как у взрослого льва, — дрожали, когда он подтягивался, переставлял их, искал новую опору. Ветер дул в лицо, и его золотистая грива с едва пробившейся гривой вокруг шеи топорщилась, как у испуганного котёнка. Он лез долго. Может, десять минут, а может, и все двадцать. Время на скале текло иначе — оно было вязким, тягучим, как старая смола на стволах кедров. Пальцы его болели, и в какой-то момент он почувствовал, что вот-вот сорвётся. Но он лез дальше, потому что не хотел сдаваться. Не перед ней. Андайн увидела его не сразу. Она стояла на вершине на одном колене, закрыв глаз, и её красный плюмаж развевался на ветру. Она не молилась. Она просто отдыхала — от шума, от разговоров, от той жизни, которая текла внизу, в тайге. Она слышала, как ветер свистит в её шлеме, как где-то далеко стучит дятел, как шуршат камни под её сапогами. А потом она услышала другой звук. Камни. Сыпятся. Сверху. И чьё-то тяжёлое, прерывистое дыхание — не её, чужое. Андайн открыла глаз и посмотрела вниз. Рэй был уже почти на середине скалы. Его маленькое тело — золотистое, с едва заметной тёмной полоской вдоль спины — качалось на ветру, как маятник, который вот-вот сорвётся. Он лез неуклюже, как новорождённый оленёнок, который учится ходить, — цеплялся за выступы, подтягивался, снова цеплялся, и его лапы дрожали от напряжения. — Слезай, — сказала Андайн, и её голос был низким, хриплым, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она отдавала приказы. Она не кричала. Она говорила тихо, но ветер донёс её слова до Рэя, и он замер на секунду, его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Дурак, — добавила Андайн, и это слово ударило его, как пощёчина. Рэй хотел что-то ответить. Хотел сказать, что он не дурак, что он справится, что он такой же сильный, как она. Но его лапа, которой он держался за выступ, вдруг соскользнула. Камень под его правой ногой треснул, и он почувствовал, как тело теряет равновесие. Он стал падать с горы. Сначала была тишина. Такая громкая, что заложило уши. Ветер перестал свистеть, птицы перестали петь, и даже камни, которые осыпались под его ногами, замерли в воздухе на секунду, как будто время остановилось. Рэй видел небо — синее, бесконечное, с облаками, которые плыли по нему, как большие, белые корабли. Он видел скалы, которые проносились мимо него, серые, острые, с трещинами, в которых росли маленькие, чахлые деревца. Он видел свои лапы, которые беспомощно хватали воздух, ища опору, которой не было. Он не кричал. Не потому, что был храбрым. Потому что воздуха не хватало. Андайн прыгнула с горы. Она не раздумывала. Её тело сработало быстрее, чем мозг, — как у хищника, который бросается на добычу, не задумываясь. Она оттолкнулась от камня, на котором стояла на колене, и её доспехи лязгнули — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника. Её красный плюмаж развевался за спиной, как знамя, как крыло, как молитва. Она летела вниз, и ветер свистел в её ушах — плавниках, которые торчали из-под красных волос. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к Рэю — к его золотистой шерсти, к его маленькому телу, которое падало быстрее, чем она. Она вытянула руку — синюю, с перепонками между пальцами, с короткими когтями, — и её пальцы сжались в кулак, готовый схватить. Она схватила его. За шкирку. Как котёнка. Как нашкодившего щенка. Её пальцы сомкнулись вокруг его шеи — не сильно, не больно, но крепко, так, чтобы он не выскользнул. Рэй дёрнулся, но она не отпустила. — Не дёргайся, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который делает своё дело и не сомневается в результате. Она повернулась в воздухе — резко, как акробат, — и её доспехи блеснули в свете солнца. Она смотрела вниз, на землю, которая приближалась слишком быстро, и её жёлтый глаз сузился. Они приземлились на землю. Андайн ударилась первой. Её ноги — сильные, мускулистые — врезались в камни, и они треснули под её весом, разлетаясь в разные стороны. Её доспехи лязгнули, и с них посыпались мелкие камешки, пыль, кусочки мха. Она согнула колени, гася инерцию, и её тело — синее, в броне — наклонилось вперёд, но она устояла. Рэй висел в её руке, как мешок с мукой. Его глаза были закрыты, и он не дышал — от страха, от шока, от того, что только что понял, что мог умереть. — Открой глаза, — сказала Андайн, и в её голосе было раздражение. Рэй открыл. Он смотрел на неё — на её синее лицо, на чёрную повязку, на жёлтый глаз, в котором не было страха. Только усталость. Только спокойствие. Только та самая сила, которую он видел у неё всегда. — Ты живой, — сказала Андайн, и она поставила его на землю. — Дурак. Он стоял на дрожащих ногах, и его золотистая шерсть была в пыли и мелких камнях. Его грива топорщилась, и он смотрел на неё снизу вверх, как на богиню. — Спасибо, — прошептал он, и его голос был чужим, не своим. Андайн не ответила. Она отвернулась, поправила доспехи и подняла копьё, которое упало на землю, когда она прыгала. Она стряхнула с него пыль и закрепила на спине. — Больше не лезь, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным. — Я не всегда буду рядом. — Я понял, — сказал Рэй, и он смотрел ей вслед. Андайн пошла в лес — к дому, к своей работе, к той жизни, которая ждала её там, внизу, в тайге. Рог видел это всё. Он стоял на вершине скалы, на том самом месте, где минуту назад стояла Андайн, и его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками, как у всех козлов, смотрели вниз, на землю. Он видел, как она прыгнула. Видел, как она схватила львёнка. Видел, как они приземлились. — Сильная, — сказал он, и его голос утонул в шуме ветра. Он постоял ещё немного, потом развернулся и начал спускаться с горы. Его копытца стучали по камням — тихо, ритмично, как метроном, — и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Ему было всё равно, кто она. Ему было всё равно, что она сделала. Ему было всё равно, что она — монстр. Но он запомнил её. Её прыжок. Её хватку. Её спокойствие. — Странная, — сказал он, и его голос утонул в лесу. А внизу, у подножия горы, Рэй сидел на камне и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало. — Я мог умереть, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не умер же, — ответила Андайн из леса, и в её голосе была усмешка. Он не знал, куда она смотрит. Может, на него. Может, на небо. Может, в себя. Но он знал, что сегодня она спасла ему жизнь. И что он никогда этого не забудет. Рэй вернулся на поляну не сразу. Сначала он долго сидел у подножия горы, сжимаясь в маленький комок золотистой шерсти, и смотрел на свои лапы. Они дрожали — мелко, противно, как у старого зверя, который пережил землетрясение и теперь не может успокоиться. Его когти — короткие, тупые — царапали камни, оставляя на них едва заметные белые полосы. Он не знал, что делать дальше. Идти к друзьям и рассказывать? Молчать и делать вид, что ничего не случилось? Залезть обратно на гору и попробовать снова? Он поднял голову и посмотрел на небо. Солнце стояло высоко — жёлтое, круглое, как глаз ночного зверя, только дневное и не такое холодное. Облака плыли по синему, как большие, белые корабли, и в их тенях было что-то успокаивающее, что-то обещающее, что всё будет хорошо. Рэй вздохнул — глубоко, с хрипотцой, как у человека, который только что понял, что жив, и это знание было одновременно и радостным, и страшным. Потом он встал. Его ноги — всё ещё дрожащие, всё ещё слабые — едва держали его, но он заставил их работать. Он пошёл в лес — к поляне, к костру, к друзьям. Его шаги были медленными, нетвёрдыми, и он то и дело останавливался, чтобы перевести дыхание, чтобы успокоить сердце, которое всё ещё колотилось где-то в горле. Он вышел на поляну через несколько минут. Там всё было по-прежнему. Костёр ещё не погас, но дрова уже почти прогорели, и красные угли пульсировали в такт его сердцу. Гирлянды из шишек, сплетённые Мартиком, висели на ветках кедров и качались в такт ветру, издавая тихий, сухой шелест, похожий на шёпот древнего леса. Фонарики со светлячками, которые Лили когда-то привезла из Китая, всё ещё горели — тускло, желтовато, как свечи на алтаре. Звери сидели на брёвнах и камнях и о чём-то тихо говорили. Лео и Тиг — рядом, почти плечом к плечу. Мила и Яра — чуть поодаль, и Мила что-то жестикулировала, а Яра кивала. Куба дремал, прислонившись спиной к кедру, и его грузное тело медленно поднималось и опускалось в такт дыханию. Мартик висел на ветке вниз головой, и его пушистый хвост болтался, как маятник. Вилли сидел на траве, прижавшись к Леонелле, и его длинные уши нервно дёргались. Когда они увидели Рэя, разговоры стихли. Рэй шёл к ним медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Его золотистая шерсть была в пыли и мелких камнях, а на лбу — там, где он ударился о скалу, когда падал, — виднелась глубокая царапина, из которой сочилась тонкая струйка крови, почти чёрная на фоне его светлой шерсти. Он не вытирал её. Он просто шёл, и его глаза — янтарные, с вертикальными кошачьими зрачками — смотрели на друзей с выражением, в котором смешались радость, страх и какая-то странная, почти детская гордость. — Меня Андайн спасла! — сказал Рэй. Голос его дрожал, срывался на высокие ноты, и когда он замолчал, тишина стала плотной, как стена. Птицы, которые ещё минуту назад пели, замолкли. Ветер перестал шевелить листья. Даже костёр, казалось, потрескивал тише, чем обычно. Лео поднял голову. Его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Рэя с беспокойством, а может, с недоверием. — Что случилось? