Монстры в Русской Тайге

Проходит около месяца. Тайга за это время изменилась до неузнаваемости. Там, где ещё недавно стояли только кедры, папоротники и мшистые кочки, теперь возвышались целые улицы деревянных домов — аккуратных, с резными наличниками и высокими крышами, покрытыми дранкой. Между домами были проложены дорожки, вымощенные камнем, а в центре деревни монстров красовалась ратуша с башней и колоколом, который звонил каждый час, отмеряя новую жизнь. Деревня почти достраивалась. Монстры работали с утра до вечера, но теперь в их труде было меньше суеты и больше радости. Они уже не спешили — они обустраивались. Кто-то вешал занавески на окна, кто-то разбивал огороды, кто-то мастерил мебель. Ториэль организовала не полевую кухню, а настоящую столовую, где кормили всех желающих три раза в день. Альфис закончила чертежи школы и теперь наблюдала за её строительством, то и дело поправляя очки и что-то бормоча себе под нос. Санс перетащил в новый дом своё любимое кресло и теперь спал в нём с тем же удовольствием, что и раньше. Звери за это время почти не появлялись на поляне. Они держались в стороне, на своей поляне, в глубине леса — там, где не было монстров, где не было строек, где не было крови. Они не забыли Лили. Они не простили Чару. Но они и не мстили — не сейчас, не тогда, когда монстров стало в сотни раз больше, а их самих — всего несколько. Они заметили это не сразу. Сначала просто мелькнуло в голове у Лео, когда он увидел, как Ондин и Альфис идут вместе к реке — Ондин нёс в руках стопку книг, а Альфис что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя. Потом Тиг заметил, как они сидят на крыльце дома монстров — вдвоём, когда все остальные уже разошлись по своим делам. Потом Мила сказала, что видела, как Ондин помогал Альфис нести чертежи, и они шли очень близко друг к другу. — Они часто проводят много времени вместе, — сказал Рэй, сидя на траве на своей поляне и глядя в сторону деревни монстров. Его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в лучах полуденного солнца, а янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к дому, где жили монстры. — Я заметил, — ответил Тиг, сидя на бревне и сжимая кулаки. — Почти каждый день. Они вместе ходят на стройку, вместе едят, вместе гуляют. — Может, они просто друзья? — предположила Мила, но в её голосе не было уверенности. — Друзья? — усмехнулся Чит, лёжа на траве и подперев голову лапами. — Я видел, как Ондин смотрит на неё. Это не дружеский взгляд. Никто не знал, что думать. Звери строили теории, перебирали варианты, вспоминали каждую мелочь. — Может, они встречаются? — предположил Мартик, свешиваясь с ветки. Его фиолетовые глаза блестели от любопытства. — Они же брат и сестра, — возразила Леонелла, сидя на траве и сплетая венок из ромашек. — Приёмные, но всё равно. — Приёмные — не кровные, — сказал Рэй, и в его голосе появилась та странная, почти взрослая нотка. — Это ничего не значит. — А если они просто проводят время вместе, потому что им нравится общаться? — предположил Вейшенг, сидя на камне с эрху на коленях. Его голубые глаза были серьёзными. — Слишком часто, — отрезал Тиг. — Слишком близко. Спор разгорался. Кто-то говорил, что это ничего не значит, кто-то — что это подозрительно, кто-то — что им просто всё равно, потому что это не их дело. — Почему они так часто проводят время друг с другом? — спросил Рэй, и в его голосе было искреннее недоумение. Никто не знал. Вдруг из-за солнца появился Искорка. Он вылетел из-за ствола старого кедра, как маленький золотистый метеор, и приземлился прямо в центр поляны, оставляя за собой шлейф из искр, которые гасли на лету, не долетая до травы. Его маленькие рожки — только начавшие расти, покрытые нежной золотистой шерстью — блестели в лучах полуденного солнца. Глаза его — янтарные, большие, с длинными ресницами — смотрели на друзей с той вечной, почти детской радостью, которая никогда не покидала его. — Привет, ребята! — закричал Искорка, подпрыгивая на месте. Его копытца оставляли на траве слабые золотистые следы, которые быстро исчезали. — Что обсуждаете? Звери переглянулись. Мила жестом показала на деревню монстров. — Ондина и Альфис, — сказала она. — Они всё время вместе. Мы думаем, почему. Искорка посмотрел в сторону дома монстров, потом перевёл взгляд на зверей и вдруг рассмеялся — звонко, радостно, как будто услышал лучшую шутку в мире. — И что тут такого? — сказал Искорка, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Просто брат и сестра, хоть и приёмные, просто проводят много времени вместе. — Брат и сестра? — переспросила Мила, и её голос дрогнул. — Ну да, — ответил Искорка, успокаиваясь и поправляя свою золотистую шерсть. — А что, вы не знали? Они все приёмные. Азгор усыновил их в раннем возрасте. Сначала Альфис, потом Андайн и Ондина, потом Санса и Папируса. Звери молчали. Они не знали. Они никогда не спрашивали — может, боялись, а может, просто не думали, что это важно. — Так что в этом такого странного? — продолжил Искорка, садясь на траву и поджимая под себя ноги. — Брат и сестра проводят время вместе. Это нормально. — Но они так... — начал Рэй и замолчал, не зная, как сказать. — Так что? — спросил Искорка, наклонив голову набок. — Так близко, — закончил Рэй. — Так часто. — А вы со своими братьями и сёстрами не проводите время? — спросил Искорка, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Лео, ты же с Леонеллой всё время. Тиг, у тебя нет братьев и сестёр, но ты же с Лео постоянно. Это что, странно? Тиг открыл рот, чтобы возразить, но не нашёлся. — Вот именно, — сказал Искорка, поднимаясь на ноги. — Ничего странного. Просто брат и сестра, которые любят друг друга. Не надо искать там того, чего нет. Он подпрыгнул, и его тело на секунду стало полупрозрачным, золотистым, как расплавленный мёд. — А теперь извините, я побежал. Мапа Пандига обещал рассказать новую легенду, а я не хочу опоздать. Он улетел, оставив за собой дорожку из искр, которая медленно угасала в воздухе. Звери остались на поляне. — Может, он прав? — сказала Яра, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на деревню монстров. — Может, — ответил Лео. — А может, и нет. Они смотрели вдаль, где среди кедров виднелись крыши новых домов, и думали о том, что мир не всегда такой, каким кажется. А в деревне монстров, на крыльце своего нового дома, сидели Ондин и Альфис. Он читал книгу — старую, в кожаном переплёте, которую она дала ему на прошлой неделе. Она что-то чертила на планшете, её фиолетовый хвост медленно покачивался в такт дыханию. — Хороший день, — сказал Ондин, не поднимая головы. — Хороший, — ответила Альфис, и уголки её губ чуть приподнялись в улыбке. Они сидели близко. Но не слишком. Просто брат и сестра. Или не просто. Искорка был прав — не надо искать того, чего нет. Но звери всё равно искали. Потому что тайга привыкла к тайнам. И потому что правда иногда страшнее, чем вымысел. Проходит двадцать минут. После рассказа Мапы Пандига Искорка решил погулять. История была длинной — о древних духах тайги, о том, как они создавали реки и горы, о том, как первые звери учились говорить. Искорка слушал затаив дыхание, но когда Мапа закончил, маленький дух огня почувствовал, что ему нужно подышать свежим воздухом, размять ноги, дать мыслям улечься. Он вышел из палатки, где собирались звери, и побрёл по тропинке в глубь леса. Тайга встретила его тишиной — птицы уже успокоились после полуденного зноя, и только ветер шелестел в кронах кедров, да где-то далеко стучал дятел. Солнце стояло высоко, и его лучи пробивались сквозь густую хвою, оставляя на земле причудливые узоры из света и тени. Искорка шёл медленно, наслаждаясь теплом, и его маленькие копытца оставляли на траве слабые золотистые следы, которые гасли почти сразу. Его янтарные глаза скользили по стволам, по кустам, по мшистым кочкам, и он улыбался — той беззаботной улыбкой, которая появляется у тех, кто не знает, что увидит через секунду. Он увидел их случайно. Ондин и Альфис стояли за большим кедром, в том месте, где деревья расступались, образуя маленькую, скрытую от посторонних глаз полянку. Они стояли близко — так близко, что их лбы почти касались, и смотрели друг на друга с такой нежностью, с таким теплом, что Искорка на секунду замер. Они держались за руки. Пальцы Ондина — синие, с перепонками между ними, с короткими когтями — переплелись с пальцами Альфис — жёлтыми, рептильими, с длинными, тонкими пальцами, которые обычно держали карандаш или планшет. Они стояли молча, и ветер играл с их волосами — красными Ондина и фиолетовыми Альфис, которые она распустила, сняв резинку. — Ты мне очень нравишься, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не говорил так никогда — ни с Андайн, ни с Сансом, ни с Азгором. Только с ней. Только сейчас. — Ты мне тоже, — ответила Альфис, и её голос дрожал. Она поправила очки — машинально, потому что не знала, что делать с руками, — и её жёлтые рептильи глаза смотрели на Ондина так, как она никогда не смотрела ни на кого. Ни на свои чертежи, ни на изобретения, ни на книги. Искорка напрягся. Он стоял за деревом, прижавшись спиной к шершавой коре, и его сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, почему он прячется. Не знал, почему он не уходит. Не знал, почему он не может оторвать взгляд. Он увидел, как они поцеловались. Ондин наклонился первым — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Альфис не отстранилась. Она закрыла глаза, и её ресницы — длинные, почти игрушечные — дрогнули. Их губы встретились. Это был не короткий, целомудренный поцелуй в щёку, не дружеский чмок, не случайное касание. Это был поцелуй взасос — глубокий, страстный, полный той тяги, которую они прятали друг от друга, наверное, годами. Ондин обнял Альфис за талию, прижал к себе, и она вцепилась пальцами в его синюю рубашку, как будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как её сны. Искорка вздрогнул. Всё его тело дёрнулось, как от удара током, и он подпрыгнул на месте — высоко, как кузнечик, — и его копытца оторвались от земли, оставляя в воздухе золотистый след. Его глаза были широко раскрыты. Шире, чем когда-либо. Янтарные радужки почти исчезли, оставив только чёрные зрачки, которые расширились от шока. Челюсть отвисла, и рот открылся, но ни единого звука не вырвалось оттуда — только беззвучный крик удивления, который застрял где-то в горле. Он потерял равновесие. Искорка покачнулся, взмахнул руками — короткими, тонкими, которые никогда не были его сильной стороной, — но удержаться не смог. Он отлетел от дерева, кувыркнулся в воздухе, и его спина со всего размаху врезалась в соседний кедр. Кора треснула, с дерева посыпалась труха, и он упал на землю, больно ударившись затылком о торчащий корень. — Ой, — сказал он, и в его голосе не было боли. Было изумление. Он отвернулся. Фу. Слово вырвалось само собой, не контролируемое разумом. Искорка вскочил на ноги, отряхнул шерсть — золотистую, с мелкими белыми пятнышками, которые слабо мерцали, как угли в костре, — и побежал. Он бежал быстро, быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Его маленькие копытца стучали по земле, оставляя за собой дорожку из золотистых искр, которые не гасли — такой сильной была его скорость. Ветки хлестали его по лицу, он не замечал. Корни подкарауливали его ноги, он перепрыгивал. Лес мелькал перед глазами, как в калейдоскопе, и он не разбирал дороги — просто бежал, подальше от этого места, подальше от того, что видел. — Не видел, — бормотал он на бегу. — Я ничего не видел. Мне всё приснилось. Мапа Пандига сказал, что у духов бывают галлюцинации. Это галлюцинации. Точно. Он выбежал на свою поляну, упал на траву, и его грудь тяжело вздымалась. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Искорка? — спросила Леонелла, подходя к нему. — Ты чего? — Ничего, — ответил Искорка, садясь на траву. — Просто бегал. — А почему ты весь красный? — Загорел. — Духи не загорают. — А я загораю. Леонелла пожала плечами и отошла. Искорка остался сидеть на траве, смотрел на небо и пытался забыть то, что видел. Но он не забыл. Искорка знал, что Ондин и Альфис — приёмные брат и сестра. Но то, что он увидел, не было братской любовью. Это было чем-то другим. Чем-то, что, наверное, не должно было случиться. — Фу, — сказал он ещё раз, но теперь в его голосе было не отвращение. Было сожаление. Потому что он знал — если об этом узнают другие, будет скандал. Или хуже. Он лежал на траве и смотрел на облака. — Никому не скажу, — прошептал он. — Ни за что. Искорка сдержал слово. Но тайга уже знала. Тайга всегда знает. Искорка был намного краснее, чем обычно. Если в его обычном состоянии золотистая шерсть отливала тёплым мёдом, а копытца оставляли на траве слабые искры, то сейчас он был похож на маленький, перезрелый помидор, который вот-вот лопнет от смущения. Его щёки — даже сквозь золотистую шерсть — горели багровым, уши покраснели до самых кончиков, а маленькие рожки на лбу, которые обычно светились мягким золотым светом, сейчас пульсировали так, будто внутри у него работал крошечный вулкан. — Искорка, что случилось? — спросил Лео, подходя ближе и наклоняясь к духу огня. Его зелёные глаза были полны беспокойства. Он не видел Искорку таким никогда — ни когда тот прыгал от радости, ни когда злился на харзов, ни даже когда однажды случайно поджёг свою собственную шерсть, пытаясь согреть замёрзшую бабочку. — Ты весь красный, — добавил Тиг, поднимаясь с бревна и подходя к ним. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — он тоже волновался. — Как будто смущён. — Да ничего такого... — сказал Искорка, заикаясь. Слова вылетали из его рта, спотыкаясь друг о друга, как котята, которые только учатся ходить. Он не смотрел на друзей — он смотрел на траву, на муравья, который полз по его копытцу, на что угодно, только не на их любопытные, требовательные глаза. Его голос дрожал, и он то и дело сглатывал, как будто в горле застрял комок. — Нет уж, говори, — сказал Чит, вставая с травы и подходя к Искорке. Гепард был быстрым не только в беге, но и в суждениях. Его оранжевые глаза с вертикальными зрачками сузились, и он упёр руки в бока, принимая позу, не терпящую возражений. — Ты не можешь прийти весь красный, заикаться, а потом сказать «да ничего такого». Мы не маленькие. Говори. Искорка поднял голову. Его янтарные глаза были полны такого ужаса, такого смятения, что Чит невольно сделал шаг назад. — Ладно, — сказал Искорка, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я видел... как Ондин и Альфис... целовались. Он замолчал, и в этой тишине было столько всего — стыд, неловкость, понимание того, что он только что нарушил чью-то тайну, которую не имел права нарушать. — Они же брат с сестрой, — добавил он, и в его голосе было искреннее недоумение. — Как так? Поляна замерла. Лео, который открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл его. Тиг, который сжимал кулаки, разжал их. Мила, которая сидела на траве, перестала перебирать ягоды в корзине. Яра, которая стояла у дерева, скрестив руки на груди, выпрямилась, и её фиолетовые глаза расширились. Куба замер с открытым ртом. Мартик сполз с ветки и повис на хвосте, забыв отцепиться. Вилли прижал уши к голове и вжался в землю. Леонелла выронила венок из ромашек, и цветы рассыпались по траве. Чит перестал дышать. Рэй, который сидел на пне, медленно встал. Уолору перестал прыгать — впервые за долгое время. Лили не было — она никогда больше не будет на этой поляне. Вейшенг замер с смычком на струнах эрху, и тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Видимо, у них романтические отношения, — сказал кто-то из темноты. Это был Лео. Его голос был глухим, как у человека, который пытается осмыслить то, что не укладывается в голове. Все ахуели. Это слово висело в воздухе, не произнесённое вслух, но написанное на каждом лице. Мила покраснела — даже сквозь рыжевато-оранжевую шерсть было видно, как кровь прилила к её щекам. Яра, которая обычно была спокойна и невозмутима, прижала лапу к груди и смотрела куда-то в сторону, не в силах встретиться взглядом с остальными. Тиг отвернулся к дереву и упёрся лбом в кору, бормоча что-то нечленораздельное. Мартик отцепился от ветки, упал на землю, вскочил и снова сел, не зная, что делать со своим телом. Куба, который обычно молчал и не вмешивался в разговоры, издал странный звук, похожий на хрюканье удивления. Чит, который только что требовал правды, теперь сидел на траве, обхватив колени лапами, и его оранжевые глаза были пустыми, как у куклы, которую бросили на пол. Вейшенг опустил смычок, и эрху издала тихий, жалобный звук — как будто сама музыка оплакивала ту тайну, которую Искорка случайно раскрыл. Кино, сидевший на ветке, расправил крылья и замер, не зная, взлететь или остаться. Его жёлтые птичьи глаза были широко открыты, и он смотрел на Искорку с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем ужас. Рэй, львёнок из Африки, который видел много странного в своей жизни — и засуху, и наводнения, и битвы между стаями гиен, — сейчас стоял, сжав кулаки, и его золотистая грива топорщилась на загривке. — Это шутка? — спросил Рэй, и его голос был хриплым, чужим. Он смотрел на Искорку, и в его янтарных глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. Искорка покачал головой. Его голова двигалась медленно, тяжело, как будто он нёс на плечах груз, который невозможно сбросить. — Не шутка, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я видел своими глазами. Они стояли за деревом, держались за руки, потом он сказал «ты мне нравишься», она ответила «ты мне тоже», а потом... потом они поцеловались. Взасос. Я не придумываю. Он закрыл глаза и провёл ладонями по лицу, как будто пытался стереть это воспоминание. — Я не хотел это видеть, — сказал он. — Я просто гулял. А они... Он не договорил. Поляна молчала. Даже птицы замолчали, даже ветер перестал шевелить листья, будто сама тайга затаила дыхание, ожидая, что скажут дальше. — Так они же брат и сестра, — сказала Мила, и её голос дрожал. — Приёмные, но всё равно. Разве так можно? — Можно, — ответил Рэй, и его голос был горьким. — Если они не считают друг друга братом и сестрой. Если они просто... двое. — Но Азгор усыновил их, — сказал Тиг, отрываясь от дерева и поворачиваясь к ним. — Он стал им отцом. Они выросли вместе. Это неправильно. — А кто сказал, что правильно? — спросила Яра, и её фиолетовые глаза сверкнули. — Кто устанавливает эти правила? Монстры? Люди? Звери? — Общество, — ответил Лео тихо. — Всегда было не принято. — Общество иногда ошибается, — сказала Яра. — Мы сами видели. Спор разгорался, но никто не знал, какую сторону принять. Кто-то считал, что это отвратительно, кто-то — что это не их дело, кто-то — что они не имеют права судить. Искорка сидел на траве, сжавшись в комок, и смотрел на свои копытца. Он не хотел этого разговора. Он не хотел быть тем, кто разрушил чью-то тайну. Он просто гулял. Просто увидел. Просто рассказал. — Никому не говорите, — сказал он, поднимая голову. — Пожалуйста. Это не наше дело. Пусть они сами решают, что им делать. — А если об этом узнают другие? — спросил Мартик. — Андайн, например. Или Азгор. — Не узнают, — сказал Лео. — Если мы не скажем. — А Искорка уже сказал, — напомнил Чит. — Искорка сказал нам, — поправил Лео. — А мы — никому. Договорились? Звери молчали. Потом, один за другим, начали кивать. — Договорились, — сказал Тиг. — Договорились, — повторила Мила. — Договорились, — прошептал Искорка. Солнце клонилось к закату, и его лучи окрасили тайгу в золотисто-розовые тона. Где-то в деревне монстров зажглись первые огни, и дым из труб поднимался к небу, как молитва. Ондин и Альфис сидели на крыльце своего нового дома, смотрели на закат и ничего не подозревали. А звери хранили их тайну. Но тайга не хранит секретов. Тайга всё расскажет. Рано или поздно. — Стоп... — сказал Рэй, поднимая лапу и замирая на месте. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел в одну точку — в траву, в муравья, который тащил на себе травинку в три раза больше его самого, — но видел он не муравья. Он видел то, что только что пришло ему в голову, и эта мысль была такой страшной, такой неловкой, такой неподобающей, что он сам испугался того, что собирался сказать. — Че такое? — спросил Мартик, свешиваясь с ветки и наклоняя голову набок. Его фиолетовые глаза блестели от любопытства, и он не понимал, почему Рэй вдруг замер, почему его голос дрогнул, почему он сжимает кулаки так, будто готовится к драке. Мартик был маленьким, шустрым и иногда не замечал того, что замечали другие. Рэй помолчал. Сглотнул. Провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть с себя эту мысль, но она не стиралась. — А вдруг у них когда-нибудь дойдёт до... — он замолчал, подбирая слова, но слова не подбирались. — Ну, типо... как взрослые... Он не договорил. Не смог. Слова застряли в горле, как кость, которую нельзя проглотить, но и выплюнуть стыдно. На поляне повисла тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что, казалось, её можно было намазать на хлеб и съесть, и она бы застряла в горле навсегда. — В каком смысле — «как взрослые»? — спросил Чит, и его оранжевые глаза с вертикальными зрачками сузились. Он знал, о чём говорит Рэй. Все знали. Но никто не хотел произносить это вслух. — Ну... — Рэй посмотрел на Лео, потом на Тига, потом на Яру, ища поддержки, но никто не хотел его поддерживать. — Размножение. Детёныши. Вы понимаете, о чём я. Тишина стала ещё плотнее. Птицы, которые ещё минуту назад пели, замолчали. Ветер перестал шевелить листья. Даже дятел, который стучал где-то вдалеке, замер на полудревесине. — Это уже слишком, — сказал Тиг, и его голос был хриплым, чужим. Он отвернулся, сжал кулаки и уставился в стену — туда, где кедры уходили в тайгу, и не было видно ни домов монстров, ни дыма из труб. — Они брат и сестра, — добавил Тиг. — Приёмные, но всё равно. — Рэй прав, — сказала Яра, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами были серьёзными, почти взрослыми. — Если у них романтические отношения, то рано или поздно они захотят... ну... продолжить род. — Фу, — сказала Мила, закрывая лицо ладонями. Её рыжевато-оранжевая шерсть покраснела — даже сквозь шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. — Фу, фу, фу, — повторила Леонелла, отворачиваясь и утыкаясь носом в плечо Лео. — Они же не кровные, — сказал Вейшенг, сидя на камне с эрху на коленях. Его голубые глаза были спокойными, почти философскими. — Генетически они не брат и сестра. Азгор усыновил их, но кровь у них разная. — Какая разница? — возразил Чит. — Они выросли вместе. Они считают друг друга семьёй. Это неправильно. — А кто сказал, что правильно? — спросила Яра. — Монстры? Люди? Звери? У каждого свои законы. — В Подземелье, наверное, другие порядки, — предположил Вейшенг, перебирая струны эрху. — Мы не знаем их культуры. — Мы не знаем многого, — сказал Лео, и его голос был усталым, как у человека, который пытается решить задачу, у которой нет правильного ответа. — Но мы знаем, что это тайна. И мы не имеем права её разглашать. — А если у них действительно будут дети? — спросил Мартик, и его голос был тонким, как струна. — Что тогда? Как мы будем на это смотреть? — Не будем, — ответил Тиг. — Наше дело — сторона. — Но они же не поженятся, — сказала Мила, поднимая голову. — В тайге нет свадеб. Нет священников. Нет законов. — Есть законы тайги, — сказал Искорка, который до этого молчал и слушал. Он сидел на траве, обхватив колени, и его золотистая шерсть тускло мерцала. Рожки его почти не светились — он был слишком смущён, слишком напуган тем, что натворил. — Мапа Пандига говорил, что в тайге нельзя нарушать гармонию. Если двое любят друг друга — это гармония. Если они не кровные — это тоже гармония. А что говорят люди или монстры — это их дело. — Искорка прав, — сказал Вейшенг. — Мы не судьи. — Но мы друзья, — сказал Лео. — И мы должны поддержать их, если что. — Или предупредить, — добавил Тиг. — О чём? — спросила Яра. — О том, что мы знаем их тайну? Это будет предательством. Спор продолжался, но никто не мог найти ответа. Потому что ответа не было. Были только вопросы, вопросы и вопросы. Рэй сидел на траве, сжавшись в комок, и смотрел на свои лапы. Он не хотел начинать этот разговор. Но он не мог молчать — потому что если молчать, то можно пропустить что-то важное. Что-то, что изменит всё. — Ладно, — сказал Рэй, поднимая голову. — Забудьте. Я ничего не говорил. — Не скажем, — ответил Лео. — Никому. — Даже друг другу? — спросил Мартик. — Особенно друг другу, — сказал Тиг. Они замолчали. Смотрели на закат, который уже почти погас, и тайга погружалась в сумерки. Где-то в деревне монстров зажглись первые огни, и дым из труб поднимался к небу, как молитва. Ондин и Альфис сидели на крыльце своего нового дома, смотрели на звёзды и ничего не подозревали. А звери хранили их тайну. Но в головах у них крутилась одна мысль — та, которую никто не решался произнести вслух: «А что, если у них действительно будут дети?» Тайга не отвечала. Тайга только шумела. И этого было достаточно. — Может, пойдём к монстрам погостим? — предложил Искорка, поднимая голову от колен. Его золотистая шерсть в свете угасающего заката казалась почти оранжевой, а маленькие рожки на лбу слабо пульсировали золотистым светом — он нервничал. Искорка вообще нервничал, когда дело касалось монстров, особенно после того, что он видел. Но внутри него жила та самая детская, почти глупая надежда, что если прийти с миром, то и мир ответит тем же. — Зачем? — спросил Лео, и его зелёные глаза сузились. Он сидел на бревне, скрестив ноги, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками тускло блестела в лучах заходящего солнца. Он не хотел идти к монстрам. Он вообще не хотел иметь с ними никаких дел после того, как Чара расчленила Лили, а монстры встали на её защиту. Но Искорка был другом, и Лео не мог отказать другу. — Просто... погостим? — сказал Искорка, и его голос дрогнул. — И расскажем тайну. — Какую тайну? — спросил Тиг, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встала дыбом на загривке. — Ну... про Ондина и Альфис, — ответил Искорка, опуская глаза. — Может, они захотят поговорить об этом. Может, им нужна поддержка. — Или они нас убьют, — сказал Тиг, и в его голосе была горечь. — Как Лили. — Лили напала первой, — напомнил Вейшенг, сидя на камне с эрху на коленях. — Она убила Монстр Кида. Потом бросилась на Андайн. Монстры защищались. — А Чара? — спросил Тиг, и его голос стал громче. — Чара расчленила её. Это не защита. Это безумие. — Чара защищала семью, — сказал Вейшенг, и его голубые глаза были серьёзными. — Так же, как мы защищали бы свою. — Не думаю, что они будут нам рады, — сказал Лео, поднимаясь с бревна. — Ну, пойдёмте, — сказал он, и в его голосе не было энтузиазма — была усталость. — Ладно, — прорычал Лео, и в его рычании слышалась та самая звериная покорность, которая появляется у них, когда они понимают, что спорить бесполезно. — Надеюсь, они не обижены. Они пошли к дому монстров. Тропинка была знакомой — та же, по которой они бегали тысячи раз, когда поляна ещё принадлежала им. Теперь она вела к чужой деревне, к чужим домам, к чужим запахам и звукам. Здесь пахло деревом, смолой, свежеструганными досками и чем-то ещё — чем-то, что они не могли определить, но отчего у них сжимались сердца. Звери шли молча. Лео впереди, за ним — Тиг, Искорка, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино замыкали шествие. Их тени — длинные, чёрные, искажённые — скользили по земле, как призраки прошлого. Они подошли к дому монстров — тому самому, где когда-то ночевал Король Обезьян, где Андайн спала с ним в одной кровати, где Чара прятала нож под подушкой. Лео постучал в дверь. Три удара — коротких, неуверенных, совсем не похожих на тот громкий стук, которым он когда-то колотил, когда они пришли разбираться за Леонеллу. Дверь открыла Андайн. Она была в своей обычной чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком, и её красные волосы были распущены и падали на плечи. Левый глаз закрывала чёрная повязка, правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — смотрел на зверей с таким холодным равнодушием, что у Милы подкосились ноги. — И какого хера вы тут делаете? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, как всегда, но в нём не было злости. Было удивление. И усталость. — Мы... в гости? — сказал Искорка, и его голос прозвучал неуверенно, как у котёнка, который попал в чужой дом и боится, что его пнут. Андайн посмотрела на него. На его золотистую шерсть, на маленькие рожки, на то, как он переминается с ноги на ногу, оставляя на крыльце слабые золотистые искры. — Нихуя себе, — сказала она, и её жёлтый глаз сверкнул. — Ладно, заходите. Только не пакостите. Она отступила в сторону, пропуская их в дом. Искорка первым перешагнул порог. Он влетел в гостиную, подпрыгнул и с размаху плюхнулся на диван — старый, продавленный, с обивкой в мелкий цветочек. Диван жалобно скрипнул, и из-под Искорки вырвался сноп золотистых искр, которые рассыпались по подушкам, оставляя на них мелкие, едва заметные следы гари. — Эээ! — крикнула Андайн, оборачиваясь на звук. — Хату не сожги! А то я слышала, ты лес поджёг однажды. — Это была случайность! — возразил Искорка, но его голос был полон смущения. Он быстро отряхнул диван, и искры погасли. — Извините, — тихо сказал он, сворачиваясь клубочком на краю дивана. С кухни, где что-то шипело и пахло ирисками, выглянула Ториэль. Её фиолетовое платье было в муке, а волосы собраны в пучок на затылке. — Андайн! — крикнула Ториэль. — Съезди в магазин в город! У нас сахар кончился и мука. И кетчуп для Санса. — Ладно, — ответила Андайн, снимая с вешалки свою куртку — старую, кожаную, с потёртыми локтями и ржавыми заклёпками. Она взяла ключи со стола, сунула их в карман джинсов и направилась к выходу. — Эй, ты куда? — спросил Мартик, вылезая из-за спины Яры. Его фиолетовые глаза горели любопытством, и он весь подпрыгивал на месте, как заводной бельчонок, у которого слишком много энергии. — В магазин, — ответила Андайн, не оборачиваясь. — А можно с тобой? — спросил Мартик, и его голос был таким жалобным, таким умоляющим, что даже Андайн, которая редко поддавалась на уговоры, замерла на секунду. — Че? — переспросила она, поворачиваясь. — Нет, конечно. Я в город еду. И на машине. — Ну пожалуйста, — попросил Мартик, и он сложил лапки на груди, как делал всегда, когда хотел что-то выпросить у родителей. Он не надеялся на успех. Андайн никогда не брала его с собой. Но он попросил. Просто так. Потому что любил просить. Андайн смотрела на него несколько секунд. На его фиолетовые глаза, на его пушистый хвост, на то, как он дрожит от нетерпения. — Ладно, — прорычала она, и в её рычании не было злости. Было раздражение. И, наверное, что-то похожее на симпатию. — Прорычала. Мартик взвизгнул от радости, подпрыгнул и побежал за ней. Они вышли на улицу, где у крыльца стояла машина — старая, ржавая, с облезшей краской и пятнами грязи на колёсах. Андайн открыла дверь, забралась на водительское сиденье, и Мартик запрыгнул на пассажирское. Он осматривал машину с таким любопытством, с таким восторгом, будто попал в другой мир. Он трогал ручки, кнопки, рычаги, крутил зеркало заднего вида, смотрел на приборную панель, где горели красные и зелёные лампочки, и его глаза были такими же круглыми, как эти лампочки. — Не трогай, — сказала Андайн, заводя мотор. Машина зарычала, и Мартик вздрогнул. Андайн тронулась. Мартик упал с кресла. Он не удержался — его маленькое тело откинуло назад, и он шлёпнулся на пол, больно ударившись затылком о рычаг переключения передач. Он охнул, зажмурился, а когда открыл глаза, машина уже ехала по лесной дороге, и деревья мелькали за окном, как в калейдоскопе. — Ай, — сказал Мартик, поднимаясь и отряхивая шерсть. — Резко. — Пристегнись, — сказала Андайн, не глядя на него. Мартик нашарил ремень безопасности, защёлкнул его и прижался к окну. Он смотрел на тайгу, которая проносилась мимо, и его сердце колотилось от восторга. Он никогда не ездил на машинах. Никогда не видел, как деревья превращаются в цветные полосы, как солнце мигает между ветками, как дорога уходит вдаль, в бесконечность, в неизвестность. — Круто, — прошептал он, и его голос утонул в шуме мотора и ветра. Андайн посмотрела на него краем глаза — на его счастливую мордочку, на его пушистый хвост, который вилял от удовольствия, и на её лице — невозмутимом, холодном — на секунду промелькнуло что-то, похожее на улыбку. — Ещё увидишь, — сказала она и нажала на газ. Машина рванула вперёд, и Мартик завизжал от восторга. Тайга осталась позади. Впереди был город. И приключения. Они едут. Тайга осталась позади — сначала лес поредел, уступив место полям и перелескам, потом поля сменились сначала редкими деревянными домами с палисадниками, потом пятиэтажками, серыми и унылыми, а потом дорога вырвалась на широкую трассу, и по бокам замелькали высотки — стеклянные, бетонные, с бесконечными рядами окон, в которых отражалось солнце. Проходит тридцать минут. Они заехали в город. Мартик прижался носом к стеклу, и его фиолетовые глаза расширились до предела. Он никогда не видел ничего подобного. Даже в самых смелых снах, которые он видел, свернувшись клубочком в своём дупле, не было таких картин. Здания тянулись к небу, как каменные деревья, только без корней и веток, и их вершины терялись где-то в облаках. Небоскрёбы стояли так близко друг к другу, что между ними почти не проходил свет, и только узкие полоски голубизны напоминали о том, что где-то наверху ещё есть небо. — Вау!!! — сказал Мартик, и его голос сорвался на писк. — Это город?? Он вертел головой так быстро, что его пушистый хвост хлестал по сиденью, а уши дёргались в разные стороны, ловя новые звуки — гул машин, крики людей, музыку из открытых окон, сигналы светофоров. Андайн свернула на парковку у супермаркета — огромного здания из стекла и бетона, с яркой вывеской и десятками тележек, прицепленных друг к другу у входа. Мартик вылез из машины и замер. Он стоял на асфальте — горячем, пахнущем бензином и резиной, — и смотрел по сторонам. Вокруг ходили люди — большие, маленькие, в одежде разных цветов и фасонов. Они куда-то спешили, несли пакеты, разговаривали по телефонам, толкали коляски с детьми. Мартик никогда не видел столько людей сразу. В тайге людей почти не было — только редкие лесники да грибники. Они вошли в супермаркет. Дверь раздвинулась сама собой, выпуская навстречу волну холодного воздуха и запахов — тысячи запахов, смешанных в один огромный, душный, но такой манящий аромат. Мартик вдохнул его полной грудью и чуть не закашлялся — пахло хлебом, мясом, рыбой, фруктами, цветами, мылом, резиной, чем-то сладким и чем-то острым. Внутри было светло, просторно и очень чисто. Пол блестел так, что в нём отражались лампы на потолке. Полки тянулись до самого потолка, и на них рядами стояли продукты — тысячи коробок, банок, пакетов, бутылок. Мартик не мог поверить, что в мире существует столько еды. Андайн взяла тележку — большую, железную, с чёрным покрытием на ручке и колёсами, которые крутились во все стороны. — Садись, — сказала Андайн, кивая на тележку. — Что?? — не понял Мартик. — Садись в тележку, — повторила она, и в её голосе послышалось лёгкое нетерпение. — Или пойдёшь пешком? Мартик запрыгнул на тележку. Он устроился на железной сетке, обхватив колени руками, и его хвост свесился вниз, касаясь пола. Андайн толкнула тележку, и она покатилась — сначала медленно, потом быстрее. Мартик вцепился в края и засмеялся — громко, радостно, как ребёнок, который впервые катается с горки. Они проехали мимо полок с хлебом, мимо стеллажей с крупами, мимо витрин с мясом и колбасами. Мартик вертел головой, и его глаза разбегались — всё было таким ярким, таким новым, таким ненастоящим. — Мороженое хочешь? — спросила Андайн, останавливаясь у огромной витрины. За стеклом в ряд стояли коробки с картинками — яркими, цветными, с фруктами, шоколадом, вафлями. Мартик никогда не видел мороженого. В тайге не было холодильников, а если кто-то и привозил его из города, то съедал по дороге, не доезжая до леса. — Мороженое??? — переспросил Мартик, и его голос дрогнул от любопытства. — А что это? Я никогда не ел. — Щас попробуешь, — сказала Андайн, открывая витрину и доставая маленькую коробочку с картинкой — на ней был нарисован шоколадный рожок с шариком сливочного мороженого. Она положила мороженое в корзину — туда, где уже лежали пакет муки, бутылка кетчупа для Санса и пачка сахара. И стала набирать продукты дальше. Она двигалась по супермаркету уверенно, как капитан Королевской стражи, который знает, где что лежит. Хлеб — в один угол. Молоко — в другой. Сыр, колбаса, яйца — всё летело в тележку, как снаряды в бою. Мартик сидел сверху и смотрел, как растёт гора продуктов, и не верил, что всё это можно съесть. — А это зачем? — спросил он, показывая на бутылку подсолнечного масла. — Жарить, — коротко ответила Андайн. — А это? — Мыть посуду. — А это? — Стирать носки. Мартик задавал вопросы, а Андайн отвечала — коротко, сухо, без лишних деталей, — и этого ему хватало. Он смотрел на неё — на её синюю кожу, на чёрную повязку, на красные волосы, выбившиеся из хвоста, — и думал о том, что эта монстриха, которая убила короля и которую боятся все звери, сейчас везёт его в тележке по супермаркету и покупает ему мороженое. — Андайн, — сказал Мартик, когда они проезжали мимо полок со сладостями. — М? — А ты добрая? Андайн остановилась. Посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком блеснул в свете ламп, и на её лице мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Нет, — сказала она. — Я злая. Я убила короля, помнишь? — Помню, — сказал Мартик. — Но ты купила мне мороженое. Андайн не ответила. Она толкнула тележку дальше, и они поехали к кассе. После покупки они вышли из супермаркета, и Андайн потянулась к пакетам, чтобы убрать их в багажник. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи окрашивали стеклянные стены высоток в золотисто-розовые тона. Город шумел — машины сигналили, люди спешили по своим делам, где-то играла музыка, и в этом хаосе Андайн чувствовала себя почти как дома. Мартик сидел в тележке, которую она прикатила к машине, и его фиолетовые глаза следили за каждым её движением. Он не знал, что такое «мороженое», но запах из коробочки — сладкий, сливочный, с нотками ванили и шоколада — уже дразнил его ноздри, заставляя желудок урчать. Андайн открыла мороженое. Она достала из пакета маленькую коробочку — ту самую, которую взяла из витрины, — и оторвала крышку. Внутри, в пластиковом стаканчике, лежало что-то белое, кремовое, с кусочками шоколада и орехов. От мороженого шёл холод — такой сильный, что Мартик почувствовал его даже на расстоянии. Андайн воткнула в него маленькую деревянную палочку — плоскую, с закруглёнными краями, — и протянула Мартику. — Держи, — сказала она, и в её голосе не было обычной грубости. Мартик взял мороженое дрожащими лапками. Оно было холодным — таким холодным, что у него заныли зубы, — и тяжёлым, хотя весило не больше его собственной ладони. Он поднёс его к носу, понюхал. Пахло молоком, сахаром, чем-то ещё, чего он не мог определить, но от чего во рту появлялась слюна. — Ешь, — сказала Андайн, садясь на водительское сиденье и открывая дверцу, чтобы видеть его. Мартик лизнул мороженое. Язык коснулся холодной, гладкой поверхности, и в тот же миг его рот взорвался вкусами. Сладко. Очень сладко. Но не приторно, как мёд, а как-то иначе — мягко, нежно, с оттенком ванили и шоколада, который таял на языке, оставляя после себя долгое, приятное послевкусие. Глаза Мартика расширились. — Вау, — прошептал он, и из его рта вырвалось облачко пара — от холода. Он лизнул ещё раз. Потом ещё. Потом откусил маленький кусочек, и холод обжёг нёбо, но ему понравилось. Это было не больно — это было ново. Он никогда не чувствовал ничего подобного. В тайге не было мороженого. Были только ягоды, мёд и иногда, по праздникам, кусочки сахара, которые приносил Мапа Пандига. Но мороженое... мороженое было волшебством. Он лизал, откусывал, и его рот наполнялся сладостью, а нос — холодом. Кусочки шоколада хрустели на зубах, орехи добавляли горечи, и всё это вместе заставляло его сердце биться быстрее. — Это вкусно? — спросила Андайн, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Очень, — ответил Мартик с набитым ртом, и капелька растаявшего мороженого потекла по его подбородку. Он вытер её тыльной стороной лапки и снова принялся за еду. Андайн смотрела на него. На его пушистый хвост, который вилял от удовольствия. На его фиолетовые глаза, которые светились счастьем. На его маленькие уши, которые дёргались в такт его жеванию. На то, как он весь — от кончика хвоста до кончиков ушей — был поглощён этим маленьким, холодным, сладким чудом. — Не торопись, — сказала она. — А то голова заболит. Мартик не слушал. Он откусил половину мороженого за раз, и холод ударил в голову — острая, пульсирующая боль, которая заставила его зажмуриться и схватиться за виски. — Ай, — сказал он, и его голос был жалобным. — Я же говорила, — сказала Андайн, и в её голосе не было злорадства. Только констатация факта. — Что это было? — спросил Мартик, открывая глаза. — Заморозка мозга, — ответила Андайн. — Бывает, когда ешь слишком быстро. — Больно, — сказал Мартик, но через секунду уже снова лизал мороженое — медленнее, осторожнее. Он доел его до конца, вылизал стаканчик, облизал палочку и только тогда оторвался от еды. Его губы были в шоколаде, подбородок — в сливочных разводах, а шерсть на груди — в липких каплях. — Спасибо, — сказал Мартик, и его голос был таким искренним, таким тёплым, что Андайн на секунду отвела взгляд. — Пожалуйста, — сказала она, и это слово далось ей тяжелее, чем подъём пятисоткилограммовой гири. Она вышла из машины, открыла заднюю дверь и помогла Мартику забраться на заднее сиденье — чтобы он не упал, когда они поедут обратно. — Пристегнись, — сказала она, и Мартик послушно защёлкнул ремень. Она села за руль, завела мотор, и машина выехала с парковки. Мартик сидел сзади, облизывал губы и смотрел в окно на город, который проносился мимо. Высотки, люди, машины, яркие вывески — всё это мелькало перед глазами, но он их почти не замечал. Он думал о мороженом. О его сладости, о его холоде, о том, что в мире есть вещи, которые он никогда не пробовал, но теперь обязательно попробует. — Андайн, — сказал он, когда они выехали на трассу и тайга снова сомкнулась за окнами. — М? — спросила она, глядя на дорогу. — А можно, когда мы приедем, я расскажу друзьям про мороженое? — Рассказывай, — сказала Андайн. — Только не говори, что я тебе купила. — Почему? — Потому что я злая, — ответила она, и в её голосе была та же самая усмешка. Мартик замолчал. Он смотрел на её затылок — на красные волосы, собранные в хвост, на чёрную повязку, на сильную шею, — и думал о том, что злые не покупают мороженое маленьким бельчатам. Но он ничего не сказал. Только улыбнулся и прижался щекой к холодному стеклу. Тайга бежала навстречу. А впереди был дом. И друзья. И новая тайна, которую он будет хранить — как тайну Ондина и Альфис, как тайну Лили, как тайну Чары. — Спасибо, — прошептал он ещё раз, но Андайн не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Машина мчалась по трассе, и солнце садилось за горизонтом. А в салоне пахло мороженым, шоколадом и чем-то ещё — чем-то таким, что нельзя купить в супермаркете. Они ехали. Машина летела по трассе, и тайга за окном снова сомкнулась вокруг, как зелёная стена. Мартик сидел на заднем сиденье, облизывал губы и смотрел на убегающие назад деревья, его пушистый хвост вилял от удовольствия. В салоне пахло мороженым, шоколадом и чем-то ещё — чем-то, что нельзя купить в супермаркете. Андайн молчала, её жёлтый глаз смотрел на дорогу, а красные волосы развевались из открытого окна, и она думала о чём-то своём — о том, что в городе слишком много людей, о том, что кетчуп подорожал, о том, что Санс сожрёт его за два дня, а не за неделю, как планировалось. В доме монстров звери остались одни. Андайн уехала, Ториэль возилась на кухне, Азгор ушёл в лес рубить дрова, Санс спал в кресле, обняв пустую бутылку, Папирус отправился на стройку помогать, Альфис заперлась в своей комнате с чертежами, а Ондин ушёл с ней — точнее, он просто стоял у двери и читал книгу, но все видели, что он ждёт. Искорка сидел на диване, пил чай и старался не смотреть в сторону комнаты Ондина и Альфис. — Вау, — сказал Рэй, заходя в комнату Андайн. Львёнок оглядывался по сторонам, его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились от удивления. — Это её хоромы? Он не знал, что такое «хоромы», но слово звучало правильно. Комната была небольшой, но в ней чувствовалась сила — стены, увешанные плакатами с изображениями древних воинов, письменный стол, заваленный книгами, манекен в углу с надетой на него старой, пробитой футболкой, шкаф, полный холодного оружия, гири и штанги под кроватью. Это была комната воина, и от неё веяло таким холодом, таким напряжением, что у Рэя по спине побежали мурашки. — Не хоромы, а берлога, — сказал Тиг, проходя внутрь и оглядываясь. Его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — он нервничал. Чужая комната, чужие вещи, чужая жизнь. Они стали лазать по полкам. Лео залез на стул и дотянулся до верхней полки, где лежали старые, пыльные книги — военные уставы, справочники по оружию, что-то на древнем языке монстров, которого он не понимал. Тиг открыл ящик письменного стола — там лежали письма, старые фотографии, несколько высохших перьев и маленький, потрёпанный блокнот. Мила и Яра зачем-то заглянули под кровать — там были только гири, штанги и пыль. — О, а это что? — спросил Чит, залезая на подоконник и снимая оттуда ещё одну книгу — в кожаном переплёте, с выцветшими золотыми буквами на обложке. — Дай посмотреть, — сказал Тиг, забирая книгу. Это был не учебник. Не справочник. Не военный устав. Это был дневник. Они увидели личный дневник. На обложке была выцарапана надпись — кривая, детская, но твёрдая: «Андайн. Не трогать. Смертельно». Тиг провёл пальцем по царапинам и почувствовал, как когти Андайн врезались в кожу много лет назад, когда она была маленькой и только училась писать. — Давайте прочитаем? — предложил Тиг, и его голос дрожал — не от страха, от любопытства. — Ты что! — сказал Рэй, делая шаг вперёд. — Это личное! Её мысли! Её тайны! Мы не имеем права! — Никто не умрёт, если прочитаем, — сказал Тиг, и в его голосе появилось упрямство. — Ага, — ответил Чит с сарказмом, скрещивая руки на груди. — Особенно мы. Андайн убьёт нас, если узнает. — Она не узнает, — сказал Тиг. — Если вы не расскажете. Он открыл дневник. Звери столпились вокруг. Лео и Тиг в центре, Мила и Яра по бокам, Куба заглядывал сверху, Мартик свешивался с подоконника, Вилли прижался к Леонелле, Чит и Рэй стояли чуть поодаль, но тоже смотрели. Уолору перестал прыгать и замер, его большие тёмные глаза были прикованы к страницам. Вейшенг держал эрху, но не играл. Кино сидел на шкафу и смотрел сверху. Они стали читать. И там был текст про них — то, что Андайн думает о зверях, которые пришли в её жизнь, которые разрушили её покой, которые убили её брата — нет, не убили, но обидели, выгнали, заставили плакать. Дорогой дневник. Я увидела этих зверей. Нет, не так. Я увидела это дерьмо, которое называет себя «детьми тайги». Они пришли на нашу поляну, когда мы только переехали. Смотрели на нас, как на говно. Как на чужих. Как на мусор, который надо выбросить. А сами? Сами они кто? Жалкие, трусливые шавки, которые боятся собственной тени. А этот их «король обезьян»? Это вообще пиздец. Прилетел, потребовал поклонов, начал ныть, что я не уважаю его титул. Какой, нахуй, титул? Он король обезьян, а я — капитан Королевской стражи монстров. Мы не в одной весовой категории. Но он не понимал. Он сидел на камне и повторял одну и ту же хуйню: «Странные вы. Но, наверное, хорошие». Пять раз, сука, пять! Я считала. Я убила его за это. И не жалею. Ебаный старый хрыч, который не умеет заткнуться. Его дочь, Лили, такая же. Прилетела из Китая, воображает из себя невесть что. Ударила ножом? Ну и чё? Я не плакала. Я бы и не заметила, если бы она не выжила. Жалкая обезьянка, которая не умеет проигрывать. Лео? Лео — позёр. Вечно улыбается, вечно пытается быть героем. А на самом деле — тряпка. Боится Андайн, боится Чару, боится даже харзов, хотя те его даже не трогают. Ходит с Тигом за ручку, как маленький. Пидоры, блядь. Но это их дело. Мне насрать. Главное, чтобы не лезли. Тиг? Тиг — трусливый уёбок. Боится всего, что движется. Когда я его в первый раз увидела, он стоял за спиной Лео и дрожал, как осиновый лист. А потом пришёл ко мне просить магию, чтобы стать сильным. Я дала ему надежду, а он обосрался. Не смог ударить Лео. Не смог стать монстром. Так и остался жалким полосатым тюфяком. Мила? Мелкая пидараска. Вечно с этими своими ягодами, вечно с этой корзиной. Думает, что если будет всех угощать, то её все полюбят. Не полюбят, сука. Потому что она скучная, как три дня дождя. Её место — на кухне, месить тесто и рожать детей. Но она даже этого не умеет. Яра? Умная, блядь. Строит из себя королеву, скрещивает лапки на груди и смотрит на всех сверху вниз. А сама такая же, как и остальные — ссыт в штаны, когда видит копьё. Я бы её в стражу взяла — у неё есть потенциал. Но она с этими уёбками. С ними она пропадёт. Куба? Глупый кабан. Молчит, кивает, таскает тяжести. Ни одного умного слова от него не слышала. Просто биомасса. Такая же, как эти их брёвна. Если его ударить — он упадёт. Если не ударить — будет стоять и смотреть в одну точку. Пиздец. Мартик? Этот вообще кретин. Прыгает по веткам, как ненормальный, задаёт тупые вопросы, лезет не в своё дело. Я бы его прибила, если бы он не был таким безобидным. Но он бесит. Бесит своей дурацкой улыбкой и этими фиолетовыми глазами, которые смотрят на меня, как на чудо. Я не чудо, я монстр. Запомни это, мелкий уёбок. Вилли? Заяц-переросток. Трусливый, как Тиг, но в десять раз мельче. Даже говорить с ним не о чем. Он смотрит на меня, а у него коленки трясутся. Жалкое зрелище. Леонелла? Сестра Лео. Такая же позёрка. Плетёт венки из ромашек, улыбается, делает вид, что не боится. А боится. Как и все они. Я вижу её глаза — они бегают, когда она на меня смотрит. Чит? Гепард, который приехал из Африки. Хвастается своей скоростью, но бегает как уёбок — быстро, но в никуда. Догнать меня не сможет, даже если я буду стоять на месте. Рэй? Львёнок, который возомнил себя царём зверей. А сам — ссыкло. Боится Андайн, боится Чару, боится даже Папируса, хотя тот его ни разу не тронул. Но пытается казаться храбрым. Жалко. Уолору? Это вообще уёбище прыгучее. Не могу на него смотреть без смеха. Прыгает, как ненормальный, задаёт тупые вопросы, лезет в драку, хотя драться не умеет. Как Мартик, только в десять раз раздражительнее. Вейшенг? Лис с голубыми глазами и этой своей эрху. Думает, что если играет музыку, то его все должны любить. Не должны. Музыка — хуйня. Он — хуйня. Всё. Кино? Орёл, который думает, что он крутой, потому что летает. Не крутой, просто умеет отмазываться от проблем. Как только начинается драка, он взлетает на дерево и смотрит. Трусливая птица. Искорка? Дух огня, который сжёг пол-тайги, потому что не умеет контролировать свою силу. Идиот. Я бы его в порошок стёрла, если бы он не был полезен. Иногда он может согреть чай. И всё. — Блядь, — сказал Тиг, закрывая дневник. — Это она о нас? — Похоже, — ответил Лео, и его голос был чужим, не своим. — Похоже, что да. — Она нас ненавидит, — прошептала Мила, и её глаза наполнились слезами. — Ненавидит, — сказал Чит. — Ещё как. Они услышали, как дверь открывается. Сначала это был просто звук — скрип петель, который разнёсся по коридору, заставив стены содрогнуться. Потом шаги — тяжёлые, уверенные, ритмичные, как удары сердца. Красные сапоги. Андайн вернулась. Звери замерли. Тиг, который держал дневник в руках, побледнел — даже сквозь его оранжево-рыжую шерсть было видно, как кровь отхлынула от лица. Лео схватил дневник, сунул его обратно на полку, туда, где он лежал — в пыль, в тень, в забвение. Мила поправила подушку на кровати, которую сдвинула, когда залезала под кровать. Яра смахнула с пола следы от лап. Рэй отскочил от стены, где рассматривал плакаты. Искорка погасил искры. Они стали убирать дневник на место. Руки дрожали. Лео промахнулся мимо полки, и книга упала на пол — глухо, с хлопком, от которого у всех подкосились ноги. Тиг поднял её, сунул обратно, и в этот момент дверь распахнулась. Андайн вошла в комнату. Она была в своей куртке — старой, кожаной, с потёртыми локтями и ржавыми заклёпками, — и её красные волосы растрепались после поездки. В руках она держала пакеты — с продуктами, с кетчупом, с мукой, с сахаром. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком скользнул по комнате — по стульям, которые стояли не на своих местах, по подушке, которая лежала криво, по пыли, которая была сдвинута. — Вы чё тут делаете? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, усталым. Она поставила пакеты на пол и скрестила руки на груди. Её поза была расслабленной, но в ней чувствовалось напряжение — как у хищника, который готовится к прыжку. — Мы? — переспросил Лео, и его голос дрожал. — Просто вошли. — Просто вошли, — повторил Тиг, и он не мог смотреть ей в глаза. — Просто вошли, — эхом отозвалась Мила, и её щёки покраснели. Андайн смотрела на них. На их дрожащие руки, на их отведённые взгляды, на то, как они переминаются с ноги на ногу, как будто хотят сбежать, но не могут. — А ну пошли вон из комнаты, — сказала она, и в её голосе появилась сталь. Она не кричала. Она говорила тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. Звери зашевелились. Лео сделал шаг к двери, Тиг шагнул за ним, Мила, Яра, Куба, Искорка, Вилли, Леонелла, Чит, Уолору, Мартик, Вейшенг, Кино — все они двинулись к выходу, как стадо, которое гонит невидимый пастух. — Стой, — сказал Рэй. Голос его прозвучал громко и чисто в этой суматохе. Он стоял у стула, на котором секунду назад сидел, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Андайн. Все замерли. — Что? — спросила Андайн, и её голос был ровным, ничего не подозревающим. Она не знала. Она не знала, что они читали её дневник. Не знала, что знают её мысли, её оскорбления, её злость. Она стояла, скрестив руки, и ждала. Рэй залез на стул. Он поднялся на сиденье, потом на спинку, балансируя на деревянной перекладине, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в свете лампы. Он был маленьким — ему было всего семь лет, — но сейчас, в этот момент, он казался выше, чем когда-либо. Он обхватил лапами щёки Андайн. Её синие щёки. Холодные, с едва заметной чешуёй, которая блестела в свете лампы. Она не отшатнулась — она замерла, потому что не ожидала такого. И он поцеловал её в губы. Взасос. Его губы — маленькие, детские, мягкие — прижались к её губам — синим, тонким, с острыми жёлтыми клыками, которые чуть выступали изо рта. Он обменивался с ней слюной, и это было невинно и грязно одновременно — потому что он был ребёнком, а она была взрослой, и это было неправильно, и все это знали. Звери замерли. Лео открыл рот и забыл закрыть. Тиг схватился за сердце, как будто у него случился приступ. Мила закрыла глаза ладошками, но смотрела сквозь пальцы. Яра прижала лапу к груди, и её фиолетовые глаза расширились. Куба издал странный звук, похожий на хрюканье удивления. Мартик сполз с подоконника и повис на хвосте, забыв отцепиться. Вилли прижал уши к голове и вжался в стену. Леонелла выронила венок, который плела на коленях. Чит перестал дышать. Уолору перестал прыгать. Вейшенг замер с смычком на струнах, и эрху издала тихий, жалобный звук. Кино, сидевший на шкафу, расправил крылья и замер. Никто не шевелился. — Теперь ты моя девушка! — сказал Рэй, отрываясь от её губ, и его голос был радостным, почти истеричным. Он запрыгнул на шею Андайн, обхватил её ногами и повис, как маленький львиный медальон на синей цепи. В этот момент мимо комнаты проходили Санс, Папирус, Альфис и Ондин. Санс шёл первым, его розовые тапочки бесшумно ступали по полу. В одной руке он держал бутылку кетчупа, в другой — пустую бутылку, которую собирался выбросить. Его белые зрачки в чёрных глазницах были приоткрыты — он не спал, но и не бодрствовал, находясь в том странном состоянии, которое он называл «между». Папирус шёл за ним, размахивая руками и рассказывая о новом рецепте спагетти, который он придумал во сне. — И ТАМ БЫЛИ ОГУРЦЫ! — кричал он, не замечая никого вокруг. — ЦЕЛЫЕ ОГУРЦЫ! В СПАГЕТТИ! ЭТО ГЕНИАЛЬНО! ЭТО НОВОЕ СЛОВО В КУЛИНАРИИ! Альфис шла рядом с Ондином. Она что-то чертила на планшете, её фиолетовый хвост медленно покачивался в такт дыханию, а очки сидели криво — она поправила их, когда увидела открытую дверь в комнату Андайн. Ондин нёс в руках стопку книг — те самые, которые она дала ему на прошлой неделе, и которые он уже прочитал и теперь возвращал с пометками на полях. Они увидели, как Андайн целуется с семилетним ребёнком. Санс остановился. Его бутылка кетчупа замерла на полпути ко рту. Он не моргнул — потому что скелеты не моргают, — но его белые зрачки исчезли, оставив две чёрные, бездонные дыры, которые смотрели в никуда. Папирус перестал кричать. Он стоял, открыв рот, и его челюсть — нижняя, костяная — медленно отвисла, как будто кто-то открутил винтики. Альфис выронила планшет. Он упал на пол с глухим стуком, и экран треснул, но она не обратила внимания. Её жёлтые рептильи глаза за очками расширились, и её хвост замер. Ондин остановился. Книги выпали из его рук и рассыпались по полу, раскрываясь на страницах, которые он никогда не дочитает. Его красные волосы упали на лицо, но он не убрал их. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на сестру, и в них застыло такое изумление, такое непонимание, что, казалось, он забыл, как дышать. — Андайн, — сказал Ондин, и его голос был чужим, не своим. — Что... это? — Это не то, что вы думаете, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в нём слышалась паника. Рэй висел у неё на шее, обхватив ногами, и улыбался — той счастливой, детской улыбкой, которая не знает, что такое стыд. — Я её парень! — сказал Рэй, и его голос звенел от гордости. — Ей двадцать четыре, — сказал Санс, и его голос был ровным, без эмоций. — А тебе семь. — И что? — спросил Рэй, и его янтарные глаза сверкнули. — Любовь не знает возраста! — Любовь не знает, — сказал Папирус, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А ЗАКОНЫ ЗНАЮТ! — Какие законы? — спросил Рэй. — Мы в тайге! Ондин закрыл лицо руками. Он стоял посреди коридора, красный, как его волосы, и его плечи дрожали — от смеха или от ужаса, никто не понял. Альфис наклонилась, подняла планшет, посмотрела на треснувший экран и перевела взгляд на Андайн. — Мы... мы поговорим позже, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Когда я переварю это. Она развернулась и ушла, утягивая за собой Ондина. Папирус побежал за ними, бормоча что-то про огурцы и спагетти. Санс остался стоять в коридоре. — Удачи, — сказал он и развернулся, шаркая розовыми тапочками. Андайн стояла посреди комнаты, с Рэем на шее, и её жёлтый глаз смотрел в пустоту. — Сними меня, — сказал Рэй. — Слезь, — ответила Андайн, но он не слез. Звери смотрели на них и не знали, что делать. Плакать? Смеяться? Молиться? — Ну что, пошли на поляну? — спросил Рэй, не обращая внимания на всеобщее замешательство. — Я хочу показать свою девушку друзьям. — Я тебя убью, — сказала Андайн, но в её голосе не было угрозы. — Значит, любишь, — ответил Рэй. И никто не знал, что теперь будет. Никто. — Слушай, сопляк, — сказала Андайн, и её голос был низким, хриплым, как рычание старого мотора, который заводится с трудом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Рэя — сверху вниз, с таким выражением, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё, что она сама не могла определить. — Слезь, пожалуйста. Слово «пожалуйста» далось ей тяжело. Оно застряло в горле, как кость, которую нельзя проглотить, но и выплюнуть стыдно. Она не говорила «пожалуйста». Она вообще редко говорила вежливые слова — только когда это было необходимо, только когда не оставалось выбора. Сейчас выбора не было. На её шее висел семилетний львёнок, обхватив её ногами, и его маленькие лапы сжимали её синюю шею так сильно, что, если бы она не была монстром, она бы задохнулась. — Не надо, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти умоляющим. — Не надо. Рэй посмотрел на неё. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками блестели, и в них была та самая детская уверенность, которая не знает, что такое сомнение. Он улыбался — широко, радостно, как будто только что выиграл в лотерею. — Это просто шутка, — сказал Рэй, и его голос звенел от счастья. Он спрыгнул с её шеи, приземлившись на пол с лёгкостью кошки, и поправил свою золотистую гриву, которая топорщилась в разные стороны. — Шутка? — переспросила Андайн, и её жёлтый глаз сузился. Она стояла, тяжело дыша, и её синие руки дрожали — не от страха, от гнева. Она хотела ударить его. Хотела схватить за шкирку и швырнуть в стену. Хотела закричать так, чтобы у него заложило уши на неделю. Но она не могла. Не потому, что боялась — она никогда не боялась, — а потому, что он был ребёнком. А дети, даже самые наглые, заслуживают второго шанса. — Тьфу, блять, — сказала Андайн, и она сплюнула на пол — не от отвращения, а от облегчения. Слюна упала на деревянные половицы, оставив маленькое тёмное пятно. — Прости, — сказал Рэй, и его голос стал тише, почти виноватым. Он посмотрел на свои лапы, потом на Андайн, и его улыбка померкла. — Что-бы больше не целовал девочек 24 лет, — сказала Андайн, и в её голосе была та самая сталь, которая появлялась у неё только тогда, когда она отдавала приказы. Она не кричала. Она говорила тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Понял, — ответил Рэй, и он не смотрел ей в глаза. Звери выдохнули. Лео, который стоял у двери, прислонившись к косяку, вытер пот со лба. Тиг разжал кулаки, которые сжимал так сильно, что костяшки побелели. Мила убрала ладони от глаз и посмотрела на Рэя с ужасом и облегчением. Яра скрестила руки на груди, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на львёнка с осуждением, которое не нуждалось в словах. Куба вздохнул — так тяжело, что его грузное тело содрогнулось. Мартик отцепился от подоконника и сел на пол, его пушистый хвост обвил ноги. Вилли прижался к Леонелле, и они стояли, не двигаясь. Чит покачал головой, и его оранжевые глаза были полны недоумения. Уолору перестал прыгать и замер, глядя на Рэя. Вейшенг провёл смычком по струнам эрху, и тихая, печальная мелодия разлилась по комнате, как вода, которая заливает всё вокруг. Кино спрыгнул со шкафа, расправил крылья и посмотрел на Андайн. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответила Андайн, но её голос дрожал. — Врёшь, — сказал Кино. — Знаю, — ответила Андайн. Она повернулась к Рэю и посмотрела на него сверху вниз. — Ещё раз такое сделаешь, — сказала она, и её голос был тихим, почти ласковым, — я тебя убью. — Понял, — сказал Рэй, и он не сомневался, что она говорит правду. — А теперь пошли вон, — сказала Андайн, и она указала на дверь. — Все. Быстро. Звери не заставили себя ждать. Они выбежали из комнаты, как стая испуганных зайцев, и через несколько секунд в коридоре не осталось никого, кроме Андайн. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаз. Только один, правый. Левый был скрыт повязкой, но она всё равно закрыла его — по привычке. — Что за день, — сказала она. Ей не ответил никто. Только ветер шумел за окном, да где-то на кухне Ториэль гремела кастрюлями. Андайн подошла к шкафу, открыла его, достала бутылку водки — ту самую, которую они с Ондином пили несколько недель назад. Она открутила крышку, сделала большой глоток и закашлялась. — День, — повторила она. Она поставила бутылку на стол, села на кровать и уставилась в стену. — День, — сказала она в третий раз и закрыла глаз. Ей было двадцать четыре. А её поцеловал семилетний ребёнок. И этот ребёнок сказал, что она теперь его девушка. И это была шутка. Или не шутка. Она не знала. — Я старая, — сказала она, и в её голосе была горечь. В дверь постучали. — Кого там ещё? — крикнула Андайн. — Это я, — сказал Рэй из-за двери. — Я хотел сказать... я правда прошу прощения. — Принято, — сказала Андайн. — А теперь проваливай. — Хорошо, — сказал Рэй, и его шаги затихли в коридоре. Андайн осталась одна. Она сидела на кровати, сжимая в руках бутылку водки, и смотрела в стену. Там, на плакате, был изображён древний воин — с мечом, в доспехах, с суровым лицом. Андайн смотрела на него, и он смотрел на неё. — Ты бы умер со смеху, — сказала она. Воин не ответил. Он был нарисован. А нарисованные не умеют смеяться. — День, — сказала Андайн в четвёртый раз. Она сделала ещё один глоток, поставила бутылку на пол, легла на кровать и закрыла глаз. Спать она не хотела. Но делать больше было нечего. Тайга шумела. Птицы пели. Где-то далеко стучал дятел. И Андайн думала о том, что жизнь — странная штука. Ты убиваешь королей, строишь деревни, командуешь стражей, а потом какой-то семилетний ребёнок целует тебя в губы, и ты ничего не можешь с этим поделать. — Не могу, — сказала она, но не поняла, о чём. Закрыла глаз. Открыла. Закрыла. И уснула. С бутылкой в руке, с поцелуем на губах, с мыслью о том, что завтра будет новый день. И, возможно, он будет лучше. Или нет. В это время в Саванне. Африка. Солнце стояло в зените, и его лучи падали на землю, как раскалённые иглы, прожигая жёлтую траву, высушенную до состояния ломкой, хрустящей соломы. Воздух дрожал от жары, и горизонт плыл, превращая далёкие акации в призрачные, расплывчатые тени. Где-то вдалеке кричали обезьяны, где-то рычал лев, но все эти звуки тонули в бесконечном, давящем шуме цикад, которые стрекотали так громко, что, казалось, земля вибрировала. Отец Рэя сидел на троне. Трон был высечен из цельного куска гранита — серого, грубого, с острыми краями, которые не сгладило даже время. На спинке трона была вырезана голова льва — с открытой пастью, с глазами, которые, казалось, смотрели на всех, кто приближался к королю. Подлокотники заканчивались львиными лапами с выпущенными когтями. Король был огромным. Его золотистая шерсть с едва заметными тёмными полосами на спине и боках блестела в лучах солнца, делая его похожим на статую, вылитую из чистого золота. Грива вокруг его шеи была густой, чёрной с проседью, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки — он не следил за собой последние дни. Его глаза — янтарные, как у сына, — были красными от недосыпа, а под ними залегли тёмные круги. Он не спал уже вторую неделю. — Где же мой Рэюшка? — спросил Король, и его голос был низким, глухим, как рычание, которое застряло в горле. Он смотрел вдаль, на бескрайнюю саванну, которая расстилалась перед ним, и не видел ничего. Только жёлтую траву, только далёкие холмы, только облака, которые плыли по небу, как большие белые корабли. — Его больше месяца нету, — сказал Король, и его голос дрогнул. Он говорил сам с собой, потому что рядом не было никого, кто мог бы его услышать или утешить. Стража стояла у подножия трона, но они молчали — они знали, что король не терпит жалости. Он поднялся с трона. Его огромное тело двигалось медленно, тяжело, как у старого льва, который уже не может охотиться, но всё ещё хранит величие былых лет. Он сделал шаг, второй, третий — и спустился по каменным ступеням, которые вели к выходу из пещеры, служившей ему дворцом. Он вышел на улицу. Солнце ударило в глаза, и он зажмурился, но не остановился. Он шёл по тропинке, которая вела к озеру — туда, где Рэй любил играть в детстве, где они купались вместе, когда он был маленьким, где Король учил его плавать, держа за животик, чтобы не утонул. — Рэй! — закричал Король, и его голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. — Рэй! Ты где? Тишина. Только цикады стрекотали, только ветер шелестел в сухой траве. — Рэй! — повторил Король, и его голос сорвался. Он волновался. Он волновался уже месяц — с того самого дня, когда Рэй ушёл из дома, не сказав ни слова, не попрощавшись, не оставив записки. Он просто исчез. Как сквозь землю провалился. — Сынок, — сказал Король, и его голос стал тихим, почти шёпотом. Слёзы потекли по его щекам — не детские, не слабые, а те, которые льются у отцов, когда они теряют детей. Он не вытирал их. Они капали на его золотистую шерсть, на гриву, на землю. — Вдруг он умер? — спросил он, и его голос дрогнул. — Утонул? Сожрали звери? Эх... Сынок... Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором замелькали картинки — Рэй маленький, Рэй делает первые шаги, Рэй дерётся с гиеной, Рэй смеётся, Рэй плачет, Рэй убегает в закат, Рэй... Рэй... — Эх... Сынок, — повторил он. Он открыл глаза и увидел маленького гепардёнка, который сидел у озера на корточках и пил воду, опустив морду прямо в воду. Шерсть гепардёнка была песочного цвета, с мелкими чёрными пятнышками, разбросанными по всему телу, и белым брюшком, которое блестело на солнце. Его хвост — длинный, полосатый — лежал на земле, и время от времени он дёргал им, отгоняя мух. Король подошёл ближе. — Эй... — сказал он, и гепардёнок поднял голову. — Ты же друг Рэя? Маленький гепард — его звали Тану, и он был лучшим другом Рэя с детства — вытер морду лапой и посмотрел на Короля снизу вверх. Его глаза — оранжевые, с чёрными вертикальными зрачками — были полны удивления. — Да, — ответил гепардёнок, и его голос был тонким, как струна. — А как тебя зовут? — спросил Король, и в его голосе появилась надежда. — Тану, — ответил гепардёнок, поправляя свою чёлку, которая лезла в глаза. — А ты Рэя не видел? — спросил Король, и его голос дрогнул. Тану покачал головой. Его оранжевые глаза стали грустными. — Нет, — сказал он. — Его больше месяца не видел. Я думал, он с тобой. — Не со мной, — сказал Король, и его голос стал глухим, как удар камня. — Он пропал. — Пропал? — переспросил Тану, и его глаза расширились. — Как пропал? — Ушёл и не вернулся, — сказал Король, и он опустился на колени, чтобы быть на одном уровне с гепардёнком. — Куда — не знаю. Зачем — не знаю. Сказал бы хоть слово... — Всё... — сказал Король, и его голос стал тихим, почти неслышным. — Он пропал. Что делать? Тану смотрел на него, и в его оранжевых глазах стояли слёзы. — Я найду его, — сказал гепардёнок, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я быстрый. Я обегаю всю саванну за день. Если он здесь — я найду. — А если его здесь нет? — спросил Король. — Тогда я пойду туда, где он есть, — ответил Тану. — Я не брошу друга. Король посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул свою огромную лапу и погладил гепардёнка по голове. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо тебе, Тану. — Не за что, — ответил гепардёнок и улыбнулся — той улыбкой, которая бывает у тех, кто готов на всё ради друга. Он развернулся и побежал — быстро, как ветер, оставляя за собой дорожку из пыли, которая медленно оседала на землю. Король остался стоять у озера. Он смотрел на воду — мутную, зелёную, в которой отражались облака и солнце. В этой воде когда-то купался его сын. В этой воде когда-то он учил его плавать. В этой воде когда-то они смеялись, брызгались, кричали друг на друга. — Рэй, — сказал Король, и его голос утонул в шуме цикад. — Вернись. Пожалуйста. Никто не ответил. Только ветер шумел в сухой траве, да где-то далеко рычал лев — тот, который не знал, что король саванны плачет у озера, потому что его сын пропал. Король повернулся и пошёл обратно в пещеру. Его тень — огромная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. — Вернись, — прошептал он ещё раз, но уже не надеялся. Он сел на трон, закрыл глаза и стал ждать. Чего — он не знал. Может, чуда. Может, смерти. Может, всего сразу. Санс медленно опустил бутылку кетчупа, и её стеклянное дно с мягким, влажным стуком коснулось полированной поверхности стола. Его костяные пальцы — длинные, жёлтые от времени, с едва заметными трещинками на фалангах — несколько секунд ещё поглаживали горлышко, прежде чем разжаться окончательно. Он не торопился с вопросом. Он вообще никогда не торопился. Вместо этого он дал тишине повиснуть в воздухе — тягучей, липкой, как патока, которой Ториэль поливала свои яблочные пироги. Где-то на кухне звякнула крышка кастрюли, и этот случайный звук только подчеркнул напряжённую, давящую тишину в гостиной. Потом его белые зрачки, лениво дрейфующие в бездонной черноте глазниц, медленно переползли с одного зверя на другого, задерживаясь на каждом ровно настолько, чтобы тот почувствовал тяжесть этого взгляда. — Ваши родители в курсе, где вы? — спросил Санс наконец. Его голос был ровным, почти сонным — таким безмятежным, что в другой ситуации он мог бы убаюкать. Но сейчас в этой сонливости чувствовалась та скрытая, холодная сталь, которая проступала у Санса только тогда, когда он переставал шутить и начинал говорить серьёзно. Когда он вставал из кресла. Когда его улыбка — вечная, неизменная, нарисованная на костях — казалась чем-то большим, чем просто выражением лица. Он сидел в своём обычном кресле — потрёпанном, продавленном, с вылезшими из подлокотников клочьями синтепона. Одна его нога была закинута на другую, розовый тапочек на левой болтался, едва держась на костяных пальцах. Правая рука, только что отпустившая бутылку, теперь лежала на подлокотнике — расслабленная, неподвижная. Только указательный палец иногда вздрагивал, выбивая по дереву тихий, почти неслышный ритм. Группа зверей, приехавших из дальних стран, сидела на диване — тесной, сбившейся в кучу стайкой, которая только подчёркивала, как чужими они себя здесь чувствуют. Чит положил руки на колени и сжимал их так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Его оранжевые глаза с вертикальными зрачками бегали по комнате, не находя себе места. Рядом с ним сидел Уолору — валлаби, который не мог усидеть на месте ни минуты, но сейчас замер, прижав хвост к ноге, и только кончик его хвоста нервно подрагивал. Вейшенг сидел чуть поодаль, положив эрху на колени, и его голубые глаза были опущены в пол. Кино, орёл, занял место на спинке дивана, расправив крылья — не для полёта, а для равновесия. Именно к ним — к приезжим — был обращён вопрос Санса. Лео, Тиг, Мила, Яра и остальные звери тайги остались стоять у стен. Они не садились. Они вообще старались занимать как можно меньше места, чтобы не мешать, чтобы не привлекать к себе внимания. Лео стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и его зелёные глаза были полуприкрыты — он делал вид, что его не интересует этот разговор, но уши его были напряжены и повёрнуты в сторону дивана. Тиг замер у подоконника, его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами топорщилась на загривке — признак волнения, которое он тщетно пытался скрыть. Мила прижалась к Кубе, и её маленькая лапка лежала на его грузном плече — искала опору. Яра стояла с краю, скрестив руки на груди, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на приезжих с тем спокойным, оценивающим интересом, который всегда настораживал. Чит выпрямился на диване, расправив плечи, и его огненно-жёлтая шерсть с чёрными пятнышками встопорщилась, делая его похожим на маленькое, но очень серьёзное пламя. Он смотрел прямо на Санса — в его чёрные глазницы с белыми точками — и не отводил взгляда. Это было трудно. Он чувствовал, как по спине ползёт холод, как сердце колотится где-то в горле. Но он был гепардом. Он привык бежать навстречу опасности, а не от неё. — Мама знает, где я, — сказал Чит, и его голос был твёрже, чем он сам ожидал. Он на секунду замолчал, провёл ладонью по затылку — жест, выдающий волнение, — и продолжил, чуть тише, но всё ещё твёрдо: — Я сказал ей перед уходом. Собрал сумку, подошёл к ней, пока она сушила шкуры у костра. Она не спросила, куда я иду. Только посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, который я ненавижу, потому что в нём всегда что-то болит, хотя она никогда не жалуется. Потом кивнула. Сказала: «Возвращайся». Я кивнул в ответ и ушёл. Больше мы не говорили. Но она знает. Она всегда знает. Уолору закивал, его длинные уши хлопали по щекам, и он чуть не свалился с дивана, потому что жестикуляция у него всегда была слишком активной для его маленького тела. Его лапки дёргались в такт кивкам, хвост хлестал по сиденью, и он весь — от кончика носа до кончика хвоста — был похож на пушистый, переполненный энергией комок шерсти. — Мои знают, — сказал он, и его голос был звонким, как лесной ручей, который перекатывает камешки. — Я сказал маме, что уезжаю с друзьями в большое путешествие. Она сначала не хотела отпускать — ворчала, топала лапкой, хватала меня за уши, как в детстве. Но я пообещал каждый месяц отправлять весточку с оказией — через купцов, которые идут в Австралию из Азии. Если кто-то из них не дойдёт — отправлю следующего. Мама вздохнула, погладила меня по голове и сказала: «Ладно, беги. Только не забудь, где твоя сумка с травами от живота». Я чуть не задохнулся от стыда, но сумку взял. Она всегда берёт с собой травы от живота. Это традиция. Вейшенг поднял голову, и его голубые глаза — чистые, прозрачные, как небо над китайскими горами — посмотрели на Санса без вызова, но и без страха. Он провёл пальцами по струнам эрху, но не издал ни звука — только прикоснулся, чтобы успокоиться. Ему нужно было чувствовать инструмент. Без него он был как без рук. — Мой отец знает, — сказал Вейшенг, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась такая глубина, что все невольно подались вперёд. — Я написал ему письмо. Большое. На трёх листах коры. Объяснил, куда я еду, с кем, зачем, когда планирую вернуться. Письмо отдал старому мудрецу, который живёт в пещере у водопада. Он раз в полгода ходит в соседнюю деревню за книгами. Сказал, что передаст, когда будет оказия. Может, дойдёт через месяц. Может, через два. Может, не дойдёт вовсе. Но я написал. Это главное. Он опустил голову, и его пушистый хвост с тёмным кончиком упал на пол, касаясь половиц. Кино, сидевший на спинке дивана, расправил крылья и тут же сложил их — резко, с лёгким хлопком, похожим на вздох. Его жёлтые птичьи глаза смотрели на Санса с высоты, и в этом взгляде было что-то от орла, который видит всё, но не вмешивается. — Мои родители — ветер, — сказал Кино, и его голос был низким, гортанным, как у птиц, которые живут в горах. — Они не ждут писем. Они знают, где я, потому что ветер рассказывает им. Ветер не врёт. Он замолчал, и все поняли, что это не шутка. Орлы действительно так живут. В гостиной снова повисла тишина — не такая тяжёлая, как раньше, но всё ещё напряжённая. Потому что один из приезжих ещё не ответил. Рэй сидел в углу дивана, съежившись так, что казался меньше, чем был на самом деле. Его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи поблёскивала в свете лампы, но сама шерсть казалась тусклой, безжизненной — как у зверя, который давно не видел солнца. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к полу, к трещинке между половицами, по которой полз маленький муравей. Он не поднимал головы. Не двигался. Только его хвост — длинный, с пушистой кисточкой на конце — лежал на коленях, и кончик его иногда вздрагивал, выдавая внутреннюю дрожь. — Рэй? — спросил Санс, и его голос был мягче, чем обычно. Рэй поднял голову. Его лицо было красным — таким красным, что даже сквозь золотистую шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. Он сглотнул. Комок в горле мешал дышать. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной, как маска, которая съехала набок. — Эээ... нет, — сказал Рэй, и его голос сорвался. Он замолчал, провёл ладонью по лицу, вытер пот — хотя в доме было не жарко. Его пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, потом разжал, потом снова сжал. — Я ушёл без предупреждения, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не сказал никому. Просто... ушёл. — И зачем ты это сделал? — спросил Чит, и его оранжевые глаза сузились. В его голосе не было осуждения. Только недоумение. Чит не понимал, как можно уйти из дома, не попрощавшись с матерью, которая сушит шкуры у костра и смотрит долгим, болящим взглядом. Рэй пожал плечами. Это движение вышло каким-то сломанным, неестественным — как у марионетки, у которой обрезали нитки. — Я забыл предупредить, — сказал он. Тишина стала плотной, как стена. Её можно было потрогать. Можно было надавить на неё лапой, и она бы не поддалась. Альфис сделала шаг вперёд, и белый лабораторный халат, накинутый поверх фиолетовой водолазки, мягко колыхнулся. Её очки сидели криво — один край выше другого, — и она поправила их дрожащими пальцами. Жёлтая чешуя её лица в свете лампы казалась бледной, почти больной. Её рептильи глаза — с узкими вертикальными зрачками, которые расширялись и сужались в зависимости от освещения — смотрели на Рэя с выражением, в котором смешались удивление, раздражение и что-то ещё — что-то, похожее на материнскую заботу, которую она сама в себе не признавала. — Ты понимаешь, что твои родители волнуются? — спросила Альфис. Её голос был тихим, почти неслышным, но в этой тишине он прозвучал как удар гонга. Она не кричала. Не ругалась. Она просто говорила — так, как говорят с детьми, которые сделали глупость, но ещё не поняли этого. Рэй сжался ещё сильнее. Его плечи поднялись к ушам, и он стал похож на маленького, испуганного зверька, который забился в угол и надеется, что его не заметят. — Понимаю, — прошептал он. — И что ты собираешься делать? — спросила Альфис. Рэй поднял голову. Его глаза были красными — не от гнева, от слёз, которые он изо всех сил старался сдержать. — Я позвоню ему, — сказал он, и в его голосе появилась та твёрдость, которой не было минуту назад. — Кому? — спросил Санс. — Отцу, — ответил Рэй. — Сегодня. Прямо сейчас. Он встал с дивана, и его ноги чуть подкосились. Он ухватился за спинку, подождал, пока в глазах прояснится, и сделал шаг к выходу. — Я найду телефон, — сказал он. — В городе же есть телефоны. Попрошу кого-нибудь из монстров, кто едет в город, взять меня с собой. Или хотя бы передать весточку. Альфис смотрела ему вслед, и её жёлтые рептильи глаза вдруг стали мягче — как у матери, которая видит, что её ребёнок наконец-то понял свою ошибку. — Хорошо, — сказала она. — И попроси прощения. Рэй кивнул, развернулся и почти побежал к двери. Его хвост с пушистой кисточкой мелькнул в проёме и исчез. В гостиной снова стало тихо. — Хороший мальчик, — сказала Альфис, и её голос был задумчивым. — Просто глупый. — Все дети глупые, — сказал Санс, отпивая кетчуп. — Некоторые — больше, чем другие, — ответила Андайн, сидевшая в кресле с краю. Её голос был ровным, спокойным, а жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к двери, за которой скрылся Рэй. — Но он вернётся, — сказала Андайн. — Дети всегда возвращаются. — Кто? — спросил Папирус, который до этого слушал молча, подперев костяной подбородок ладонями. — Дети, — повторила Андайн. — Которые совершили ошибку. Она замолчала, и никто не спросил, откуда она это знает. А где-то в саванне, в Африке, Король — отец Рэя — сидел на троне, вырезанном из цельного куска гранита. Его золотистая шерсть с едва заметными тёмными полосами блестела в лучах заходящего солнца, а чёрная с проседью грива топорщилась, как у разъярённого льва — хотя он не был разъярён. Он был напуган. Напуган так, как не был напуган ни в одной битве, ни в одной охоте, ни в один из самых страшных дней своей жизни. — Вернись, — прошептал он, глядя на закат. — Пожалуйста. И где-то далеко, за океаном, в тайге, его сын набирал номер. Санс не заговорил сразу. Он сидел в своём кресле — старом, продавленном, с вылезшими из подлокотников клочьями синтепона, — и его костяные пальцы медленно, почти ласково поглаживали стеклянную бутылку кетчупа. Бутылка была уже почти пустой — томатная паста густо оседала на донышке, и когда Санс наклонял её, она текла медленно, неохотно, как смола. Его розовые тапочки болтались на ногах: левый держался крепко, а правый съехал на пятку, и костяные пальцы торчали наружу, жёлтые, с мелкими трещинками на фалангах, которые становились видны только при ярком свете. Лампы в гостиной горели вполнакала, и их жёлтый свет падал на пол неровными, дрожащими пятнами, потому что где-то на кухне Ториэль открывала и закрывала дверцу духовки, и воздух в доме колыхался от этих движений. Альфис стояла в дверях гостиной, положив руку на деревянный косяк. Её пальцы — жёлтые, рептильи, с тремя обычными и одним большим, — чуть дрожали, и этот дрожь передавался всему её телу: плечи были напряжены, спина согнута чуть сильнее обычного, а фиолетовый хвост, обычно такой подвижный, сейчас замер и безжизненно свисал вниз, касаясь пола самым кончиком. Её белый лабораторный халат был накинут на плечи, и он съехал с левого плеча, открывая фиолетовую водолазку, на вороте которой виднелось маленькое пятно от чая. Очки на её носу сидели криво — левая дужка была выше правой, и она не поправляла их. Она вообще не двигалась, только смотрела в коридор, туда, где минуту назад скрылся Рэй, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были неподвижны, как у ящерицы, которая замерла перед броском. — Альфис, — сказал Санс. Он не обернулся. Он сидел к ней спиной, и его костяной затылок — гладкий, круглый, с едва заметным швом посередине — блестел в свете лампы. Только его белые зрачки чуть сдвинулись в чёрных глазницах, показывая, что он смотрит на неё через плечо, хотя головы не повернул. Это было жутковато — как будто он мог видеть во все стороны сразу, не прилагая к этому никаких усилий. — Что? — спросила Альфис. Её голос был рассеянным, чуть хриплым — как у человека, которого отвлекли от важной мысли. Она не повернулась к Сансу. Она продолжала смотреть в коридор, где свет лампы падал на половицы, освещая пылинки, которые медленно кружились в воздухе — тысячи маленьких, золотистых точек, которые танцевали свой бесконечный, молчаливый танец. Санс не торопился с ответом. Он отпил кетчупа — маленький глоток, почти символический, — и поставил бутылку на подлокотник кресла, прямо поверх вылезшего синтепона. Бутылка качнулась, но не упала. Он ждал. Он дал тишине стать плотной, липкой, такой, что её можно было трогать. И только когда Альфис наконец повернулась к нему — всем телом, медленно, как маятник, который не хочет останавливаться, — он заговорил. — А кому ты звонить собралась? Его голос был ровным, почти сонным, но в этой сонности чувствовалось что-то острое, как лезвие, спрятанное в перине. Он не усмехался. На его костяной морде вообще невозможно было разобрать выражение — она всегда улыбалась, всегда была одинаковой. Но в его зрачках — этих белых, плавающих точках — что-то мелькнуло. То ли ирония, то ли усталость. Альфис вздрогнула. Её плечи поднялись и опустились, и белый халат, съехавший с плеча, сполз ещё ниже, открывая фиолетовую ткань почти до локтя. Она не заметила. Её пальцы, лежавшие на кармане халата, где лежал телефон, напряглись, и ткань под ними сморщилась. — Отцу Рэя, — ответила она, и её голос прозвучал так, будто это было очевидно. Она сделала шаг к выходу — не к Сансу, а в коридор, туда, где секунду назад слышались шаги Рэя. Её копытца — маленькие, тёмные, блестящие — тихо стукнули по деревянному полу, и этот звук был похож на капли дождя, которые падают на подоконник. Санс поднял руку. Он сделал это медленно, как будто время текло не для него, а вокруг него, обходя его стороной. Его костяные пальцы — длинные, с мелкими трещинками на фалангах — вытянулись вперёд, останавливая Альфис на полпути. Он не коснулся её. Он просто поднял руку, и этого оказалось достаточно. Альфис замерла, как вкопанная. Её хвост, который безжизненно висел секунду назад, дёрнулся — один раз, резко, как от удара тока. — Ты щас будешь звонить зверям в Саванне, — сказал Санс, и его голос стал чуть громче, чуть отчётливее, — которые даже не знают, что такое телефон? Он не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал голоса — это было ниже его достоинства. Но в этой ровной, сонной интонации вдруг проступила сталь — холодная, тяжёлая, как лезвие копья, которое Андайн держала в своей синей руке. Альфис открыла рот. Её губы — тонкие, рептильи, с едва заметными трещинками на уголках — разомкнулись, и она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она закрыла рот. Открыла снова. Ни звука. Только её пальцы, лежавшие на кармане, сжались в кулак, и ткань халата натянулась, готовая порваться. Её жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на Санса, и в них медленно проступало понимание. Тяжёлое. Неловкое. Такое, которое бывает, когда ты стоишь на сцене, готовишься произнести речь, а потом понимаешь, что забыл текст. Что зал полон людей, а ты просто стоишь с открытым ртом и смотришь в пустоту. — Я... — начала она, и её голос дрогнул. — Я не подумала. Слова выходили с трудом, как будто ей приходилось выталкивать их из себя, по одному, через силу. Она провела ладонью по лицу — старый, нервный жест, который она переняла у Андайн, сама того не замечая. Её пальцы дрожали, и когда они коснулись очков, левая дужка сдвинулась ещё выше. Она не поправила её. Она просто стояла, смотрела на Санса и чувствовала, как её фиолетовый хвост снова опускается — медленно, бессильно, как у змеи, которую вытащили на солнце и она не может ползти дальше. — Телефон, — сказала она, и это слово прозвучало глупо. Даже для неё. — У них нет телефонов. У них вообще ничего нет. В саванне. — Нет, — спокойно подтвердил Санс. Он опустил руку, и его костяные пальцы легли на подлокотник, прямо поверх вылезшего синтепона. Он не убирал их — просто положил, расслабленно, как будто только что решил не бросать булыжник, который держал на весу. — И вышек нет, — продолжил он, глядя на неё из-под полуприкрытых век. — И сигнала нет. И электричества нет. И телефонных аппаратов в пещерах не держат, потому что им нужно есть, пить и охотиться на антилоп, а не разговаривать с теми, кто за океаном. Альфис стояла в дверях, и её фиолетовый хвост теперь лежал на полу — кончик замер на холодных половицах, и он не двигался. Никогда. Она не замечала этого. Она смотрела на Санса, и в её глазах была такая растерянность, что, казалось, её можно было намазать на хлеб и съесть. — Но он так хотел позвонить, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Он может захотеть, — ответил Санс. — Это не значит, что он сможет. Он не усмехнулся. Он не сказал «я же говорил». Он просто констатировал факт — холодно, безжалостно, как хирург, который сообщает родственникам, что операция прошла неудачно. Он взял бутылку кетчупа с подлокотника, поднёс ко рту, отпил маленький глоток. Кетчуп тёк медленно, густо, оставляя на стекле красные разводы. Альфис молчала. Она смотрела на свои руки — на жёлтую чешую, на длинные пальцы, на телефон, который лежал в кармане и которого она касалась кончиками пальцев. Она чувствовала его холод через ткань. Она знала, что он бесполезен. Знала с самого начала, но не хотела себе в этом признаваться. — Ему придётся писать письмо, — сказал Санс, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Как всем. Как твоему Читу, который отправлял весточки с купцами. Как Вейшенгу, который корябал свои иероглифы на коре. Никаких телефонов. Только бумага, перо и терпение. Он замолчал, глядя на неё. Его белые зрачки в чёрных глазницах были неподвижны, и в этой неподвижности было что-то такое, что заставляло Альфис чувствовать себя маленькой и глупой — не учёной, не королевским инженером, а просто девочкой, которая не подумала о самых простых вещах. — Ты учёный, — сказал Санс. — Ты должна знать, что технологии не везде работают. Альфис провела ладонью по лицу ещё раз. Потом ещё. Её пальцы дрожали, и когда она поправила очки — наконец, после долгого молчания, — они встали ровно, как надо. — Знаю, — сказала она, и её голос был глухим, как удар камня. — Просто... я хотела помочь. — Помочь можно по-разному, — ответил Санс. — Не только звонками. Он поднялся с кресла — медленно, тяжело, как будто его кости были не из кальция, а из свинца. Его розовые тапочки шаркнули по полу, и правый, который до этого болтался на пятке, наконец-то соскочил и отлетел в сторону, ударившись о ножку дивана. Санс не обратил на это внимания. Он сделал шаг к Альфис, потом второй, третий. Его костяные ступпи бесшумно ступали по дереву — тихо, как призрак, как тень, которая забыла своё тело. Он остановился перед ней, и его тень упала на её лицо, на очки, на белый халат. Он поднял руку — ту самую, которая секунду назад держала бутылку кетчупа, — и положил её на её плечо. Костяные пальцы легли на белый халат, как скелет, который решил обнять живого. Они были холодными — такими холодными, что Альфис вздрогнула, но не отстранилась. — Пойди к нему, — сказал Санс. — Объясни. Он поймёт. — Он расстроится, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти жалобным. — Он уже расстроен, — ответил Санс. — Но это не значит, что он сломается. Он убрал руку. Его пальцы скользнули по её плечу, и он развернулся, побрёл обратно к креслу, шаркая розовыми тапочками — одним на ноге, вторым где-то под диваном. Он сел, откинулся на спинку, закрыл глаза. Его костяные пальцы снова нащупали бутылку кетчупа, сжали её, поднесли ко рту, отпили. Альфис стояла в дверях, сжимая в кармане старый, бесполезный телефон, и смотрела в коридор, где уже никого не было. — Ладно, — сказала она тихо. — Я пойду. Она вышла в коридор. Её копытца стучали по половицам — тихо, быстро, как капли дождя, которые падают перед грозой. Она шла к двери, за которой скрылся Рэй, и её фиолетовый хвост, который секунду назад лежал на полу безжизненно, снова задвигался — медленно, неуверенно, но задвигался. Санс остался в кресле. Он смотрел в окно, на тайгу, на кедры, на огни деревни монстров, которые мерцали в темноте, как маленькие, далёкие звёзды. — Дети, — сказал он, и в его голосе не было осуждения. Только усталость. Только та самая усталость, которая бывает у тех, кто слишком долго живёт и слишком много видит. Он отпил кетчупа, поставил бутылку на подлокотник и закрыл глаза. — Вечно им нужно кого-то спасать, — добавил он, но это было уже не для кого. Просто для тишины. — Подарите мне телефон? — спросил Рэй. Голос его был тихим, почти робким, и он не смотрел ни на кого из взрослых — он смотрел в пол, на трещинку между половицами, по которой полз маленький муравей, тащивший на себе крошку хлеба в два раза больше его самого. Его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи тускло блестела в свете лампы, а пальцы — маленькие, с короткими коготками — нервно перебирали край своей рубашки, теребили ткань, скручивали её в маленькие тугие узелки и снова расправляли. Он сидел на краю дивана, съежившись так, что казался меньше, чем был на самом деле — маленький комочек шерсти и надежды, который боялся, что ему откажут. Андайн сидела в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — болтался в воздухе, покачиваясь в такт её дыханию. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к Рэю, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, усталое — не злое, но и не доброе. Она откинула голову на спинку кресла, и её красные волосы, распущенные после тренировки, рассыпались по плечам, падая на синюю кожу шеи. — Щас, — сказала Андайн, и в её голосе было столько сарказма, что его можно было намазывать на хлеб. — Ага. Прямо сейчас. Раз — и телефон у тебя в кармане. Она усмехнулась — криво, обнажая свои острые жёлтые клыки, которые блеснули в свете лампы, — и покачала головой. Её красный хвост, собранный в высокий пучок на затылке, чуть качнулся в такт этому движению. — Мы деньги не печатаем, — добавила она, и каждое слово было как удар молоточка по гвоздю. — У нас нет станка. Нет золотого запаса. Нет подземной типографии, где штампуют купюры. Папирус, стоявший у окна и до этого молча наблюдавший за разговором, вдруг хлопнул себя костяной ладонью по лбу, и звук получился глухим, как удар деревянной ложкой о кастрюлю. — А ЕСЛИ БЫ БЫЛ СТАНОК, — задумчиво протянул он, и в его голосе послышалась та самая детская мечтательность, которая появлялась у него всякий раз, когда он думал о чём-то грандиозном, — МЫ БЫ МОГЛИ НАПЕЧАТАТЬ МНОГО ДЕНЕГ! КУПИТЬ ВСЁ, ЧТО ХОЧЕМ! НАПРИМЕР, НОВЫЕ КАСТРЮЛИ! ИЛИ КЕТЧУП! ИЛИ... — Папирус, — перебил Санс, не открывая глаз. — Не помогай. Папирус замолчал, обиженно поджав свои несуществующие губы, и отвернулся к окну, где тайга чернела за стеклом, а вдалеке мерцали огни строящейся деревни. Ондин, стоявший у двери, скрестив руки на груди, медленно покачал головой. Его красные волосы были собраны в низкий хвост, и несколько прядей выбились и падали на лицо, закрывая левый глаз. Жёлтый зрачок, видневшийся из-под них, смотрел на Рэя с тем странным выражением, которое трудно было назвать иначе, чем сочувствие, смешанное с усталостью. — Да и зачем тебе это? — спросила Андайн, и её голос стал чуть мягче, хотя в нём всё ещё чувствовалась та грубоватая, почти мужская хрипотца, которая была её визитной карточкой. — Надо? Рэй поднял голову. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками блестели — от слёз, от обиды, от того, что его просьбу встретили не так, как он надеялся. — Звонить же, — сказал он, и его голос дрогнул, как струна, которую задели слишком сильно. Он сжал кулаки — маленькие, с короткими коготками, которые ни разу в жизни не держали ничего тяжелее камня. Его хвост с пушистой кисточкой на конце прижался к ноге, и только кончик иногда вздрагивал, выдавая внутреннюю дрожь. Андайн вздохнула. Вздох получился глубоким, тяжёлым, как у человека, которому приходится объяснять очевидные вещи тому, кто не хочет их понимать. — Во-первых, — сказала она, загибая палец — синий, с перепонками между пальцами, с коротким когтем, который никогда не отрастал слишком длинным, потому что она постоянно его стачивала, — вы живёте в Тайге. И в Саванне. У вас там нет электричества. Рэй открыл рот, чтобы что-то сказать, но Андайн подняла ладонь — жест, не терпящий возражений. — Не перебивай, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Во-вторых: даже если бы электричество было, у вас нет вышек. Нет связи. Нет сигнала. Нет ничего, кроме травы, деревьев и охочих до антилоп хищников. Она выждала секунду, давая его словам осадить в сознании Рэя, и продолжила: — Чтобы телефон работал, нужны вышки сотовой связи. Они стоят по всей стране — в городах, посёлках, вдоль трасс. Но в тайге их нет. И в саванне, само собой, тоже. — А как же у вас? — спросил Рэй, и его голос был жалобным, как у котёнка, который потерял мать. — У нас — монстры, — ответила Андайн, и в её голосе появилась та гордость, которая появлялась у неё всякий раз, когда она говорила о своём народе. — Мы принесли технологии с собой. Построили вышки. Провели интернет. Альфис помогла. Она кивнула в сторону Альфис, которая стояла у стены, перебирая в руках планшет с треснувшим экраном. Альфис вздрогнула, когда её назвали. Её жёлтые рептильи глаза за очками расширились, и она поправила съехавшую дужку — машинально, не замечая этого. — Да, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Мы... мы построили свою сеть. Для своих нужд. — А для нас? — спросил Рэй, и в его глазах загорелась надежда — такая яркая, такая живая, что, казалось, она осветила всю комнату. Альфис покачала головой. Её фиолетовый хвост, который до этого безжизненно свисал вниз, медленно задвигался из стороны в сторону — не нервно, а скорее задумчиво. — У вас... у вас нет денег, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Чтобы пользоваться связью, нужно платить. Операторам. За тариф. За минуты. За интернет. — И? — Рэй не понимал. — Что значит «тариф»? — Тариф — это... — Альфис замолчала, подбирая слова, и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — забарабанили по планшету, выбивая дробь, — это пакет услуг. Например, ты платишь триста рублей в месяц, и тебе дают определённое количество минут на звонки и гигабайтов на интернет. Если ты говоришь больше — платишь отдельно. — А что такое гигабайт? — спросил Рэй, и его глаза стали ещё круглее. — Единица измерения интернет-трафика, — ответила Альфис, и в её голосе появилась та терпеливая, учительская нотка, которая появлялась у неё всякий раз, когда она объясняла что-то сложное простыми словами. — Когда ты смотришь видео или качаешь файлы, тратишь гигабайты. — А я не качаю файлы, — сказал Рэй. — Я просто хочу позвонить отцу. — Звонки тоже расходуют минуты, — сказала Альфис. — Включённые в пакет или оплаченные отдельно. Рэй замолчал. Его лицо было растерянным — таким растерянным, как у человека, который только что узнал, что Земля круглая, а не плоская, и теперь не знает, как жить дальше. — А... а сколько это стоит? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом. Альфис вздохнула. Она провела ладонью по лицу — старый, нервный жест, — и её очки снова съехали набок. — В России, — сказала она, — средний тариф с безлимитными звонками по стране стоит около семисот рублей в месяц. Плюс интернет. Плюс SMS. Плюс... — А у нас нет рублей, — перебил Рэй, и его голос сорвался. — У вас нет не только рублей, — сказал Ондин, который до этого молчал. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который констатирует факты. — У вас нет банковских карт. Нет счёта. Нет оператора, который бы вас обслуживал. Нет сим-карты. — А что такое сим-карта? — спросил Рэй. Альфис подняла руку — ладонью вверх, как учительница в школе. — SIM-карта — это маленькая пластиковая карточка с чипом, — сказала она. — Она хранит информацию о номере телефона, тарифе, услугах. Вставляется в телефон. Без неё звонить нельзя. — У вас нет не только сим-карты, — добавил Санс, не открывая глаз. — У вас даже телефона нет. Точнее, он есть, но только один — у Альфис. И то старый, потрепанный. И работает только здесь, в тайге. — А почему только здесь? — спросил Рэй. — Потому что в саванне нет вышек, — ответил Санс. — Повторяю для тех, кто не понял с первого раза. Он открыл глаза — свои белые зрачки, плавающие в чёрных глазницах, — и посмотрел на Рэя. — Чтобы твой звонок дошёл до отца, сигнал должен пройти от твоего телефона до ближайшей вышки. Потом по кабелям — через города, леса, горы, океаны — до вышки в Африке. Потом с вышки — на телефон твоего отца. Если вышек нет — сигнал не идёт. Рэй сидел, сжавшись в комок, и его янтарные глаза были мокрыми. Он не плакал — он был слишком гордым для слёз, — но внутри него всё дрожало, как желе на тарелке, которую трясут. — Я просто хочу сказать ему, что я жив, — прошептал он. — Что я не умер. Что я вернусь. Альфис посмотрела на него, и её жёлтые рептильи глаза вдруг стали мягче — как у матери, которая видит, что её ребёнок страдает, и не может помочь. — Есть другие способы, — сказала она. — Письма. Весточки с путниками. Гонцы. — Это долго, — сказал Рэй. — Да, — согласилась Альфис. — Но это работает. Она замолчала, и в этой тишине слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел, как Ториэль на кухне переставляет кастрюли. — Напиши ему письмо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Я отправлю с оказией. У нас есть гонцы, которые ходят в большие города. Передадут. — А дойдёт? — спросил Рэй. — Дойдёт, — сказала Андайн. — Может, через месяц. Может, через два. Но дойдёт. Рэй сидел, сжав кулаки, и смотрел в пол. — А если он не получит? — спросил он. — Получит, — сказал Санс. — Письма доходят. Всегда доходят. Просто медленно. Он отпил кетчупа, поставил бутылку на подлокотник и закрыл глаза. — Время — не проблема, — сказал он. — Главное, чтобы было, кому писать. Рэй поднял голову. Его глаза были сухими — он сдержал слёзы. — Я напишу, — сказал он, и в его голосе появилась та твёрдость, которой не было минуту назад. — Сегодня. Прямо сейчас. Он встал с дивана, поправил свою золотистую гриву — такую маленькую, такую нелепую на его ещё детской голове — и направился к выходу. — Рэй, — окликнула его Альфис. Он обернулся. — Удачи, — сказала она, и в её голосе было столько тепла, сколько редко бывает в её жёлтых рептильих глазах. — Спасибо, — ответил Рэй и вышел в коридор. Его шаги затихли в глубине дома. Альфис осталась стоять у стены, сжимая в руке старый, бесполезный телефон. — Дети, — сказала она, и в её голосе не было осуждения. Только усталость. — Вечно им нужно с кем-то говорить, — добавил Санс, не открывая глаз. — Даже когда говорить не с кем, — закончил Ондин. Они замолчали. Только ветер шумел в кронах кедров, да где-то в тайге филин ухнул — один раз, низко, печально. Альфис положила телефон в карман халата и вышла из комнаты — туда, где Рэй, наверное, уже нашёл бумагу и перо и выводил первые строчки письма своему отцу, которого не видел больше месяца. — Дойдёт, — прошептала она. — Обязательно дойдёт. И никто не спросил, кому это она сказала. Санс не ответил сразу. Вместо этого он медленно открутил крышку с бутылки кетчупа — крышка поддалась с тихим, влажным хлопком, — и сделал небольшой, почти символический глоток. Его костяной кадык — если у скелетов вообще бывают кадыки — дёрнулся, и он довольно причмокнул, вытирая рот тыльной стороной ладони. Бутылка опустилась на подлокотник, и он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, где тени от ламп плясали на деревянных балках, как живые. — Слушайте, — сказал Санс, и его голос был ленивым, сонным, как всегда, когда он говорил о чём-то, что считал неважным, — а вы реально монстры? Вопрос повис в воздухе — тихий, почти незаметный, но почему-то все замолчали. Даже Лео, который до этого перебирал в уме варианты, что бы ещё спросить про интернет, закрыл рот. Даже Тиг, который стоял у стены, скрестив мощные лапы на груди, и смотрел в окно на тайгу, повернул голову. Даже Папирус, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать про свои великолепные спагетти, замер, не издав ни звука. Санс ждал. Его белые зрачки медленно плавали в чёрных глазницах, и он смотрел на Андайн, сидевшую напротив в кресле, на её синюю кожу, на чёрную повязку, на красные волосы, которые рассыпались по плечам. Андайн вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал от очевидных вопросов. Она выпрямилась в кресле, положила руки на колени — сильные, в перепонках между пальцами, с короткими когтями — и посмотрела на Рэя, который сидел на краю дивана, съёжившись в маленький комок золотистой шерсти. — Да, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, без тени сомнения. — Это наша раса. Она произнесла это так, будто говорила о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без гордости, без стыда, без вызова. Просто факт. Констатация того, что есть. Рэй смотрел на неё. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и в них мелькнуло что-то — не страх, не отвращение, а скорее любопытство, смешанное с непониманием. Он перевёл взгляд на Ондина, стоявшего у двери, на его красные волосы, на синюю кожу, на жёлтые глаза. Потом на Альфис, которая стояла у стены, поправляя очки, и её жёлтая чешуя блестела в свете лампы. — И вы все... монстры? — спросил Рэй, и его голос дрогнул. — Все, — ответил Ондин, и в его голосе было спокойствие. Он не двигался, только чуть наклонил голову, и его красные волосы упали на лицо, закрывая левый глаз. — Санс, Папирус, Альфис, Андайн, я... Все, кого ты здесь видишь. — И Азгор, — добавил Санс, не открывая глаз. — И Ториэль. И Азриэль. И Чара. И Фриск. И все, кто приехал из Подземелья. Рэй замолчал. Он смотрел на свои руки — маленькие, с короткими коготками, которые никогда не держали ничего тяжелее камня. Потом поднял голову и посмотрел на Андайн. — А я... я могу стать монстром? — спросил он, и в его голосе появилась та самая детская надежда, которая не знает, что такое разочарование. Андайн усмехнулась — криво, обнажая свои острые жёлтые клыки. Она покачала головой, и её красные волосы качнулись в такт этому движению. — Нет, — сказала она. — Нельзя стать тем, кем ты не родился. — А как вы родились? — спросил Рэй, и его глаза загорелись. — Как все, — ответила Андайн, пожимая плечами. — У нас есть мамы и папы. Мы рождаемся, растём, учимся, женимся, умираем. Как люди. Как звери. Разница только в том, из чего мы сделаны. — Из магии? — спросил Лео, который до этого слушал молча. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком скользнул по его ярко-жёлтой шерсти с чёрными точками, по зелёным глазам, по тому, как он стоял — расслабленно, но готовый в любой момент рвануть вперёд. — Из магии, — подтвердила она. — И из пыли. Когда монстр умирает, он рассыпается в прах. Мы не оставляем тел. Только воспоминания. Она замолчала, и в этой тишине все услышали, как где-то на кухне Ториэль переставила кастрюлю — металлический звон, похожий на колокольчик. — Но мы — не люди, — сказал Ондин, и в его голосе появилась та странная, почти философская нотка, которая появлялась у него, когда он говорил о чём-то важном. — Мы не можем переливать кровь. Не можем делать операции. Наши тела работают иначе. — Но вы выглядите как люди, — сказал Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Почти. — Мы выглядим как те, кто нас окружает, — ответила Альфис, и её голос был тихим, почти неслышным. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками скользнули по комнате. — Монстры, которые живут среди людей, со временем начинают походить на них. Это... это магия. Или адаптация. Я до сих пор не поняла. — А Чара? — спросил Мартик, высовываясь из-за спины Кубы. — Она же была человеком. А теперь она... она кто? — Чара — это Чара, — ответил Санс, и в его голосе появилась та странная, почти меланхоличная нотка, которая появлялась у него, когда он говорил о прошлом. — Она была человеком. Потом умерла. Потом её душа... привязалась к Азриэлю. А потом... потом она вернулась. Но не как человек. И не как монстр. Как что-то третье. — Что-то третье? — переспросил Чит, и его оранжевые глаза с вертикальными зрачками расширились. — Да, — сказал Санс. — Что-то, чего раньше не было. Он замолчал, и никто не спросил больше. — Так вы... вы все такие? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Такие, — ответила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — И вы не боитесь? — спросил Рэй. — Что вас убьют? Андайн усмехнулась. Усмешка была кривой, злой, и в ней не было ничего смешного. — Боимся, — сказала она. — Все боятся смерти. Но мы не прячемся. Мы строим деревню. Растим детей. И верим, что однажды нас перестанут бояться. Она посмотрела на Рэя, и в её жёлтом глазу блеснуло что-то — то ли надежда, то ли усталость. — А ты? — спросила она. — Ты боишься нас? Рэй покачал головой. Его лицо было серьёзным, почти взрослым. — Нет, — сказал он. — Вы как мы. Только синие. Андайн рассмеялась — впервые за долгое время. Смех её был низким, хриплым, похожим на раскат грома. — Только синие, — повторила она, и в её голосе не было злости. — Ладно. Тогда живём дальше. Она встала с кресла, подошла к окну и посмотрела на тайгу, которая чернела за стёклами. — А интернет, — сказал Лео, возвращаясь к старой теме, — так что там можно делать? Андайн повернулась к нему. Её жёлтый глаз сверкнул. — Всё, — сказала она. — Абсолютно всё. Смотреть видео. Качать игры. Общаться с теми, кто за тысячи километров. Учиться. Работать. Любить. Ненавидеть. Она сделала паузу, и в её голосе появилась та странная, почти пророческая нотка. — Интернет — это целый мир. Только виртуальный. — А туда можно попасть? — спросил Мартик, и его фиолетовые глаза загорелись. — Уже, — сказала Андайн. — Сидишь дома, открываешь ноутбук — и ты там. — А ноутбук — это что? — спросил Уолору, который до этого молчал. — Компьютер, — ответила Андайн. — Маленькая железная коробка, которая может делать всё. — А у нас есть такой? — спросил Рэй, и его голос был жалобным. — Нет, — сказала Андайн. — Но когда-нибудь будет. Она подошла к креслу, села, положила ногу на ногу, и её красный сапог снова закачался в воздухе. — А пока — учитесь. Работайте. Стройте деревню. А когда построите — тогда и компьютеры придут. Вместе с интернетом. Она замолчала, и в этой тишине все услышали, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухнул филин, как тайга дышит своим древним, спокойным дыханием. — А в игры можно будет играть? — спросил Чит, и его оранжевые глаза блеснули. — Можно, — сказал Санс, и в его голосе появилась та ленивая усмешка. — Можно даже скачать игру и стрелять в монстров. Устраивать геноциды. Андайн резко повернулась к нему. Её жёлтый глаз сузился, и в нём загорелся тот самый огонь, который появлялся у неё только тогда, когда она злилась. — Так, — сказала она, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Осуждаю. Не говори такое больше. Санс поднял руки вверх — костяные, с длинными пальцами, — и его лицо — вечно улыбающаяся маска — чуть изменилось. — Ладно, ладно, — сказал он. — Шутка. — Не смешная, — ответила Андайн. Она отвернулась к окну, и все замолчали. — Геноцид — это плохо, — сказал Папирус, и его голос был тихим, почти неслышным. — Очень плохо. — Знаю, — ответил Санс. — Тогда зачем ты это сказал? — Потому что я дурак, — сказал Санс, и в его голосе не было самоуничижения. Только усталость. Он отпил кетчупа, поставил бутылку на подлокотник и закрыл глаза. — Дурак, — повторил он, и это слово повисло в воздухе, как маленькое, чёрное облако. Никто не спросил, что он имел в виду. Может, боялись. А может, уже знали ответ. А где-то в саванне, в Африке, отец Рэя сидел на троне, сжимал в руке письмо, которое только что получил, и плакал — от радости, от облегчения, от того, что его сын жив. — Сынок, — прошептал он, — возвращайся. И где-то в тайге, в маленьком домике среди кедров, Рэй писал ответное письмо — неуклюжими буквами, с кляксами и ошибками, — и обещал, что скоро вернётся. — Скоро, — прошептал он, и его голос утонул в шуме тайги, которая не знала, что такое время. Только тайга знала, что время — это не цифры на часах. Время — это расстояние между теми, кто любит друг друга. И это расстояние нельзя измерить ни минутами, ни километрами. Только письмами. Которые всегда доходят. Просто медленно. Рэй не сразу понял, что сказал. Вопрос вылетел у него раньше, чем он успел подумать, раньше, чем страх получить отказ успел сжать его горло. Он сидел на краю дивана, сжавшись в маленький комок золотистой шерсти, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Андайн с такой надеждой, с такой мольбой, будто от её ответа зависела вся его жизнь. Андайн сидела в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — мерно покачивался в воздухе, как маятник, отсчитывающий секунды до ответа. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к Рэю, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, усталое — не злое, но и не доброе. Она откинула голову на спинку кресла, и её красные волосы, распущенные после тренировки, рассыпались по плечам, падая на синюю кожу шеи. Тишина затянулась. Где-то за стеной Альфис передвинула что-то в своей лаборатории — металлический звон, тихий, далёкий, похожий на колокольчик. На кухне Ториэль открыла духовку, и запах свежего хлеба просочился в гостиную, смешиваясь с запахом старого дерева, кетчупа и ещё чего-то, чего нельзя было назвать, но что чувствовалось — напряжение, ожидание, надежда. Папирус замер у окна, прижав костяные пальцы к стеклу, и его глазницы — две чёрные, бездонные дыры — смотрели на Андайн с тем же детским нетерпением, которое он никогда не умел скрывать. Санс не открывал глаз, но его костяные пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть сжались, и бутылка кетчупа, стоявшая рядом, качнулась, едва не упав. Ондин стоял у двери, скрестив руки на груди, и его красные волосы упали на лицо, закрывая левый глаз, но правый — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком — был прикован к сестре. — Делайте что хотите, — сказала Андайн наконец, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который махнул рукой на всё и решил не вмешиваться. Она даже не повернула головы. Она смотрела в окно, на тайгу, которая чернела за стёклами, на кедры, чьи верхушки утопали в синеве начинающихся сумерек. Рэй выдохнул. Воздух вырвался из его лёгких с таким шумом, будто он держал его в себе целую вечность. Его плечи опустились, и он весь как-то расслабился — сразу, целиком, как пружина, которую отпустили. — Спасибо! — закричал он, и его голос был таким звонким, таким громким, что, казалось, вот-вот разбудит весь лес. Он вскочил с дивана, подпрыгнул на месте, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи взметнулась вверх, как пламя. Его хвост с пушистой кисточкой на конце забился в разные стороны, и он весь — от кончика носа до кончика хвоста — был похож на маленький, переполненный энергией комок счастья. — Всё! — закричал он, поворачиваясь к остальным зверям. — Побежали снова готовиться! Он не ждал ответа. Он уже бежал — к выходу, к лесу, к поляне, где когда-то они уже устраивали вечеринку. Его шаги — быстрые, лёгкие, почти невесомые — застучали по половицам, и через секунду дверь хлопнула, и он исчез в темноте тайги. Лео и Тиг переглянулись. В их взглядах было что-то — не вопрос, не удивление, а скорее согласие. Лео кивнул, и они оба направились к выходу — не спеша, но уверенно, как люди, которые знают, что их ждут дела. Мила и Яра пошли следом, что-то тихо обсуждая — Мила жестикулировала, Яра кивала, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. Куба, Мартик, Вилли и Леонелла уже ждали на крыльце. Куба стоял, прислонившись к перилам, и его грузное тело слегка покачивалось — он, наверное, задремал, но проснулся, когда услышал шум. Мартик висел на ветке, свесив вниз свой пушистый хвост, и его фиолетовые глаза блестели от предвкушения. Вилли прижался к Леонелле, и они стояли, держась за руки, — маленькие, тёплые, живые. Чит, Уолору, Вейшенг и Кино тоже двинулись к выходу. Чит шёл быстро, его оранжевая шерсть с чёрными пятнышками мелькала в полумраке, и он то и дело оглядывался, проверяя, все ли идут. Уолору прыгал рядом, его длинный хвост хлестал по воздуху, и он что-то напевал себе под нос — какую-то весёлую, быструю мелодию, которую он, наверное, сочинил только что. Вейшенг шёл медленно, неся в руках эрху, и его голубые глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь лес, сквозь время. Кино, орёл, взлетел на спинку дивана, потом на подоконник, потом вылетел в открытую дверь, расправив крылья, и его тень скользнула по траве, как огромная, чёрная птица. Альфис проводила их взглядом. Она стояла у стены, поправляя очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза смотрели на дверь, за которой скрылись звери. — Они готовятся, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. — Да, — ответил Санс, не открывая глаз. — А мы? — спросил Папирус, отрываясь от окна. — А мы остаёмся, — сказала Андайн. — У нас свои дела. Папирус хотел возразить, но Санс поднял руку — костяную, с длинными пальцами, — и Папирус замолчал. — Не мешай детям играть, — сказал Санс, и в его голосе была усмешка. Он открыл глаза, и его белые зрачки в чёрных глазницах посмотрели на брата. — У них вечеринка. У нас — работа. — Какая работа? — спросил Папирус, и его голос был обиженным. — Строить, — ответил Ондин, отходя от двери. — Деревня не закончена. Нас ждут. Папирус вздохнул — если у скелетов вообще бывают вздохи, — и его грудная клетка — пустая, костяная — чуть опустилась. — Ладно, — сказал он, и в его голосе было столько смирения, сколько бывает у детей, которые понимают, что сладкое им дадут только после обеда. Они вышли из гостиной — Санс, Папирус, Ондин, Альфис. Их шаги затихли в коридоре, и через минуту хлопнула входная дверь. Андайн осталась одна. Она сидела в кресле, смотрела в окно, где тайга чернела за стёклами, и думала о том, что дети — это хорошо. Дети — это будущее. Даже если они иногда раздражают. Даже если они устраивают вечеринки, когда надо работать. Даже если они просят телефоны, интернет и всё, что только можно придумать. — Дети, — сказала она, и в её голосе не было осуждения. Только усталость. Она закрыла глаз — единственный, правый — и откинулась на спинку кресла. Спать она не хотела. Но делать больше было нечего. Тайга шумела. Птицы пели. Где-то далеко стучал дятел, и этот звук был таким же старым, как сама тайга, и таким же вечным. А на поляне, где когда-то звери играли в догонялки, а потом монстры строили свои первые дома, снова собирались гости. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла. Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все они бегали по траве, собирали сухие ветки для костра, развешивали гирлянды из шишек, которые Мартик сплёл ещё утром, и смеялись — громко, радостно, как будто не было ни монстров, ни смертей, ни тайн, которые они хранили. — Как думаешь, они придут? — спросила Мила, когда Лео проходил мимо. Лео остановился. Он смотрел на деревню монстров, на огни, которые мерцали в темноте, на дым, который поднимался из труб. — Не знаю, — сказал он. — Но мы их позвали. — Они откажутся, — сказал Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Возможно, — ответил Лео. — Но мы всё равно позвали. Он повернулся к друзьям и улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у него только тогда, когда он верит в лучшее. — А теперь работаем, — сказал он. — Вечеринка не сделает себя сама. И они работали. Собирали ягоды, складывали дрова, развешивали фонарики. Готовились к ночи, которая, возможно, станет самой важной в их жизни. А где-то в доме монстров Андайн сидела в кресле и слушала, как тайга дышит. — Дети, — сказала она ещё раз, и на этот раз в её голосе было что-то тёплое, почти материнское. Она закрыла глаз и улыбнулась. Тайга не видела. Тайга только шумела. Но, может быть, она знала. Может быть, она всегда знала. Прошло три часа. С момента, как Андайн сказала своё равнодушное «делайте что хотите», гостиная успела опустеть, наполниться тишиной и снова опустеть — уже окончательно. Монстры разошлись по своим делам: Папирус отправился на стройку доделывать крышу нового сарая, обещая всем великолепные спагетти к ужину; Ондин ушёл помогать Альфис с чертежами, и они скрылись в её лаборатории, тихо переговариваясь о чём-то своём, недоступном для чужих ушей; Санс остался в кресле, но даже он, допив третью бутылку кетчупа, засобирался — что-то пробормотал про «телепортацию» и «надо проверить» и исчез с тихим хлопком, оставив после себя лишь пустую бутылку и лёгкое дуновение ветра. Даже Ториэль, которая всё это время возилась на кухне, выключила духовку и ушла в свою комнату с книгой, оставив за собой запах свежего хлеба и тишину. Андайн осталась одна. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрела в окно. Тайга чернела за стёклами, и только редкие огни деревни монстров мерцали в темноте, как маленькие, далёкие звёзды. Она не думала ни о чём. Она просто сидела и слушала, как часы на стене тикают — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо неё, не касаясь, не трогая, не заставляя чувствовать. — Пойду проветрюсь, — сказала Андайн, и её голос утонул в пустоте гостиной. Она встала с кресла, потянулась — её синие руки поднялись вверх, спина хрустнула, и она замерла на секунду, чувствуя, как напряжение последних дней медленно покидает её тело. Её красные волосы, распущенные после тренировки, рассыпались по плечам, и она провела по ним рукой — машинально, не замечая этого. Андайн подошла к шкафу. Тому самому, где висела её одежда — не та, в которой она тренировалась, и не та, в которой она ходила в патруль. Та, которую она носила редко. Почти никогда. Она открыла дверцу, и её жёлтый глаз скользнул по вешалкам. Вот её обычная чёрная майка-алкоголичка — потрёпанная, с вытянутым воротом, пахнущая потом и железом. Вот синие джинсы — протёртые на коленях, удобные, привычные. А вот — то, что она искала. Андайн сняла с вешалки чёрный жакет, лёгкий, почти невесомый, с блестящими пуговицами, которые тускло мерцали в свете лампы. Под ним — белая водолазка из тонкого, мягкого материала, который приятно скользил между пальцами. Ниже, на полке, лежали тёмно-синие брюки — не джинсы, а настоящие, со стрелками, которые она погладила ещё месяц назад и так ни разу не надела. И туфли — чёрные, на низком каблуке, которые она купила в городе вместе с Ториэль и с тех пор ни разу не доставала из коробки . Андайн переоделась медленно, не спеша, как будто готовилась к чему-то важному, хотя сама не знала — к чему. Жакет сел идеально, подчёркивая её сильные плечи и узкую талию. Белая водолазка мягко облегала грудь и руки, и на её фоне синяя кожа казалась ещё более тёмной, почти чёрной. Волосы она собрала в высокий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя его с двух сторон. Повязку на левом глазу она оставила ту же — чёрную, с вышитым золотым знаком Королевской стражи. Она посмотрела на себя в зеркало — маленькое, потёртое, висевшее на стене. Её жёлтый глаз смотрел оттуда — холодный, спокойный, ничего не выражающий. Она не знала, зачем оделась так. Может, чтобы почувствовать себя кем-то другим. Может, чтобы просто вспомнить, что она не только воин, но и женщина. Хотя какая она женщина — синяя, с перепонками между пальцами, с копьём вместо сердца. — Пойду, — сказала она и вышла из комнаты. Её шаги — тихие, почти бесшумные — застучали по половицам, и через минуту дверь дома хлопнула, и она вышла на крыльцо. Тайга встретила её прохладой. Ветер, прохладный, почти осенний, дышал в лицо запахами хвои, мха и той особенной, ночной свежести, которая бывает только в лесу, далеко от городов и дорог. Луна стояла высоко — круглая, жёлтая, как глаз ночного зверя, — и её холодный синий свет ложился на кедры, на поляну, на тропинку, ведущую туда, где звери уже три часа готовились к вечеринке. Андайн пошла по тропинке. Не спеша, не торопясь, как будто у неё было всё время мира. Её чёрные туфли — непривычные, неудобные — мягко ступали по мокрой траве, и она иногда останавливалась, переводила дыхание, смотрела на небо. Звёзды мерцали холодно, равнодушно, как глаза тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. Она пришла на поляну. Поляна была неузнаваема. Там, где ещё три часа назад была просто трава, деревья и редкие пни, теперь горел костёр — большой, яркий, разбрасывающий золотые искры в тёмное небо. Вокруг костра были расставлены брёвна, покрытые шкурами — видимо, Куба постарался. Гирлянды из шишек, сплетённые Мартиком, висели на ветках кедров, качаясь в такт ветру, и их тихий, сухой шелест смешивался с треском костра и голосами зверей. Звери были везде. Лео и Тиг сидели у костра и что-то обсуждали — Лео жестикулировал, Тиг кивал. Мила и Яра развешивали последние фонарики — бумажные, со светлячками, которые Лили когда-то привезла из Китая. Куба сидел на бревне, прислонившись спиной к кедру, и его маленькие глазки смотрели на огонь с тем спокойным, почти философским выражением, которое появлялось у него только в минуты отдыха. Мартик и Вилли носились вокруг поляны, подгоняя друг друга, и их смех звенел в ночной тишине, как маленькие колокольчики. Леонелла сидела на траве и плела венок из ромашек, но венок не получался — она постоянно отвлекалась. Чит, Уолору, Вейшенг и Кино сидели чуть поодаль, на поваленном стволе старого кедра. Чит что-то рассказывал, его оранжевые глаза горели; Уолору прыгал на месте, не в силах усидеть; Вейшенг перебирал струны эрху, и тихая, печальная мелодия разливалась над поляной, как вода, которая заливает всё вокруг; Кино смотрел на звёзды, расправив крылья, и его жёлтые птичьи глаза были неподвижны. А в центре поляны, у самого костра, стоял… аист. Он был большим, белым, с чёрными концами крыльев и длинной, тонкой шеей, которая изгибалась грациозно, как у танцовщицы. Клюв его был длинным, красным, с тёмным кончиком, и он то и дело щёлкал им, привлекая внимание. Глаза его — жёлтые, с чёрными вертикальными зрачками — смотрели на зверей с лёгким, почти отеческим снисхождением, как у взрослого, который смотрит на детей, играющих в песочнице. Его звали Феофан . Старый аист, который жил в тайге, строил гнёзда на скалах и иногда залетал на поляну, чтобы рассказать истории о своих путешествиях. Он был мудрым, но немногословным — предпочитал слушать, а не говорить, и его появление на вечеринке было для всех неожиданностью. — Феофан прилетел! — закричал Мартик, подбегая к аисту и вставая на задние лапки, чтобы быть выше. — Ты как тут? — Пролетал мимо, — ответил Феофан, и его голос был низким, гортанным, как у птиц, которые живут в горах. — Увидел огонь. Решил залететь. — Оставайся с нами! — сказала Мила, и её рыжевато-оранжевая шерсть в свете костра казалась почти красной. — У нас вечеринка! Феофан кивнул, расправил крылья и сел на пень, который Куба притащил специально для гостей. Его длинные ноги — тонкие, узловатые — сложились, и он стал похож на статую, на изваяние, которое ожило и решило остаться. Андайн подошла к поляне. Она не пряталась, не кралась — она просто шла, как шла весь путь от дома, не спеша, не торопясь. Её туфли ступали по траве почти бесшумно, и только когда она ступила на тропинку, ведущую к костру, её тень упала на свет, и звери обернулись. Она была прекрасна. В чёрном жакете, белой водолазке и тёмно-синих брюках она была похожа не на капитана Королевской стражи, а на кого-то другого — на женщину, которая пришла на праздник, чтобы отдохнуть, забыть о войне и просто побыть среди живых. Её красные волосы блестели в свете костра, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на всех с той спокойной, холодной уверенностью, которая появлялась у неё только тогда, когда она чувствовала себя в безопасности. Аист Феофан — большой, белый, с длинной красной шеей — сидел на пне и смотрел на Андайн своими жёлтыми глазами. Он видел много странных существ в своей жизни — и людей, и зверей, и птиц, и рыб, — но такую, как она, он видел впервые. Синяя кожа, красные волосы, чёрная повязка на глазу. Она была чужой. Она была другой. Но Феофан не боялся. Он был слишком стар для страха. Андайн прошла мимо него, даже не взглянув. Ей было всё равно, что это аист. Ей было всё равно, кто он, откуда, зачем прилетел. Она не обратила на него внимания — ни когда проходила мимо, ни когда садилась на бревно у костра, ни когда принимала из рук Милы кружку с травяным чаем. Феофан смотрел на неё, и в его жёлтых глазах было что-то — не обида, не удивление, а скорее любопытство. Кто она? Откуда? Почему не обращает на него внимания? — Не обращай внимания, — сказал Лео, подходя к аисту. — Она такая. Ко всем. — Ко всем? — переспросил Феофан, и его голос был ровным, спокойным. — Ко всем, — ответил Лео. — Кроме своих. Феофан кивнул. Он понял. Андайн сидела у костра, сжимая кружку в руках, и смотрела на огонь. Её жёлтый глаз был неподвижен, и в нём отражались языки пламени — оранжевые, красные, жёлтые, танцующие в такт её дыханию. Её тень — длинная, чёрная — падала на траву, и она была похожа на призрака, который забыл своё тело. — Ты в порядке? — спросил Рэй, подходя к ней. Он был маленьким, в своей золотистой шерсти, с едва пробившейся гривой вокруг шеи. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Андайн с беспокойством. — Нормально, — ответила Андайн, не глядя на него. — Ты красиво оделась, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти робким. — Спасибо, — ответила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Они замолчали. Костер трещал. Птицы пели. Где-то далеко ухал филин. А в центре поляны, на пне, сидел аист Феофан и смотрел на Андайн. — Странная ты, — сказал он, но так тихо, что никто не услышал. Андайн смотрела на огонь и думала о том, что жизнь — странная штука. Ты убиваешь королей, строишь деревни, командуешь стражей, а потом сидишь у костра с кружкой травяного чая, и какой-то аист смотрит на тебя, и тебе всё равно. — Всё равно, — прошептала она, и её голос утонул в треске костра. Она отпила чай — горький, терпкий, пахнущий мятой и чем-то ещё, чего она не могла назвать, — и улыбнулась. Никто не видел. Только огонь. Только тайга. Только аист, который смотрел на неё и думал о том, что мир — странное место. — Странное, — сказал Феофан, и его голос был тихим, почти неслышным. — Но, наверное, хорошее. Он расправил крылья, взлетел и скрылся в темноте. Андайн не заметила. Она смотрела на огонь. И думала о том, что завтра будет новый день. И, возможно, он будет лучше. Или нет. — А давайте я песню спою, — сказал Феофан, чуть наклоняя голову набок так, что его длинная тонкая шея изогнулась, как стебель тростника под порывом ветра. Он сидел на широком плоском камне, который Куба притащил на край поляны специально для почётных гостей, и его белые с чёрными концами крылья были аккуратно сложены за спиной, но кончики их чуть подрагивали — то ли от волнения, то ли от вечерней прохлады. Луна, уже поднявшаяся высоко над кедрами, заливала поляну холодным синим светом, и в этом свете его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками казались почти прозрачными, как стёкла старых бутылок, найденных в лесу. Его длинный красный клюв блестел, когда он открывал и закрывал его, пробуя воздух на вкус. Андайн сидела на бревне у самого костра, скрестив ноги, и её чёрный жакет с блестящими пуговицами тускло мерцал в свете огня. Белая водолазка облегала её сильные плечи, а тёмно-синие брюки со стрелками были аккуратно заправлены в чёрные туфли на низком каблуке. Она выглядела чужой на этой поляне — слишком городской, слишком чопорной, слишком чистой среди зверей, чья шерсть была в пыли и хвое. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был прикован к огню, и она медленно жевала что-то, что держала в руке — кусок лепёшки, которую Ториэль испекла утром, или, может быть, просто грызла сухую ветку, не замечая этого. Её красные волосы, собранные в высокий хвост, отбрасывали длинную тень на траву позади неё. — Делай что хочешь, — сказала Андайн, не глядя на Феофана, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, которому всё равно. Она откусила ещё кусок от того, что держала в руке, и её челюсти — сильные, с острыми жёлтыми клыками — медленно пережёвывали пищу, не спеша, как будто она хотела растянуть удовольствие или, наоборот, делала это машинально, не чувствуя вкуса. Феофан кивнул, расправил крылья — широко, с шорохом, похожим на шелест страниц старой книги, — и закрыл глаза. Его голова откинулась назад, клюв раскрылся, и из его горла вырвался чистый, высокий голос — не похожий на голос птицы, скорее на голос человека, который когда-то давно научился петь у лесного ручья. — Разлетятся с неба тучи, — запел Феофан, и его голос разлился над поляной, как утренний туман над рекой, — и проглянет светлый лучик. Мы друг другу улыбнёмся, и крылом помашем солнцу . Мила, сидевшая на траве и перебиравшая ягоды в корзине, подняла голову, и её глаза — голубовато-зелёные, круглые, с длинными ресницами — расширились от восторга. Леонелла, которая до этого что-то шептала Вилли, замерла, и её губы чуть приоткрылись. Мартик, висевший на ветке вниз головой, перестал раскачиваться и замер, как маленький пушистый маятник, который остановили. — Мы друзья, а это значит — нестрашны нам неудачи. Даже тучи, ветры, грозы! — пел Феофан, и его голос становился всё громче, всё увереннее . Но Андайн поморщилась. Её рука — синяя, с перепонками между пальцами — медленно поднялась к голове, и она закрыла уши. Не уши — плавники. Те самые, которые торчали из-под её красных волос, как маленькие, острые крылья. Она прижала их к черепу, и её лицо исказилось — не от боли, а от раздражения. — Что за отстой... — пробормотала она, и её голос был глухим, приглушённым её же пальцами. Феофан замолчал на полуслове. Его глаза открылись, и он посмотрел на Андайн — с недоумением, с лёгкой обидой, с той робостью, которая бывает у артистов, когда их творчество встречают не аплодисментами, а молчанием. Его шея вытянулась, и клюв чуть приоткрылся — он хотел что-то спросить, но не решался. — Не очень люблю живую музыку, — сказала Андайн, опуская руки и глядя на Феофана. Её жёлтый глаз был холодным, но не злым — просто усталым. — Я ужасно спел? — спросил Феофан, и его голос дрогнул. Он чуть сжался, его крылья прижались к телу, и он стал похож на большого белого птенца, который боится, что его выгонят из гнезда. Андайн покачала головой. Её красный хвост качнулся в такт этому движению. — Нет, — сказала она. — Я просто не фанатка детских песен. И музыки вообще. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как костёр потрескивает, как где-то в лесу ухает филин, как Мартик вздохнул с облегчением — он, наверное, боялся, что сейчас начнётся скандал. Феофан опустил голову. Его клюв почти коснулся груди, и он смотрел на траву, на муравьёв, которые ползли по его длинным, узловатым ногам. — А давайте я свою любимую песню спою, — сказала Андайн, и в её голосе появилась та лёгкая, почти незаметная усмешка, которая появлялась у неё, когда она хотела кого-то поддеть. — Будет в тысячу раз лучше твоей, Феофан. Она встала с бревна, отряхнула брюки — тёмно-синие, со стрелками, идеально отглаженные — и вышла в центр поляны, туда, где свет костра падал на неё со всех сторон, делая её похожей на актрису, которая вышла на сцену. Её чёрные туфли мягко ступали по траве, и она остановилась, подняла голову к небу, к луне, к звёздам. Она начала петь. — Ослепший старый маг ночью по лесу бродил... — Голос её был низким, хриплым, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё, когда она кричала на тренировках, но сейчас он звучал иначе — не угрожающе, а как-то по-домашнему, как будто она пела для себя, а не для всех . Звери замерли. — На кладбище разлил он волшебный эликсир, и лишь проговорил: «Что ж я, старый, натворил!» — пела Андайн, и её голос становился всё громче, всё увереннее . Она не танцевала. Она просто стояла, скрестив руки на груди, и её жёлтый глаз смотрел куда-то вдаль, сквозь костёр, сквозь кедры, сквозь ночь. Но в её голосе было что-то такое, что заставляло слушать — не потому, что было интересно, а потому, что нельзя было оторваться. — Трупы оживали, землю разрывали, всюду вылезали, дико выживали... — продолжала она, и её голос стал чуть выше, чуть злее . Мартик, который всё ещё висел на ветке, закрыл уши лапками — сначала одной, потом второй. Его фиолетовые глаза расширились, и он смотрел на Андайн с таким выражением, будто она только что призналась, что ест белок на завтрак. — Что это за песня? — спросил Мартик, и его голос был жалобным, почти плачущим. — Кто её придумал? Андайн замолчала. Она опустила голову, и её красные волосы упали на лицо, закрывая левый глаз — тот самый, который был под повязкой. Её грудь тяжело вздымалась — не от усталости, а от напряжения, которое она вложила в пение. — «Король и Шут», — сказала она, и в её голосе появилась та гордость, которая появлялась у неё всякий раз, когда она говорила о чём-то, что считала важным. — Популярная группа. 90-х. Рок-группа. Она сделала паузу, обвела поляну взглядом — звери смотрели на неё, открыв рты, и никто не аплодировал. — У людей, — добавила она, и в её голосе была лёгкая усмешка. — У вас такой музыки нет. Тишина повисла над поляной. Только костёр трещал, только где-то в лесу филин ухнул — один раз, низко, печально. — Она поёт про мертвецов? — спросил Вилли, прижимаясь к Леонелле, и его голос был тихим, почти неслышным. — Поёт, — ответила Андайн, и она не стала оправдываться. Она вернулась на своё бревно, села, и её чёрные туфли снова утонули в траве. Она взяла кружку с травяным чаем, которую Мила поставила рядом, и отпила маленький глоток. Феофан сидел на камне, смотрел на неё, и в его жёлтых глазах было что-то — не осуждение, не обида, а скорее удивление. — Странная ты, — сказал он, но так тихо, что никто не услышал. Андайн смотрела на огонь и улыбалась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они вспоминают что-то хорошее. Что-то, что было у них, но уже никогда не вернётся. — Странная, — повторила она, но уже для себя. Костер трещал, и искры летели в небо, тая в темноте, как её голос, который растворился в ночи, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний. — Вы как хотите, — сказала Андайн, и в голосе её прозвучала та лёгкая, почти незаметная усталость, которая появлялась у неё всякий раз, когда она уставала от споров и объяснений. Она поднялась с бревна, на котором сидела у костра, и её чёрный жакет с блестящими пуговицами чуть скрипнул при этом движении — ткань, натянувшись на плечах, издала тихий, почти неслышный звук, похожий на шорох листьев под ногами. — А я на работу. Она развернулась, и её тёмно-синие брюки со стрелками, идеально отглаженные, мелькнули в свете костра, когда она сделала шаг к выходу с поляны. Её красные волосы, собранные в высокий хвост, качнулись, и несколько прядей, выбившихся из причёски, упали на лицо, обрамляя его с двух сторон. Она не поправила их. Её чёрные туфли на низком каблуке мягко ступили на траву, и она пошла — не спеша, не оглядываясь, как будто её уже не было здесь, как будто она уже растворилась в темноте тайги, которая сомкнулась за ней, как вода над утонувшим. Костер трещал. Искры взлетали вверх, тая в ночном небе, и их золотистый свет на секунду освещал её спину — сильную, прямую, с едва заметным изгибом позвоночника, который проступал сквозь белую водолазку. Потом она скрылась за кедрами, и только звук её шагов — тихий, ровный, удаляющийся — напоминал о том, что она ещё здесь. — Работа? — переспросил Феофан, и его голос был тихим, почти неслышным. Он сидел на камне, выпрямившись во весь свой рост, и его длинная, тонкая шея тянулась вверх, как стрела, выпущенная в небо. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели туда, где скрылась Андайн, и в них было что-то — не удивление, не любопытство, а скорее недоумение. Он повернул голову — медленно, плавно, как это делают птицы, — и посмотрел на зверей, которые всё ещё сидели у костра. — А что за работа? — спросил он, и его голос стал чуть громче, чтобы перекрыть треск огня и шепот ветра в кронах кедров. — Кем она работает? Лео, сидевший на бревне, положил руки на колени и чуть наклонился вперёд. Его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками в свете костра казалась почти оранжевой, и тени от огня плясали на его лице, делая его похожим на древнюю маску, вырезанную из дерева. Его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны, и он смотрел на Феофана с той спокойной, почти взрослой уверенностью, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил о чём-то важном. — Она — глава Королевской стражи, — сказал Лео, и его голос был ровным, без тени сомнения. Тиг, сидевший рядом, кивнул, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами встопорщилась на загривке — признак того, что он всё ещё нервничал, хотя вечеринка давно началась и все, казалось, расслабились. — Они патрулируют границы, — добавил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Смотрят, чтобы никто чужой не зашёл. Чтобы все были в безопасности. Феофан слушал, и его клюв — длинный, красный, с тёмным кончиком — чуть приоткрылся, как будто он хотел что-то сказать, но передумал в последний момент. Он посмотрел на свои длинные, узловатые ноги, на траву, которая касалась его лап, и на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. — А она ещё и тренирует других, — сказал Мартик, вылезая из-за спины Кубы и вставая на задние лапки, чтобы его было лучше видно. Его фиолетовые глаза блестели в свете костра, и его пушистый хвост нервно дёргался, когда он говорил — видимо, ему тоже было не по себе от того, что он рассказывал о монстрах так, будто они были обычными зверями. — Папируса, например. Он тоже хочет стать стражем, но Андайн говорит, что он слишком добрый для этого. — Слишком добрый? — переспросил Феофан, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Слишком, — подтвердил Мартик, кивая так сильно, что его уши захлопали по щекам. Он замолчал, и все услышали, как где-то в лесу ухнул филин — один раз, низко, печально, как будто он оплакивал кого-то, кого уже не вернуть. Феофан расправил крылья — широко, с шорохом, похожим на шелест страниц старой книги, — и сложил их обратно. Его лицо — белое, с жёлтыми глазами — было непроницаемым, как у статуи, но в его голосе слышалась та странная, почти отеческая нотка, которая появлялась у взрослых, когда они говорили о детях, которые выбрали опасную профессию. — Наверное, это опасная работа, — сказал Феофан, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который говорит сам с собой. Он смотрел туда, где скрылась Андайн — в темноту, в тайгу, в ночь, — и думал о том, что мир — странное место. Что в нём есть существа, которые рождаются с копьями в руках и повязками на глазах. Что они патрулируют границы, тренируют слишком добрых скелетов и убивают королей, которые бесят их своей вечной фразой. Что они сидят у костра с кружкой травяного чая и поют песни про мертвецов, а потом уходят в ночь — на работу, на границу, на войну. — Опасная, — повторил он, и его голос утонул в треске костра. Лео посмотрел на Тига, и они обменялись взглядами — теми, которые не требуют слов. Потом Лео повернулся к Феофану, и его лицо было серьёзным, почти суровым. — Она справляется, — сказал Лео, и в его голосе была уверенность. — Всегда справляется. — Даже когда проигрывает, — добавил Тиг, и в его голосе была горечь. Феофан не спросил, что он имел в виду. Может, боялся услышать ответ. А может, просто знал, что некоторые вопросы лучше не задавать. Вместо этого он посмотрел на небо — на луну, на звёзды, на облака, которые плыли по ночному небу, как большие, белые корабли. — Хорошая песня, — сказал он, и его голос был задумчивым. — Про мертвецов. Не детская. Мила, сидевшая на траве, подняла голову, и её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами смотрели на Феофана с удивлением. — Тебе понравилось? — спросила она, и в её голосе было недоверие. — Не знаю, — честно ответил Феофан. — Но я никогда не слышал ничего подобного. Он замолчал, и в этой тишине все услышали, как за окнами домов монстров — тех, что стояли на краю поляны, — кто-то играет на пианино. Тихая, печальная мелодия, которая плыла над тайгой, смешиваясь с треском костра и шепотом ветра. — Это Альфис, — сказал Вейшенг, поднимая голову от эрху. Его голубые глаза смотрели на деревню монстров, и в них было что-то — не тоска, не грусть, а скорее понимание. — Она играет, когда скучает. — По ком? — спросил Феофан. Вейшенг посмотрел на него, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. — По всем, — сказал он. — По тем, кого нет рядом. Феофан кивнул, и его длинная шея изогнулась, как стебель цветка, который тянется к свету. — Пойду, — сказал он, расправляя крылья. — Поздно уже. Домой надо. — Оставайся, — сказал Лео. — У нас ещё есть ягоды. И чай. — В другой раз, — ответил Феофан, и он взлетел — тяжело, с шумом, который разнёсся по поляне, как удар крыльев огромной птицы. Его тень — большая, чёрная — скользнула по траве, по костру, по лицам зверей, и растворилась в темноте. — Странная она, — сказал Феофан, уже в воздухе, но никто не услышал — или сделал вид, что не услышал. А где-то в тайге, на границе, стояла Андайн. Она смотрела на лес, на кедры, на звёзды, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был неподвижен. Копьё в её руке — синее, светящееся, с острым наконечником — тускло мерцало в темноте, как маленькая, далёкая звезда, которая упала с неба и застряла в земле. — Работа, — сказала она, и её голос утонул в шуме тайги. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — скользнула по земле, как призрак прошлого. Тайга ждала. Тайга всегда ждала. Феофан опустил длинный красный клюв, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками уставились на двух монстров, загородивших тропинку. Они стояли плечом к плечу — массивные, неподвижные, как статуи, высеченные из камня. Их броня блестела в свете луны — чёрная, с золотыми вставками, с острыми шипами на плечах и высокими гребнями на шлемах. У того, что слева, шлем был украшен длинными, заострёнными «ушами», которые торчали вверх, как антенны; у того, что справа, шлем заканчивался небольшими рожками, а по бокам виднелись металлические пластины, похожие на сложенные крылья . КС 01 и КС 02. Королевские стражи. Те, кто охранял границы деревни монстров день и ночь, не смыкая глаз. Те, кто получил приказ никого не пропускать. Те, кто выполнял его с той механической, бездумной твёрдостью, которая бывает только у солдат, привыкших подчиняться, а не думать. Феофан замер на месте, его длинные тонкие ноги, узловатые, как корни старого дерева, чуть согнулись в коленях. Он перевёл взгляд с одного стража на другого, потом посмотрел на тропинку — узкую, извилистую, теряющуюся между кедрами там, где начинались владения монстров. — А можно нам пройти? — спросил Феофан, и его голос был тихим, почти робким. Он не привык просить. Он привык летать там, где хотел, и садиться там, где нравилось. Но здесь, в этой странной, чужой тайге, среди монстров и зверей, он чувствовал себя не в своей тарелке. Его крылья, сложенные за спиной, чуть дрогнули, и несколько белых перьев упали на траву, блеснув в лунном свете. — Нельзя! — рявкнул КС 02, и его голос — низкий, металлический, с лёгкой вибрацией, как у колокола, по которому ударили молотом, — разнёсся по лесу, пугая птиц. — Посторонним вход запрещён! Он сделал шаг вперёд, и его броня лязгнула — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника. Его правая рука, сжимавшая длинный меч, чуть приподнялась, и лезвие блеснуло в свете луны, отражая холодный, равнодушный свет. — Это обычная тропинка! — сказал Феофан, и в его голосе появилось раздражение — не злое, скорее недоумение. Он вытянул шею, и его клюв — длинный, красный, с тёмным кончиком — раскрылся, как будто он хотел что-то добавить, но передумал в последний момент. КС 02 не двинулся с места. Он стоял, как скала, как утёс, который не сдвинуть ни ветром, ни временем. Его шлем — с рожками и металлическими крыльями по бокам — был повёрнут прямо к Феофану, и из-под забрала виднелись два жёлтых глаза с чёрными вертикальными зрачками. Холодные. Неподвижные. Как у ящерицы, которая замерла перед броском. Внутри его брони — тяжёлой, громоздкой, с тёмными разводами пота на сочленениях — чувствовалось что-то живое, что-то дышащее, что-то уставшее. Но он не показывал усталости. Он был солдатом. Солдаты не устают. Или делают вид, что не устают . КС 01 стоял рядом, чуть позади, и его шлем с длинными заострёнными «ушами» был повёрнут в сторону товарища. Он был чуть ниже, чуть стройнее, но в его броне чувствовалась та же сила, та же неподвижность. Внутри его доспехов — блестящих, отполированных до зеркального блеска — что-то мерно тикало, как часы, как механизм, который работает без остановки. — Там база Королевской стражи, — сказал КС 02, и его голос стал чуть тише, но от этого только твёрже. — Посторонним вход запрещён. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухал филин, как Лео, стоявший за спиной Феофана, тихо выдохнул — воздух вырвался из его лёгких со свистом, как из проколотой шины. — И в скором времени здесь поставят забор, — добавил КС 01, и его голос был выше, мягче, чем у напарника, но в нём чувствовалась та же сталь. Он сделал полшага вперёд, и его доспехи блеснули в лунном свете — так ярко, что Феофан зажмурился на секунду. Его шлем с длинными «ушами» чуть повернулся, и из-под забрала блеснули глаза — тёмные, почти чёрные, с едва заметными золотистыми крапинками. Кролик. Он был кроликом, этот страж, хотя в броне это было трудно разглядеть . Внутри его доспехов, под слоями металла и кожи, билось сердце зайца — быстрое, испуганное, но он не показывал страха. Он был солдатом. Солдаты не боятся. Или делают вид, что не боятся. — Забор? — переспросил Феофан, и в его голосе появилось недоумение. — Какой забор? — Обычный, — ответил КС 02, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка — первое проявление эмоции за весь разговор. — Чтобы такие, как ты, не шастали, где не надо. Феофан хотел что-то сказать, но передумал. Он опустил голову, его клюв почти коснулся земли, и он смотрел на траву, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. — Ладно, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Пойдёмте, ребята. Обойдём. Он развернулся и пошёл обратно к поляне, к костру, к зверям. Его длинные ноги ступали по траве бесшумно, и его крылья, сложенные за спиной, чуть подрагивали — от холода, от обиды, от того, что его, старого аиста, который летал над всей тайгой и которого уважали даже харзы, прогнали, как нашкодившего щенка. — Забор, — прошептал он, и его голос утонул в шуме леса. КС 01 и КС 02 остались стоять на тропинке. Они не двигались. Они смотрели вдаль, на тайгу, на звёзды, и ждали. Чего — не знали. Может, приказа. Может, смены. Может, конца времён. — Хороший аист, — сказал КС 01, когда шаги Феофана затихли. — Обычный, — ответил КС 02, и в его голосе была горечь. Они замолчали. Ветер шумел. Луна плыла по небу. А где-то на поляне, у костра, Феофан пил чай — горький, терпкий, пахнущий мятой и чем-то ещё, чего он не мог назвать, — и думал о том, что мир меняется. Что там, где раньше были просто тропинки, теперь стоят заборы. Что там, где раньше летал он, теперь ходят стражники в железных доспехах. Что он стареет. Что он устал. — Странные вы, — сказал он, и его голос утонул в треске костра. Никто не услышал. Только огонь. Только тайга. Только звёзды, которые мерцали равнодушно, как глаза тех, кто видел слишком много, чтобы удивляться. Феофан опустил клюв к самой воде и замер, глядя на своё отражение в тёмной, зеркальной глади реки. Его длинная шея, тонкая и гибкая, вытянулась вперёд, и в этом движении было что-то от старой, мудрой птицы, которая привыкла смотреть на мир с высоты, а теперь вынуждена разглядывать его с земли. Вода была холодной — он чувствовал это по тому, как легкая дрожь пробегала по кончику клюва, — но он не отрывался от отражения. Луна, круглая и жёлтая, уже поднялась над кедрами, и её свет падал на реку, разбиваясь на тысячи серебряных осколков, которые медленно плыли по течению, как маленькие, умирающие звёзды. Рэй сидел на корточках у самого берега, опустив лапы в воду, и смотрел на темноту, которая чернела на противоположной стороне. Его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи тускло блестела в лунном свете, и его хвост с пушистой кисточкой на конце лежал на траве, не двигаясь. Он не знал, зачем они пришли сюда. Просто хотелось тишины. Просто хотелось быть подальше от костра, от песен, от аиста, который пел про солнечных зайцев, и от Андайн, которая пела про мертвецов. Феофан сделал глоток воды — медленно, смакуя, — и поднял голову. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками скользнули по берегу, по кедрам, по звёздам, которые мерцали в прорывах между облаками. — Азриэль? — раздался голос Рэя. Он был тихим, почти робким — таким тихим, что Феофан сначала не понял, к кому он обращается. Но потом он увидел. На другом берегу, у самой кромки воды, стоял маленький белый козлёнок в зелёно-жёлтом полосатом свитере. Его копытца — тёмные, блестящие — едва касались мокрой травы, и его рожки, ещё маленькие, только начавшие расти, тускло блестели в лунном свете. Пластырь на них отклеился с одного края и болтался, как маленький белый флаг капитуляции. Он что-то делал. Наклонялся, поднимал, снова наклонялся. В руках у него были камни — плоские, гладкие, отполированные водой, — и он складывал их в маленькую пирамидку на берегу. Медленно, тщательно, как будто от этого зависела вся его жизнь. — Азриэль? — повторил Рэй, и его голос стал чуть громче. Он встал, и его лапы — маленькие, с короткими коготками — оставили следы на мокрой траве. Белый козлёнок замер. Его копытца вдавились в землю, и он выпрямился, медленно, как маятник, который не хочет останавливаться. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Рэя через реку, и в них не было радости. Не было удивления. Не было ничего, кроме холода. — Я не хочу общаться с психопатами, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась такая глубина, такая тяжесть, что, казалось, она давила на плечи. — И с теми, кто дружит с ними. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как вода журчит, перекатывая камешки, как где-то в лесу ухает филин, как Феофан чуть шевельнул крыльями, сбрасывая напряжение. — Вы чуть не убили мою семью, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, но от этого только острее. — Я вас просто ненавижу. Рэй открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на Азриэля, на его зелёно-жёлтый свитер, на его рожки, на его большие, тёмные глаза, и не знал, что ответить. Как ответить. Зачем отвечать. — Это Лили всё сказала, — раздался голос Яры. Она стояла у кедра, прислонившись спиной к шершавой коре, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами были прикованы к Азриэлю. Её руки были скрещены на груди, и её хвост, пушистый, с кисточками на концах, безжизненно свисал вниз. Она не оправдывалась. Она не защищалась. Она просто констатировала факт. — Мне плевать, — сказал Азриэль, и его голос дрогнул — первый раз за весь разговор. — Вы её друзья. Значит, вы мои враги. Он опустил голову, и его маленькие рожки блеснули в лунном свете. Он смотрел на свои копытца, на траву, на камни, которые только что складывал в пирамидку, и его плечи — маленькие, узкие — чуть дрожали. — Видеть вас не хочу, — сказал он, и в его голосе было столько боли, столько обиды, столько той детской, беспомощной злости, которая не знает, куда себя деть. Он встал. Его копытца оторвались от земли, и он сделал шаг назад, потом второй, третий. Он не смотрел на зверей. Он смотрел на реку, на воду, на отражение луны, которая плыла по течению, как маленькая, жёлтая лодка. Потом он развернулся и ушёл. Его копытца стучали по земле — тихо, быстро, как капли дождя, которые падают перед грозой. Его тень — маленькая, чёрная — скользила по траве, и через несколько секунд он скрылся в лесу. Тишина стала плотной, как стена. — А вы его чем-то обидели? — спросил Феофан, и его голос был задумчивым, почти философским. Он смотрел туда, где скрылся Азриэль, и в его жёлтых глазах было что-то — не осуждение, не любопытство, а скорее понимание. Старый аист, который видел много странных существ в своей жизни, знал, что такое боль, когда она прячется за детскими глазами. Рэй опустился на траву, обхватил колени лапами и уставился в одну точку. — Это не мы, — сказал он, и его голос был глухим, как удар камня. — Это Чара. Это она убила Лили. Она её расчленила. Прямо на поляне. При всех. — А вы стояли и смотрели? — спросил Феофан, и в его голосе не было обвинения. Только вопрос. — Мы пытались остановить, — сказала Яра, и её голос дрогнул. — Но она... она была как бешеная. С ножом. С кровью на руках. Она никого не слышала. Феофан кивнул, и его длинная шея изогнулась, как стебель цветка, который тянется к свету. — Дети, — сказал он, и в его голосе была усталость. — Вечно они убивают друг друга. Он посмотрел на реку, на воду, на луну, которая отражалась в тёмной глади, и его жёлтые глаза были неподвижны. — А вы? — спросил он. — Вы убивали? — Нет, — ответил Рэй, и в его голосе была горечь. — Но мы дружим с теми, кто убивал. Может, это одно и то же. Феофан не ответил. Он смотрел на воду и думал о том, что мир — странное место. Что в нём есть существа, которые рождаются с ножами в руках и кровью на губах. Что они убивают и расчленяют, а потом ходят в гости к своим друзьям и поют песни про мертвецов у костра. — Пойдёмте, — сказал Феофан, расправляя крылья. — Поздно уже. Домой надо. Он взлетел — тяжело, с шумом, который разнёсся по лесу, как удар крыльев огромной птицы. Его тень — большая, чёрная — скользнула по траве, по воде, по лицам зверей, и растворилась в темноте. Рэй и Яра остались сидеть на берегу. — Как думаешь, он когда-нибудь нас простит? — спросил Рэй. — Не знаю, — ответила Яра. — Но мы должны попробовать. Она встала, отряхнула шерсть и пошла к лесу, не оглядываясь. Рэй посидел ещё немного, глядя на воду. Потом встал и пошёл за ней. Где-то в лесу, в доме монстров, Азриэль сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. — Ненавижу, — прошептал он. Его голос утонул в тишине. Тайга не ответила. Только ветер шумел в кронах кедров, да где-то далеко ухал филин — тот самый, который видел всё, но молчал.