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Рэй сел на бревно рядом с Тигом, обхватил колени лапами и начал рассказывать. Он говорил быстро, сбивчиво, как дети, которые боятся, что их перебьют, что не успеют рассказать главное. Он рассказал, как полез на гору, как сорвался, как падал и думал, что умрёт. Как Андайн прыгнула за ним, как схватила его за шкирку, как они приземлились. Как она спасла ему жизнь. — А что она сделала такого "героического"? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. Он сидел на бревне, положив руки на колени, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встопорщилась на загривке — признак того, что он всё ещё не доверял Андайн. Его маленькие округлые глаза с оранжево-коричневой радужкой смотрели на Рэя с недоверием, и он скрестил руки на груди, закрываясь от рассказа, как щитом. — Она прыгнула с горы, — сказал Рэй, и в его голосе появилась та странная, почти восторженная нотка, которая бывает у людей, которые видели чудо. — С самой вершины. Прямо за мной. Она не раздумывала. Даже секунды. — И что? — спросил Тиг, и его голос стал тише, но от этого только острее. — Она просто сделала свою работу. — Какую работу? — спросил Рэй, и его глаза расширились. — Она капитан стражи. Она обязана защищать. Но она прыгнула за мной, не зная, поймает или нет. Не зная, выживет или нет. Тиг замолчал. Он посмотрел на свои руки — на оранжевую шерсть, на чёрные полосы, на когти, которые никогда не держали ничего тяжелее камня. Он подумал о том, что никогда не прыгнул бы за кем-то с горы. Ни за Лео, ни за Милой, ни за Леонеллой. Он бы стоял на краю и смотрел вниз, сжимая кулаки, и ненавидел бы себя за то, что не может двинуться с места. — Может, она и не такая плохая, — сказал Мила, и её голос был тихим, почти неслышным. Она сидела на траве, перебирая ягоды в корзине, и её рыжевато-оранжевая шерсть в свете костра казалась почти красной. Её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами смотрели на Рэя с сочувствием, и она не знала, что добавить. — Она спасла тебя, — сказал Лео. — Это главное. Он встал с бревна, подошёл к Рэю и положил руку ему на плечо. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в свете костра, и его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на друга с теплотой. — Ты жив. Это важно. Рэй кивнул, и его глаза наполнились слезами — не от грусти, от облегчения, от того, что он мог плакать, а мог смеяться, и никто не назвал бы его слабым. Вейшенг, сидевший на камне с эрху на коленях, провёл смычком по струнам, и тихая, печальная мелодия разлилась над поляной, как вода, которая заливает всё вокруг. Его голубые глаза смотрели на Рэя, и в них было что-то — не жалость, не сочувствие, а скорее понимание. — Ты хотел доказать, что ты такой же сильный, как она, — сказал Вейшенг, и это был не вопрос, а утверждение. — Да, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти неслышным. — Но я понял, что я не она. И никогда не буду. — И не надо, — сказал Лео. — Она — это она. А ты — это ты. И это нормально. Рэй поднял голову и посмотрел на небо. Облака плыли по синему, как большие, белые корабли, и в их тенях было что-то успокаивающее. — Я хочу стать сильным, — сказал он. — Но не таким, как она. А таким, чтобы не бояться. — Тогда тренируйся, — сказал Тиг, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Каждый день. По часу. Без выходных. — Ты поможешь? — спросил Рэй. Тиг посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Помогу, — сказал он. На поляне снова засмеялись. Кто-то — Мартик — подбросил в костёр сухую ветку, и пламя взметнулось вверх, разбрасывая золотые искры. Кто-то — Мила — протянул Рэю корзину с ягодами. Кто-то — Яра — улыбнулся. А где-то в тайге, на границе, стояла Андайн. Она смотрела на лес, на кедры, на звёзды, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был неподвижен. — Дурак, — сказала она, и её голос утонул в шуме ветра. Она не знала, что Рэй рассказывает о ней. Не знала, что её назвали героиней. Не знала, что её поступок заставил зверей задуматься о том, кто она на самом деле. Она просто стояла на посту и ждала. Чего — не знала. Но тайга ждала вместе с ней. Альфис сидела на продавленном кожаном диване в гостиной, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник старых часов, которые когда-то висели в доме её родителей в Подземелье. Её жёлтые глаза с узкими вертикальными зрачками были прикованы к экрану телевизора — старого, с выпуклым кинескопом, который издавал тихое, едва уловимое гудение, похожее на жужжание пчелы, застрявшей в стеклянной банке. Телевизор стоял на низкой деревянной тумбе, которую Азгор смастерил своими руками ещё в первую неделю после переезда, и его деревянные ножки, грубо обтёсанные, но надёжные, утопали в ворсе старого ковра — выцветшего, с длинным ворсом, который собирал пыль и мелкий мусор. Альфис поправила очки — левая дужка, как всегда, съехала ниже правой, и теперь она сидела криво, отражая свет лампы бликами на стёклах. Её белый лабораторный халат был расстёгнут, под ним виднелась фиолетовая водолазка с высоким воротом, и воротник её был чуть заломлен — она не заметила, когда завтракала, и теперь маленький кусочек крошки от пирога Ториэль застрял на ткани, прямо под подбородком. На коленях у неё лежал пульт — старый, с выцветшими кнопками, на котором некоторые цифры уже стёрлись от частого использования. На экране мелькали картинки — какая-то передача про животных, которую она включила, чтобы просто заполнить тишину. Диктор с бодрым, немного неестественным голосом рассказывал о повадках горных козлов, а на экране показывали крупные планы: серые морды с жёлтыми глазами, длинные шерстяные шубы, крутые склоны, по которым эти животные прыгали с лёгкостью, которой позавидовали бы и монстры. Альфис смотрела, но не видела. Её мысли были далеко — в лаборатории, где ждали чертежи, или на стройке, где сегодня должны были закончить каркас нового здания школы, или где-то ещё, куда она сама не могла точно определить. — А где Меттатон? — спросил Санс. Он стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и его костяные пальцы лениво сжимали бутылку кетчупа — новую, почти полную, которую он достал из холодильника минуту назад. Его белые зрачки медленно плавали в чёрных глазницах, и он смотрел на Альфис с тем ленивым, полуприкрытым взглядом, который мог означать всё что угодно — от глубокой задумчивости до полного безразличия. На нём была его обычная синяя толстовка, расстёгнутая, под которой виднелись рёбра и позвонки, и розовые тапочки на босу ногу, из которых левый, как всегда, съехал на пятку и болтался, грозя свалиться. Альфис повернула голову. Очки чуть съехали ещё сильнее, и она поправила их указательным пальцем — привычное движение, которое она делала сотни раз на дню, не задумываясь. — На гастролях, — сказала она, и в её голосе слышалась лёгкая рассеянность. — В США. Санс не двинулся с места. Он сделал маленький глоток кетчупа, и красная жидкость потекла по его костяному горлу — если у скелетов вообще бывает горло, — и он довольно причмокнул, вытирая рот тыльной стороной ладони. — В США? — переспросил он, и его голос был ровным, почти сонным, но в этой сонности чувствовалось то самое, скрытое любопытство, которое он редко показывал. — В Сан-Франциско, — уточнила Альфис, отрывая взгляд от экрана и переводя его на Санса. Её фиолетовый хвост замер на секунду, потом снова начал покачиваться — медленно, как будто она взвешивала что-то в уме. Санс медленно подошёл к дивану, тяжело опустился на другой его конец — диван жалобно скрипнул под его весом, хотя скелет весил немного, — и закинул ногу на ногу. Его розовый тапочек на левой ноге наконец-то слетел и с тихим шлепком упал на ковёр, но он даже не посмотрел в его сторону. Его костяные пальцы сжали бутылку кетчупа, и он уставился в потолок — на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве. — Сан-Франциско, — повторил он, растягивая слово, как будто пробовал его на вкус. — Это Сан-Франциско — город в стиле диско. Он произнёс это не как вопрос, а как констатацию факта, и на его костяной морде — вечно улыбающейся, неизменной — мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Его белые зрачки переместились с потолка на Альфис, и он смотрел на неё из-под полуприкрытых век. — Что? — спросила Альфис, и её голос дрогнул. Она чуть приподнялась на диване, и её хвост замер, как у ящерицы, которая почуяла опасность. — В стиле диско, — повторил Санс, и он сделал ещё один глоток кетчупа, не отрывая взгляда от Альфис. — Так говорят. В песне. Альфис моргнула. Её жёлтые глаза за очками расширились, и она несколько секунд смотрела на Санса так, будто он только что заговорил на древнем, забытом языке монстров, которого она не понимала. — Ты... ты слушаешь песни? — спросила она, и в её голосе было искреннее удивление. — Я много чего слушаю, — ответил Санс, и его голос был ровным, спокойным. — Иногда. Он не уточнил, когда именно. Может, когда спал. Может, когда пил кетчуп. Может, когда стоял на краю тайги и смотрел на закат. Альфис отвернулась к телевизору, но теперь она не смотрела на экран — она смотрела на своё отражение в тёмном стекле, на своё жёлтое лицо, на очки, на халат. Она думала о том, что Санс — странный скелет. Что он знает то, чего не знают другие. Что он говорит такие вещи, от которых хочется задуматься. — Диско — это музыка 70-х, — сказала она, не оборачиваясь. — Ритмичная. Танцевальная. В ней много синтезаторов. — Я знаю, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Я не вчера родился. Альфис замолчала. Тишина в гостиной стала плотной, как старая смола на стволах кедров. Её можно было резать ножом — тем самым, которым Чара убила Лили, и тем, который Андайн точила каждое утро. — Он скоро вернётся? — спросил Санс, и его голос был тише, чем обычно. Альфис посмотрела на свои руки — на жёлтые пальцы, на короткие когти, которые никогда не отрастали слишком длинными. — Через две недели, — сказала она. — Может, через три. — Ты скучаешь? — спросил Санс, и в его голосе не было насмешки. Альфис не ответила. Она смотрела на экран, где горный козёл прыгал по скалам, и думала о том, что её робот — её создание, её друг, её спутник — сейчас за тысячи километров отсюда, в городе, который называют «городом в стиле диско». И что она не знает, когда увидит его снова. — Скучаю, — сказала она тихо, и её голос утонул в шуме телевизора. Санс кивнул, и его костяные пальцы легли на подлокотник дивана. — Он вернётся, — сказал он. — Они всегда возвращаются. Альфис не спросила, кто — он или роботы, или все, кто уходит. Она просто сидела, смотрела на горных козлов и ждала. Тайга за окном шумела — тысячи голосов, тысячи вздохов, тысячи тайн. Где-то там, в Сан-Франциско, Меттатон выступал на сцене — сверкал, пел, танцевал, и тысячи огней освещали его идеальную форму. Его розовые огни мерцали в такт музыке, и его динамики, встроенные в грудь и плечи, разносили его голос на весь зал. Он не знал, что в тайге, в старом доме монстров, Альфис сидит на диване и смотрит телевизор, а Санс пьёт кетчуп и думает о городе, который когда-то назвали «в стиле диско». — Странный ты, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти неслышным. — Знаю, — ответил Санс, и он закрыл глаза. Телевизор гудел, и горные козлы прыгали по скалам. А жизнь текла дальше. Рэй переступил порог дома монстров не сразу. Сначала его маленькое тело замерло на крыльце, золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи встопорщилась от холода или от волнения, а его хвост с пушистой кисточкой на конце нервно дёргался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда дверь откроется. Он смотрел на резные наличники, на тёмное дерево, на кованую ручку, которую кто-то когда-то прикрутил к дубовой доске, и думал о том, что этот дом — последнее место, где он хотел бы оказаться. Но других мест не было. Поляна остыла, костёр погас, друзья разошлись по домам, а ему, львёнку из саванны, некуда было идти. Он постучал. Три раза — коротко, неуверенно, так, что звук едва пробился сквозь толстые стены. Альфис открыла дверь. Жёлтая, с выступающими вперёд зубами, которые то ли два, то ли четыре — в зависимости от того, в какую сторону она поворачивала голову . Её осанка была слегка сгорблена, и в этом сгорбленном положении было что-то трогательное, почти детское — как будто она всю жизнь пыталась стать меньше, незаметнее, чтобы её не трогали . На ногах у неё было по три пальца, на руках — по три обычных и одному большому, и сейчас эти пальцы нервно теребили край белого лабораторного халата, который был накинут поверх фиолетовой водолазки . Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Рэя сверху вниз, и в этом взгляде было что-то — не удивление, не раздражение, а скорее усталая, почти материнская забота, которую она сама в себе не признавала. — Что тебе, малыш? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом, как будто она говорила с котёнком, которого нашла под дождём. Рэй поднял голову. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками блестели — от слёз, от обиды, от того, что он не знал, как объяснить то, что чувствовал. Его лапы — маленькие, с короткими коготками — дрожали, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — У меня одна просьба, — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — Не считайте меня наглым львёнком, но я хочу пожить у вас. Альфис замерла. Её хвост — жёлтый, как и всё её тело, с мелкими чешуйками — перестал покачиваться и безжизненно свис вниз, как сломанная ветка . Она смотрела на Рэя, на его золотистую шерсть, на его гриву, которая ещё не выросла, на его глаза, в которых стояла такая надежда, такая мольба, что отказать было невозможно. — Ээ... хорошо, — сказала Альфис, и она отступила в сторону, пропуская его в дом. — Я впустила. Рэй перешагнул порог. Его лапы ступили на деревянный пол, и он почувствовал запах дома — дерева, трав, выпечки, и ещё чего-то, чего он не мог назвать, но что пахло безопасностью. Он не знал, надолго ли он здесь, но сейчас это было не важно. Сейчас он был здесь. — Будешь спать в моей комнате, — сказала Альфис, и она повела его в коридор, где висели старые фотографии и где пахло пылью и временем. Она открыла дверь в свою комнату — маленькую, заваленную чертежами и книгами, с узкой кроватью у стены и старым письменным столом, на котором горела настольная лампа. Жёлтый свет падал на стопки бумаг, на схемы, на рисунки, которые она делала сама, когда не спала по ночам. Рэй огляделся, и его глаза расширились — он никогда не видел столько книг в одном месте. — Здесь уютно, — сказал он, и это была не ложь. Альфис улыбнулась — криво, неуверенно, но искренне. Её выступающие зубы блеснули в свете лампы, и она поправила очки — наконец-то, после долгого молчания, они встали ровно. — Я сейчас вернусь, — сказала она. — Ты пока располагайся. Она вышла из комнаты и вернулась в гостиную, где на диване и креслах сидели остальные. Андайн, закинув ногу на ногу, рассказывала что-то, жестикулируя, её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сверкал. Санс дремал в кресле, но не спал — его белые зрачки иногда открывались и снова закрывались. Папирус стоял у окна и смотрел на тайгу, его костяные пальцы барабанили по стеклу. — Рэй будет у нас жить, — сказала Альфис, и её голос был громче, чем обычно, чтобы перекрыть шум. Все сказали «ладно». Не хором, не дружно, а по очереди — кто кивнул, кто махнул рукой, кто просто промычал что-то нечленораздельное. Андайн даже не повернула головы. Она продолжала говорить. — Короче, как я выучила в истории, — сказала Андайн, и её голос стал ниже, почти торжественным. — Гитлер покончил с собой. Рэй, который только что вернулся в гостиную и сел на край дивана, поджав под себя ноги, замер. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он наклонил голову набок, как щенок, который услышал незнакомый звук. — А кто такой Гитлер? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ээ... — Андайн замолчала, подбирая слова. Её жёлтый глаз скользнул по потолку, по стенам, по лицам друзей. — Плохой человек. Она произнесла это так, будто говорила о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без эмоций, без оценки, просто констатируя факт. — А что он сделал? — спросил Рэй, и в его голосе появилось любопытство. Андайн вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который собирается объяснять ребёнку, что такое смерть и почему мир не всегда справедлив. Она откинулась на спинку кресла, её красные волосы рассыпались по плечам, и её синяя чешуя блеснула в свете лампы. — Он развязал войну, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Очень большую. Вторую мировую. В ней погибло много людей — десятки миллионов. Он хотел захватить весь мир. Он ненавидел евреев, цыган, славян — всех, кто был не похож на него. Он строил концлагеря, где людей убивали тысячами. В газовых камерах. В крематориях. Он был монстром, хотя считал себя спасителем. Она замолчала, и в этой тишине слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухал филин. — Он проиграл войну, — продолжила Андайн, и её голос стал твёрже. — И когда понял, что его вот-вот поймают, он застрелился. В бункере. Вместе со своей женой, с которой прожил меньше суток. — Это правда? — спросил Рэй, и его глаза были широко открыты. — Правда, — сказала Альфис, и она поправила очки. — Я читала. В книгах. — А почему ты говоришь, что он был плохим? — спросил Рэй, и в его голосе появилось недоумение. — Он же умер. Разве нельзя прощать? Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз был холодным, но в нём не было злости. — Можно, — сказала она. — Но не забывать. Она замолчала, и никто не спросил, что она имела в виду. Тишина повисла в гостиной, плотная, как старая смола на стволах кедров. Только часы на стене тикали — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо них, не касаясь, не трогая, не заставляя чувствовать. — А теперь, — сказала Андайн, и её голос снова стал громким, почти весёлым, — хватит о грустном. У нас новый жилец. Надо отметить. Она встала с кресла, подошла к холодильнику, достала бутылку содовой и протянула её Рэю. — Держи, — сказала она. — Это тебе. Рэй взял бутылку, и его лапы дрожали. Он смотрел на газировку, на пузырьки, которые поднимались к горлышку, и думал о том, что в этом доме, среди монстров, он, наверное, в безопасности. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — ответила Андайн, и она отвернулась к окну. Тайга шумела. Ветер шевелил кроны кедров. А в гостиной, на старом диване, сидел маленький львёнок и пил содовую, и его янтарные глаза смотрели на мир с той странной, детской надеждой, которая не знает, что такое разочарование. — Странные вы, — сказал бы Король Обезьян, если бы мог. — Но, наверное, хорошие. Но он не мог. Он был мёртв. И никто не сказал эту фразу больше никогда. Понял. Возвращаюсь к тому, как писал раньше — детально, с атмосферой, с внутренними монологами, с паузами, с теми мелкими движениями, которые делают сцену живой. Никаких сухих пересказов. Только развёрнутая, объёмная проза, где каждый жест, каждый вздох, каждая секунда сомнения имеют значение. Начинаю сцену письма заново — так, как она должна выглядеть. Андайн не ждала ответа. Она просто встала с кресла — резко, так, что его ножки скрипнули по деревянному полу, и этот звук, высокий и жалобный, разнёсся по гостиной, заставив Папируса вздрогнуть и обернуться. Её красные волосы, распущенные после тренировки, качнулись, закрывая лицо, и она не убрала их — не было времени, не было желания, не было сил на такие мелочи. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком скользнул по дивану, где сидел Рэй, по его золотистой шерсти, по его гриве, которая ещё не выросла, по его глазам, в которых стояла такая надежда, такая мольба, что отказать было невозможно. — Давай, — сказала Андайн, и её голос был грубым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она принимала решение и не собиралась его менять. — Я уже письмо напишу твоему отцу. Она не смотрела на Рэя. Она смотрела в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, на кедры, чьи верхушки утопали в синеве начинающихся сумерек. В её голосе не было ни злости, ни раздражения, ни даже той привычной грубости, которой она обычно приправляла свои приказы. Было только что-то тяжёлое, усталое — как будто она брала на себя чужую ношу, потому что никто другой не мог. Она развернулась и пошла к себе в комнату. Её шаги — тяжёлые, уверенные, как у солдата, который идёт на войну, — застучали по половицам. Каждый шаг отдавался в доме глухим, ритмичным эхом, и Рэй сидел на диване, сжавшись в маленький комок золотистой шерсти, и слушал, как этот звук удаляется, становится тише, пока не затихает совсем. Её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — оставляли на полу глубокие следы, и эти следы были похожи на шрамы, которые остаются на земле после артиллерийского обстрела. — Спасибо, — прошептал Рэй, но она уже не слышала. Его голос утонул в шуме ветра, который гулял за окном, и в треске дров в камине, который Ториэль зажгла ещё утром и который теперь догорал, роняя последние красные угли на серый пепел. Андайн закрыла за собой дверь. Она не захлопнула её — она притворила, медленно, почти бесшумно, и дверная ручка, старая, медная, с выцветшей позолотой, тихо щёлкнула, вставая на место. Комната была маленькой, но уютной — такой, какой сделала её сама, когда они только переехали в этот дом, в эту тайгу, в эту новую, чужую жизнь. На стенах висели плакаты с изображениями древних воинов — те, которые она привезла из Подземелья, свёрнутые в рулоны и перевязанные бечёвкой. Они были потрёпанными, с помятыми краями, но она не меняла их. Они напоминали ей о том, кем она была. О том, кем она оставалась. Её тренировочное копьё стояло в углу, прислонённое к стене, и его наконечник — синий, светящийся — тускло мерцал в полумраке, как маленькая, далёкая звезда, которая упала с неба и застряла в земле. На подоконнике лежала стопка книг — те, которые она уже прочитала, и те, которые только собиралась открыть. Военные мемуары, биографии полководцев, старые учебники по тактике. Никаких романов. Никакой поэзии. Только война. Только смерть. Только стратегия. Она села за письменный стол. Стол был старым, потрёпанным, с выцветшей деревянной столешницей, на которой кто-то когда-то выцарапал её имя — кривые, детские буквы, которые она выводила, когда думала, что никто не видит. «Андайн». С ошибкой. Без одной буквы. Она смотрела на них, и в её жёлтом глазу застыло что-то — не ностальгия, не грусть, а скорее удивление от того, как быстро летит время. Тогда она была маленькой. Тогда она только училась держать копьё. Тогда она ещё не знала, что такое война. Она достала из ящика лист бумаги. Ящик скрипнул — старые деревянные направляющие, которые давно нужно было смазать, издали жалобный, протяжный звук, похожий на стон. Внутри лежали стопки бумаги — белой, плотной, с лёгкой шероховатостью, которая чувствовалась кончиками пальцев. Она любила такую бумагу. Она не рвалась, не промокала от чернил и пахла деревом, тем самым деревом, из которого был сделан их дом. Пахла домом. Пахла безопасностью. Она вытащила один лист, положила его перед собой, и её жёлтый глаз скользнул по его белой, нетронутой поверхности. Края листа были идеально ровными, углы — острыми, и он лежал на столе как приговор, который ещё не написан, но уже вынесен. Рядом с бумагой она положила перьевую ручку — чёрную, с золотым пером, которую ей подарила Альфис на день рождения. Ручка была тяжёлой — в её металлическом корпусе чувствовалась та самая основательность, которая бывает у вещей, сделанных на совесть. Она сжала её в пальцах — синих, с перепонками между пальцами, с короткими когтями, — и почувствовала, как металл холодит кожу. Холод был приятным. Он отрезвлял. Он напоминал ей о том, что она здесь, что она жива, что она может писать. Она не писала писем. Она вообще ничего не писала, кроме рапортов и приказов. Коротких, сухих, выверенных. «Территория чиста». «Нарушителей не обнаружено». «Приказ выполнен». Но сейчас она должна была написать. Не как капитан Королевской стражи. Как та, кто видела, как маленький львёнок падает с горы и как его глаза расширяются от страха. Как та, кто ловила его в воздухе и не знала, поймает или нет. Она задумалась. Секунды тянулись медленно, как капли воды, которые падают с сосульки весной — одна за одной, одна за одной, и каждая из них висит в воздухе целую вечность. Луна стояла высоко, и её холодный синий свет, пробиваясь сквозь щель в шторе, ложился на бумагу, делая её почти прозрачной. В этом свете её руки — синие, с мелкими шрамами на костяшках — казались призрачными, ненастоящими. Как будто она уже умерла и только тень её пишет письмо теням. Она не знала, с чего начать. «Уважаемый Король Львов» — слишком официально. «Здравствуйте» — слишком просто. «Привет, старый хрыч» — слишком дерзко, даже для неё. Она опустила перо на бумагу и начала писать. Перо скрипело — тихо, почти неслышно, но в тишине комнаты этот звук казался оглушительным. Чернила ложились на бумагу сине-чёрными линиями, и Андайн вела руку медленно, стараясь, чтобы буквы получались ровными. Но они не получались. Они были крупными, размашистыми, с острыми углами и неожиданными завитушками, которые появлялись сами собой, когда она злилась или торопилась. «Здрасьте, Папаня Рэя». Она остановилась, перечитала первую строчку, и её жёлтый глаз сузился. «Папаня»? Она написала «папаня»? Она, капитан Королевской стражи, убийца королей, строитель деревень, написала «папаня»? Ей стало смешно. Не потому, что было весело — а потому, что абсурд ситуации вдруг стал очевидным. Она пишет письмо отцу маленького львёнка, который живёт в её доме, потому что ему некуда идти. И она называет его «папаня». Она хотела зачеркнуть, но передумала. Пусть будет. Пусть знает, что у его сына есть кто-то, кто не боится быть смешной. Она продолжила писать. «Ваш сын у меня. С ним всё ОК. Жив, здоров, даже не поцарапан, хотя сегодня умудрился упасть с горы. Я его поймала. Не благодарите». Она задумалась, глядя на слова «не благодарите». Слишком грубо? Слишком резко? Но она не умела писать иначе. Она не умела быть мягкой. Она могла убивать, могла защищать, могла строить, могла командовать. Но писать письма? Это было не её. Она вздохнула и написала дальше. «Ваш сын кавайный как аниме. Не знаю, что это значит, но мне так сказали. Пусть будет». Она почти усмехнулась, вспомнив, как Мартик называл Рэя «кавайным». Маленький бельчонок, который никогда не видел аниме, но уверенно использовал это слово, потому что оно казалось ему забавным. Она не знала, что оно значит, и ей было всё равно. «Приезжать не надо. Мы сами справимся. Если захотите увидеть — пишите. Адрес знаете». Она замолчала, и её рука замерла над бумагой. Мы сами справимся. Она написала это почти машинально, но теперь, перечитывая, понимала, что это не хвастовство. Это была правда. Они справлялись. Всегда справлялись. «Не волнуйтесь. Я не ем детей. Только королей, которые бесят меня своей вечной фразой». Это было лишнее. Она знала, что это лишнее. Но она не могла удержаться. Слишком свежи были воспоминания о том, как Король Обезьян сидел на камне и повторял одну и ту же фразу. Слишком больно было думать о том, как его дочь потом сходила с ума от ненависти. Слишком тяжело было знать, что это она виновата в его смерти. Но она не зачеркнула. Не переписала. Оставила как есть. «С уважением, капитан Королевской стражи Андайн. P.S. Если вы такой же нытик, как ваш сын, даже не пытайтесь приехать. Я не люблю нытиков». Она отложила перо. Перо упало на стол с тихим, металлическим стуком, и покатилось, оставляя за собой тонкий, едва заметный след чернил на деревянной столешнице. Андайн не обратила на это внимания. Она смотрела на письмо. Она перечитала его дважды. Сначала быстро, пробегая глазами по строчкам, проверяя, не пропустила ли она чего-то важного. Потом медленно, вдумчиво, останавливаясь на каждом слове, прислушиваясь к тому, как они звучат в голове. Грубо? Да. Дерзко? Возможно. Честно? Абсолютно. Она не изменила ни слова. Андайн взяла лист бумаги, сложила его втрое — аккуратно, стараясь, чтобы края совпадали, — и сунула в конверт. Конверт был жёлтым, плотным, с выцветшей почтовой маркой в углу, на которой был изображён герб старой России — двуглавый орёл, стёршийся до неузнаваемости. Она заклеила его. Язык скользнул по клейкой полосе, и Андайн почувствовала знакомый, детский вкус — сладковатый, с лёгкой горчинкой. Она заклеила тысячи конвертов в своей жизни — рапорты, приказы, донесения. Но этот был другим. Этот был не для армии. Этот был для отца, который ждал своего сына. На конверте она написала адрес — тот самый, который дал Рэй несколько дней назад. Город. Улицу. Дом. Имя — Король Львов. Она вывела буквы крупно, чётко, чтобы почтальон не перепутал. Андайн взяла конверт в руки, подошла к окну и посмотрела на тайгу. Луна стояла высоко — круглая, жёлтая, как глаз ночного зверя. Её свет лился на кедры, на крыши домов, на дорогу, которая вела в никуда. В этом свете тайга казалась серебряной, почти сказочной — такой, о которой пишут в книгах для детей, где нет монстров, нет смерти, нет войны. — Прости, — прошептала Андайн в темноту, и её голос был тихим, почти неслышным. — Я не умею писать красивые письма. Луна не ответила. Тайга молчала. Только ветер шумел в кронах кедров, да где-то далеко ухал филин. Она развернулась, вышла из комнаты, спустилась по лестнице — ступеньки скрипели под её весом, и каждый скрип был как удар сердца — и вышла на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, и она вдохнула его полной грудью — запах хвои, мха, и той особенной, ночной свежести, которая бывает только в лесу. Где-то на дереве сидел голубь — старый, почтовый, которого держала Альфис для таких случаев. Он спал, спрятав голову под крыло, и его белое оперение серебрилось в лунном свете. — Просыпайся, — сказала Андайн, и голубь открыл один глаз — чёрный, блестящий, как бусинка. — Работа есть. Она прикрепила конверт к его лапе — осторожно, чтобы не повредить перья, — и голубь взмыл в воздух. Белое пятно быстро растаяло в темноте, и Андайн смотрела ему вслед, пока он не исчез. — Лети, — сказала она, и её голос утонул в шуме ветра. Она постояла ещё немного, глядя на звёзды, которые мерцали холодно, равнодушно, как глаза тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться. Потом вернулась в дом, закрыла дверь и пошла к себе. Ей нужно было спать. Завтра будет новый день. Патруль. Стройка. Десятки дел, о которых она не хотела думать. — Папаня, — сказала она, ложась на кровать и закрывая глаз. — Нормальный такой папаня. Она улыбнулась — впервые за долгое время. И уснула. Конверт летел над тайгой, над кедрами, над реками, над горами. Туда, где в саванне, под жарким африканским солнцем, сидел на троне старый лев и ждал весточки от сына. — Долетишь? — спросила тайга. — Долечу, — ответил голубь. И он долетел. Проходит пара дней. В саванне, в Африке, солнце стояло в зените, и его лучи падали на землю, как раскалённые иглы, прожигая жёлтую траву, высушенную до состояния ломкой, хрустящей соломы. Воздух дрожал от жары, и горизонт плыл, превращая далёкие акации в призрачные, расплывчатые тени. Где-то вдалеке кричали обезьяны, где-то рычал лев, но все эти звуки тонули в бесконечном, давящем шуме цикад, которые стрекотали так громко, что, казалось, земля вибрировала. Король Лев сидел на троне — не на том каменном, грубом, о который он когда-то точил свои когти, а на новом, деревянном, который его подданные смастерили из стволов акации, выброшенных рекой во время наводнения. Трон был грубым, с неровными краями и торчащими сучками, и Король чувствовал, как эти сучки впиваются в его шерсть, но не двигался. Он ждал. Чего — не знал. Может, вестей от сына. Может, чуда. Может, смерти. Он ждал уже месяц, с того самого дня, когда Рэй ушёл из дома, не сказав ни слова, не попрощавшись, не оставив записки. Он просто исчез. В дверях показался его помощник — молодой гепард с песочной шерстью и мелкими чёрными пятнышками. Его хвост нервно дёргался, и он мял в лапах конверт — жёлтый, мятый, с выцветшей почтовой маркой в углу и какими-то разводами на бумаге, похожими на следы когтей или крови. — Ваше величество, — сказал помощник, и его голос дрожал. — Тут... письмо какое-то. Король Лев поднял голову. Его золотистая шерсть с едва заметными тёмными полосами на спине и боках блестела в лучах солнца, но сама шерсть была тусклой, неживой — как у старого льва, который давно не видел дождя. Его грива — чёрная с проседью, клочьями — свалялась и висела, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Он не следил за собой последние дни. — Что за письмо? — спросил Король, и его голос был низким, глухим, как у человека, который долго не разговаривал. Помощник протянул конверт дрожащими лапами. Король взял его. Пальцы его дрожали — он не мог их унять. Он разорвал конверт — нет, не разорвал, а разодрал, как разодрал бы шкуру врага, если бы враг был перед ним. Бумага хрустнула, и из конверта выпал сложенный втрое лист — белый, плотный, с лёгкой шероховатостью, которая чувствовалась кончиками пальцев. Он раскрыл его. Глаза его побежали по строчкам — крупным, размашистым, с острыми углами и неожиданными завитушками. Он читал медленно, потому что боялся пропустить хоть одно слово. Потому что каждое слово — это кусочек его сына, который там, далеко, в чужой стране, среди чужих лесов и чужих зверей. «Здрасьте, Папаня Рэя. Ваш сын у меня. С ним всё ОК. Жив, здоров, даже не поцарапан, хотя сегодня умудрился упасть с горы. Я его поймала. Не благодарите. Ваш сын кавайный как аниме. Не знаю, что это значит, но мне так сказали. Пусть будет. Приезжать не надо. Мы сами справимся. Если захотите увидеть — пишите. Адрес знаете. Не волнуйтесь. Я не ем детей. Только королей, которые бесят меня своей вечной фразой. С уважениям, капитан Королевской стражи Андайн. P.S. Если вы такой же нытик, как ваш сын, даже не пытайтесь приехать. Я не люблю нытиков». Король Лев замер. Он смотрел на подпись — «капитан Королевской стражи Андайн» — и его глаза — янтарные, как у сына, — медленно расширялись. Он не знал, кто это. Не знал, что за «капитан Королевской стражи». Не знал, что за монстры живут в этой тайге, о которой Рэй рассказывал ему в редких письмах — в тех, которые доходили через месяц, через два, через войну и время. — «Папаня», — прошептал Король Лев, и его голос дрогнул. Он перечитал письмо второй раз. Потом третий. Слова не менялись. Они были теми же — дерзкими, наглыми, почти оскорбительными. Но в них чувствовалось что-то — не забота, не тепло, а скорее та самая, странная уверенность, что его сын в безопасности. — «Кавайный как аниме», — прочитал он вслух и замолчал. Он не знал, что значит «кавайный». Не знал, что значит «аниме». Но ему показалось, что это что-то хорошее. Что-то, от чего хочется улыбнуться, даже когда внутри всё болит. Он улыбнулся. Впервые за месяц. Помощник стоял у входа и смотрел на короля с беспокойством. — Ваше величество, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что там? Король Лев поднял голову. Его глаза — янтарные, с вертикальными кошачьими зрачками — блестели. Не от слёз — от той странной, почти безумной надежды, которая появляется у людей, когда они понимают, что их дети живы. — Это от неё, — сказал Король, и его голос был чужим, не своим. — От Андайн. Рэй у неё. Жив. Здоров. Даже не поцарапан. — Кто она? — спросил помощник. — Монстр, — ответил Король, и он снова посмотрел на письмо. — Капитан Королевской стражи. Помощник молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, что такое монстры. Не знал, что такое Королевская стража. Но он видел, как зажглись глаза короля, и этого было достаточно. — Что вы ответите? — спросил помощник. Король Лев задумался. Он смотрел на письмо, на дерзкие, наглые строчки, на подпись, на приписку про нытиков. — Я напишу, — сказал он. — Скажу спасибо. Скажу, что не нытик. Скажу... Он замолчал, и в этой тишине слышно было, как цикады стрекочут, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко рычит лев — тот, который не знает, что король саванны плачет от радости. — Скажу, что люблю его, — закончил Король. — Очень сильно. Он взял перо, лист бумаги и начал писать. Его рука дрожала, но буквы получались ровными, красивыми — как у короля, который привык, чтобы его слушались. «Андайн, капитан Королевской стражи. Спасибо. Спасибо за сына. Спасибо, что поймали. Спасибо, что не убили. Спасибо, что написали. Я не нытик. И сын мой не нытик. Просто он маленький. И далеко. Я приеду. Не сейчас — потом. Когда он будет готов. Когда я буду готов. Когда вы будете готовы. Берегите его. Он — всё, что у меня есть. С уважением, Король Лев. P.S. Что значит «кавайный» и «аниме»? Объясните, пожалуйста. Я хочу понять, что вы сказали про моего сына». Он сложил письмо, сунул в конверт и протянул помощнику. — Отправь, — сказал он. — Срочно. С оказией. С кем угодно. Но отправь. Помощник кивнул и вышел. Король Лев остался один. Он сидел на троне, сжимая в лапах письмо Андайн, и улыбался. — Странная ты, — сказал он, и его голос утонул в шуме цикад. — Но, наверное, хорошая. Он не знал, что Андайн убила Короля Обезьян. Не знал, что она расчленяла стражников. Не знал, что она поёт песни про мертвецов у костра. Он знал только, что она спасла его сына. И этого было достаточно. — Я смотрел на своё отражение в реке, — начал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он рассказывал не историю, а признавался в чём-то постыдном. Он сидел за столом, поджав под себя лапы, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи тускло блестела в свете лампы, которая висела над обеденным столом. Его хвост с пушистой кисточкой на конце лежал на коленях и иногда вздрагивал, когда он волновался. А он волновался. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из себя по одному, через силу. Рядом с ним сидел Азриэль. Маленький белый козлёнок в зелёно-жёлтом полосатом свитере смотрел на Рэя своими большими тёмными глазами с длинными ресницами, и в этом взгляде было что-то — не любопытство, не осуждение, а скорее понимание. Он знал, что такое потерять что-то важное. Он знал, что такое бояться возвращаться домой. Азгор сидел во главе стола, положив свои огромные руки на столешницу, и его красные глаза смотрели на Рэя с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая бывает у тех, кто пережил слишком много, чтобы удивляться чужим ошибкам. Ториэль стояла у плиты, вытирая руки о фартук, но она не готовила — она слушала. Её красные глаза были прикованы к Рэю, и в них было что-то тёплое, почти материнское. Санс сидел в конце стола, откинувшись на спинку стула, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Он не пил — он просто держал её, как будто она давала ему опору. Его белые зрачки медленно плавали в чёрных глазницах, и он смотрел на Рэя с тем ленивым, полуприкрытым взглядом, который мог означать всё что угодно. Папирус стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и его глазницы — две чёрные, бездонные дыры — смотрели в темноту. Он слушал, но не поворачивался. Может, ему было стыдно смотреть на того, кто потерял корону. Может, он просто не хотел мешать. Альфис сидела на стуле, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник старых часов. Очки её сидели криво, и она не поправляла их. Ондин стоял у двери, скрестив руки на груди, и его красные волосы упали на лицо, закрывая левый глаз. Его жёлтый зрачок смотрел на Рэя с той спокойной, почти философской задумчивостью, которая появлялась у него, когда он слушал чужие истории. Фриск сидела на табурете у стены, и её лицо было спокойным, почти безэмоциональным, но в её карих глазах чувствовалась та тихая, тёплая поддержка, которая не нуждается в словах. Андайн сидела напротив Рэя, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — болтался в воздухе, покачиваясь в такт её дыханию. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к Рэю, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только холодное, оценивающее внимание. — Ко мне подошли дикобразы, — продолжил Рэй, и его голос стал чуть твёрже. — Они сказали, что хотят показать мне кое-что интересное. Какой-то трюк. Я отвлёкся. А они... они украли корону. — И ты не заметил? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не заметил, — сказал Рэй, и он опустил голову. — Я смотрел на их выступление. Они крутились, прыгали, отвлекали меня. А потом... потом они исчезли. Вместе с короной. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают — громко, насмешливо. — И на короне был такой красный камень, — добавил он тихо. — Большой. Очень красивый. — Корона не золотая? — спросил Азриэль, и в его голосе появилось удивление. — Из веток и палок? — Да, — ответил Рэй, и он поднял голову. — У нас в саванне не делают короны из золота. Это люди придумали. А у нас — из того, что есть. Ветки, палки, камни. Главное — не материал, а то, что она означает. Азриэль кивнул, и его маленькие рожки, ещё только начавшие расти, блеснули в свете лампы. — А как она выглядит? — спросил Азриэль, и в его голосе появилось любопытство. Рэй провёл лапой по голове, показывая. — Она высокая, — сказал он. — С четырьмя зубцами наверху. Они покрашены в жёлтый цвет. А сама корона — красная. С жёлтой полосой у основания. И в центре — красный камень. Он блестит на солнце. — И ты её потерял, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, холодная сталь, которая появлялась у неё только тогда, когда она была недовольна. — Украли, — поправил Рэй, и его голос дрогнул. — Какая разница? — Андайн откинулась на спинку стула, и её красные волосы рассыпались по плечам. — Ты взял корону без спроса. У отца. Который, между прочим, король. И пошёл с ней к реке. Один. Рэй сжался, и его плечи поднялись к ушам. — Я хотел посмотреть на себя, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — В короне. Хотел увидеть, каким я буду, когда стану королём. — И увидел, — сказала Андайн, и в её голосе появилась насмешка. — И что? Понравилось? — Не помню, — ответил Рэй. — Я смотрел на отражение, а потом пришли дикобразы. Андайн покачала головой. Её красный хвост, собранный в высокий пучок на затылке, качнулся. — Браво, — сказала она, и в её голосе было столько сарказма, что его можно было намазывать на хлеб. — Просто браво. Ты взял корону отца, пошёл к реке, отвлёкся на каких-то дикобразов, и они её украли. А ты даже не заметил. Рэй опустил голову. Его золотистая шерсть теперь казалась тусклой, неживой. — Я боялся возвращаться к отцу, — сказал он. — Думал, что он меня убьёт. — Отец не убивает детей, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, но твёрдым. — Он волнуется. Он переживает. Он ждёт. — Я знаю, — сказал Рэй, и его голос дрогнул. — Я... я хотел найти корону. Но не мог. Они исчезли. А потом я встретил Лео и Тига. Они помогли мне. — Да, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром. — Они помогли. И ты вернул корону. И вернулся к отцу. Рэй кивнул. — Я боялся, — сказал он. — Очень боялся. Но он не убил меня. Он обнял меня. И сказал, что корона — это не главное. — Мудрый отец, — сказал Азгор, и он улыбнулся. Андайн вздохнула. Она отпила из кружки, поставила её на стол и снова посмотрела на Рэя. — Ладно, — сказала она. — История поучительная. Но в следующий раз думай головой, а не тем местом, которое у тебя сейчас на плечах. — У меня одна голова, — сказал Рэй, и в его голосе появилась обида. — Вот и думай ей, — сказала Андайн, и она откинулась на спинку стула. За столом повисла тишина. — А как ты их догнал? — спросил Азриэль, и в его голосе появилось любопытство. — Дикобразов? — Лео и Тиг помогли, — сказал Рэй, и его голос стал чуть громче. — Мы летели на корабле Лили. Дикобразы закидывали нас яблоками. Мы загнали их к обрыву, а с другой стороны вылетел корабль. Они окружили их. — И ты забрал корону, — сказал Азриэль. — Да, — сказал Рэй. — Но Мила сказала, что их нельзя наказывать. Что у каждого есть свой талант. И дикобразы показали представление. Всем понравилось. — Добрая история, — сказал Азгор, и он кивнул. — А отец? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Что он сказал, когда ты вернулся? — Сказал, что я дурак, — ответил Рэй, и в его голосе появилась улыбка. — Но потом обнял меня. И мы пошли ужинать. — Мудрый отец, — сказал Ондин, и он скрестил руки на груди. — Надеюсь, ты не возьмёшь мою корону без спроса, — сказал Азгор, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не возьму, — сказал Азриэль, и его глаза расширились. — Вот и хорошо, — сказал Азгор. За столом снова засмеялись. Ториэль поставила на стол пирог, и все принялись за ужин. Рэй смотрел на них — на монстров, на зверей, на тех, кто был с ним сейчас, — и думал о том, что он, наверное, в безопасности. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — ответила Андайн, и она отрезала кусок пирога. — За что? — спросил Азриэль. — За то, что вы есть, — сказал Рэй, и он улыбнулся. Никто не ответил. Только часы тикали, только пирог пах корицей, только где-то в тайге ухал филин. — Странные вы, — сказал бы Король Обезьян, если бы мог. — Но, наверное, хорошие. Но он не мог. Он был мёртв. И никто не сказал эту фразу больше никогда. — У тебя отец — ангел, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усмешка, которая появлялась у неё, когда она говорила о том, что считала очевидным. Она сидела, откинувшись на спинку стула, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — медленно покачивался в воздухе, как маятник, отсчитывающий секунды до следующего удара. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к Рэю, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия — только холодное, оценивающее внимание. Её красные волосы, собранные в высокий хвост, блестели в свете лампы, и несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя его с двух сторон. Она не убрала их. Рэй сидел напротив, сжавшись в маленький комок золотистой шерсти, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Андайн с выражением, в котором смешались страх, благодарность и та странная, почти детская надежда, которая появляется у людей, когда они понимают, что их не будут наказывать. Его хвост с пушистой кисточкой на конце лежал на коленях и не двигался — он боялся даже дышать, чтобы не нарушить ту хрупкую, почти невесомую тишину, которая повисла над столом. Его лапы — маленькие, с короткими коготками — дрожали, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Радуйся, что хоть корону нашли, — добавила Андайн, и она отпила из кружки — травяной чай, который Ториэль заварила ещё утром и который теперь был холодным, терпким, с лёгкой горчинкой. Кружка была старой, глиняной, с трещиной на боку и отбитым краем, который Ториэль заклеила синей изолентой несколько месяцев назад. Андайн держала её обеими руками — синими, с перепонками между пальцами, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными, потому что она постоянно их стачивала о тренировочные груши. Она поднесла кружку ко рту, сделала маленький глоток, и её лицо чуть поморщилось — она не любила холодный чай, но пила его, потому что не хотела, чтобы Ториэль думала, что она не ценит её заботу. — Если бы я у отца корону украла, — продолжала Андайн, и её голос стал чуть тише, почти задумчивым, — то он бы меня пожалел. Она поставила кружку на стол, и та глухо стукнула о дерево — этот звук был похож на выстрел в тишине. Её сапог перестал качаться, и она подалась вперёд, положив локти на столешницу. Её жёлтый глаз сузился, и она смотрела на Рэя, на его золотистую шерсть, на его гриву, которая ещё не выросла, на его глаза, в которых стояла такая надежда, такая мольба, что, казалось, она могла коснуться её рукой. — Нет, — сказал Азгор, и его голос был низким, твёрдым, как у человека, который знает, о чём говорит, потому что сам был и королём, и отцом. Он сидел во главе стола, положив свои огромные руки на столешницу, и его красные глаза с длинными ресницами смотрели на Андайн с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая бывает у тех, кто пережил слишком много, чтобы удивляться чужим ошибкам. Его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы, и на одном из них, как всегда, висел маленький сухой листок — он прилип ещё утром, когда Азгор рубил дрова. Его фиолетовый плащ, расшитый золотыми нитями, был накинут на плечи, и он чуть сполз с левого плеча, открывая серую рубашку с закатанными рукавами. — Я бы её ремнём отпорол, — сказал Азгор, и в его голосе не было угрозы — была констатация факта. Он произнёс это так, будто говорил о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без эмоций, без жестокости, без той самой отеческой любви, которая иногда бывает жестокой, потому что хочет защитить. Его руки — огромные, с тремя толстыми пальцами и тёмными когтями — лежали на столе неподвижно, и только указательный палец правой руки иногда вздрагивал, выбивая по дереву тихий, почти неслышный ритм. Тишина стала плотной, как старая смола на стволах кедров. Её можно было резать ножом — тем самым, которым Чара убила Лили, и тем, который Андайн точила каждое утро. Рэй смотрел на Азгора — на его огромное тело, на его фиолетовый плащ, на его длинные рога, — и не знал, что думать. Он никогда не видел, чтобы отец бил своего ребёнка. В саванне были другие законы — там детей учили, но не били. Там объясняли, показывали, терпеливо ждали, когда они поймут. Его отец, Король Лев, ни разу не поднял на него лапу, даже когда Рэй в детстве разбил его любимую чашу для воды. Он только вздохнул, погладил его по голове и сказал: «В следующий раз будь осторожнее». — Ну... — сказала Андайн, и её голос стал чуть громче, чуть увереннее. — Так и есть. Она откинулась на спинку стула, и её красные волосы снова рассыпались по плечам, падая на синюю чешую. Она не улыбнулась. Она вообще редко улыбалась. Но в её жёлтом глазе, в том самом, который смотрел на Рэя из-под чёрной повязки, мелькнуло что-то — не гордость, не удовлетворение, а скорее принятие. Она знала, что Азгор не шутит. И она знала, что заслужила бы каждую порку, если бы украла его корону. — Ты бы не украла, — сказал Азгор, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Ты — капитан Королевской стражи. У тебя есть честь. — Честь, — повторила Андайн, и в её голосе появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Да, есть. Она взяла кружку, отпила холодный чай, и её лицо снова поморщилось. Она поставила кружку на стол, и её синие пальцы — с перепонками между ними — несколько секунд гладили отбитый край, заклеенный синей изолентой. — Так что, — сказала она, снова глядя на Рэя, — радуйся, что твой отец тебя любит. Даже когда ты дурак. Рэй кивнул. Его глаза были мокрыми — не от слёз, от той влаги, которая появляется у людей, когда они хотят плакать, но не могут. Его лапы перестали дрожать, и он положил их на колени, расправив пальцы — маленькие, с короткими коготками, которые никогда не держали ничего тяжелее камня. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — ответила Андайн, и она взяла пирог — яблочный, с корицей, который Ториэль поставила на стол несколько минут назад. Она отрезала кусок, положила его на тарелку и подвинула к Рэю. — Ешь, — сказала она. — Ты слишком худой для льва. — Я львёнок, — сказал Рэй. — Будешь львом, — ответила Андайн. — Если поешь. Рэй взял пирог. Он был тёплым, сладким, и от него пахло яблоками и корицей. Он откусил маленький кусочек, и его глаза закрылись от удовольствия. За столом снова засмеялись. Ториэль поставила на стол ещё один пирог — с ириской, для тех, кто не любит яблоки, — и все принялись за ужин. Рэй смотрел на них — на монстров, на зверей, на тех, кто был с ним сейчас, — и думал о том, что он, наверное, в безопасности. — Спасибо, — сказал он ещё раз, но уже не для них. Для себя. Он улыбнулся и откусил ещё кусок пирога. После ужина все разошлись по комнатам. Тишина опустилась на дом монстров, как тяжёлое, плотное одеяло, которое укрывает спящий лес. Где-то на кухне Ториэль мыла посуду, и тихий звон тарелок доносился сквозь закрытые двери, смешиваясь с мерным тиканьем старых часов в гостиной. За окнами чернела тайга — бескрайняя, загадочная, полная ночных звуков и шорохов, которые не тревожили тех, кто привык к её голосу. Рэй уснул на диване в гостиной, свернувшись калачиком, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи тускло блестела в свете уличных фонариков, которые монстры повесили на крыльце. Его хвост с пушистой кисточкой на конце обвивал его собственные ноги, как одеяло, и он что-то тихо бормотал во сне — может, звал отца, может, переживал события прошедшего дня. Азгор и Ториэль ушли к себе, и свет в их комнате погас одним из первых. Санс уснул в кресле, укрывшись пледом, и его костяные пальцы по привычке сжимали пустую бутылку из-под кетчупа, которую он так и не выбросил. Папирус устроился на кухне, прямо на полу, подложив под голову свёрнутый фартук, и его костяная челюсть иногда отвисала во сне, издавая тихий, свистящий звук. Ондин уснул в своей комнате, прижавшись щекой к подушке, и его красные волосы разметались по белой наволочке, как языки пламени. Азриэль и Фриск уснули в своих кроватях, и их дыхание было ровным, спокойным — они доверяли этому дому, этим стенам, этим людям. Андайн не спала. Она лежала на своей кровати, раскинув руки, и смотрела в потолок. На деревянные балки. На паутину в углах. На трещины, которые появились ещё при строительстве. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был открыт, и в нём отражался лунный свет, который проникал сквозь щель в шторах — узкую, серебряную полосу, падающую на пол, на ковёр, на её красные сапоги, стоящие у кровати. Она думала о дикобразах. О тех самых, которые украли корону Рэя. О тех, которые отвлекли маленького львёнка, пока он смотрел на своё отражение в реке. О тех, которые закидывали их яблоками, когда Лео и Тиг пытались их догнать. О тех, которые заслужили хорошую порку, но так и не получили её, потому что Мила сказала: «Нельзя наказывать, у каждого свой талант». — Отпиздить бы их, — прошептала Андайн в темноту, и её голос был хриплым, со сна. Она села на кровати. Простыня сползла, открывая её сильные плечи, и она потянулась — медленно, с наслаждением, чувствуя, как мышцы тянутся, как хрустят позвонки. Её красный хвост, собранный в высокий пучок на затылке, качнулся, и она встала. Она мечтала создать машину времени уже давно. Ещё с тех пор, как впервые услышала от Альфис, что такое возможно. Ещё с тех пор, как поняла, что есть моменты в прошлом, которые хочется исправить. Или просто добавить в них немного справедливости. Теперь у неё появилась конкретная цель — отправиться в прошлое и отпиздить дикобразов. Не убить, нет — просто наказать. Так, чтобы запомнили. Так, чтобы в следующий раз думали, прежде чем воровать корону у маленького львёнка. Конечно, тогда звери её не знали. В прошлом они не встречали Андайн, не видели её доспехов, не слышали её крика. Дикобразы не знали, что их ждёт. Это было даже удобно — никакой славы, никаких «спасибо», никаких неловких объяснений. Просто тихая, справедливая месть. Она вышла из комнаты и пошла по коридору. Половицы скрипели под её босыми ногами — она не надела сапоги, чтобы не шуметь. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и в лунном свете они казались почти чёрными. Белая майка и серые спортивные штаны — всё, что она надела, когда поняла, что не уснёт, пока не поговорит с Альфис. Она постучала в дверь лаборатории — три раза, коротко, негромко, чтобы не разбудить остальных. — Войдите, — раздался голос Альфис из-за двери. Альфис не спала. Она никогда не спала в это время — сидела за своим столом, перебирала чертежи, читала старые научные журналы, смотрела аниме на маленьком, потрёпанном ноутбуке. Её лаборатория была завалена бумагами, схемами, книгами — и всем этим пахло пылью, временем и той особенной, творческой безнадзорностью, которая бывает у учёных, когда они работают над чем-то важным. Андайн вошла. — Альфис, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, без тени сомнения, — я хочу отправиться в прошлое. Альфис подняла голову. Очки её сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Андайн поверх очков, и в этом взгляде было что-то — не удивление, не любопытство, а скорее усталое, привычное понимание. — Зачем? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Андайн закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и скрестила руки на груди. — Дикобразы, — сказала она. — Те, которые украли корону Рэя. Я хочу отправиться в прошлое и отпиздить их. Альфис моргнула. — Отпиздить? — переспросила она, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Отпиздить, — повторила Андайн, и в её голосе была та самая уверенность, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила о чём-то, что считала правильным. — Не убить. Просто наказать. Чтобы запомнили. Альфис сняла очки, протёрла их о край лабораторного халата — старого, в пятнах от чая и кофе, — и снова надела. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. — Я могу тебе помочь, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — У меня есть машина времени. Андайн отлепилась от двери и сделала шаг вперёд. — Давно? — спросила она, и в её голосе появилось нетерпение. — Давно, — ответила Альфис, и она отвернулась к столу, где под стопкой чертежей виднелся край какого-то металлического устройства. — Я не говорила. Не хотела никому рассказывать. Боялась, что будут просить отправить их в прошлое, чтобы исправить ошибки. А ошибки... они делают нас теми, кто мы есть. — Моя ошибка — не наказать дикобразов, — сказала Андайн, и её голос стал твёрже. — Я хочу это исправить. Альфис вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который знает, что спорить бесполезно. — Я могу тебе помочь, — сказала она. — Но не знаю, зачем тебе применять насилие. Андайн посмотрела на неё долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Потому что иногда справедливость требует кулаков, — сказала она. Альфис молчала несколько секунд. Потом кивнула. — Есть один нюанс, — сказала она, и её голос стал серьёзным. — Ты отправишься в прошлое, но помни: звери не будут тебя знать. Тебя не будет в их памяти. Ты станешь незнакомкой. — Это даже лучше, — сказала Андайн, и уголок её губ чуть приподнялся в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Никаких лишних вопросов. Альфис встала, подошла к шкафу и открыла его. Внутри, за стопками книг и коробок, стояло устройство — небольшое, металлическое, с мигающими огоньками и тонкими проводами, которые тянулись к большому аккумулятору в углу. — Это она, — сказала Альфис, и в её голосе появилась гордость. — Красивая, — сказала Андайн, подходя ближе. — Она опасная, — ответила Альфис. — И я не знаю, что будет, если что-то пойдёт не так. — Значит, сделаем так, чтобы всё пошло правильно, — сказала Андайн, и она протянула руку к устройству. Альфис схватила её за запястье. — Завтра, — сказала она, и её голос был твёрдым. — Сейчас ночь. Ты должна выспаться. И я должна всё проверить. Андайн смотрела на неё несколько секунд. Потом кивнула. — Завтра, — сказала она, и она развернулась и вышла из лаборатории. Её шаги затихли в коридоре, и дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом. Альфис осталась стоять у шкафа, сжимая в руке провод, и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону. — Завтра, — повторила она, и её голос утонул в тишине. Она села за стол, взяла ручку и начала писать — длинный список того, что нужно проверить перед запуском. Её рука дрожала. Но она писала. Где-то в тайге, на крыльце дома монстров, сидел Рэй — он проснулся от того, что ему приснился кошмар, и теперь смотрел на звёзды, которые мерцали в тёмном небе, как маленькие, далёкие огни. — Папа, — прошептал он, и его голос утонул в шуме ветра. Ему не ответил никто. Только тайга шумела, только филин ухал где-то далеко, только луна плыла по небу, круглая, жёлтая, как глаз ночного зверя. — Я скучаю, — сказал он. Ветер донёс его слова до дома, до лаборатории, до Андайн, которая лежала на кровати и смотрела в потолок. — Завтра, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным. — Завтра я всё исправлю. Она закрыла глаз и улыбнулась. Впервые за долгое время.