Монстры в Русской Тайге

Солнце клонилось к закату, и тайга, огромная и бескрайняя, медленно погружалась в сумерки. Небо на западе горело багровыми и золотистыми полосами, которые постепенно темнели, сменяясь глубокой синью, в которой одна за другой загорались первые звёзды — маленькие, холодные, далёкие. Ветер стих, и лес замер, будто прислушивался к чему-то, что вот-вот должно было произойти. Кедры стояли неподвижно, их тени вытянулись на траве, как длинные чёрные пальцы, и только редкие хлопья листьев, срываясь с веток, кружили в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Азриэль сидел на поваленном стволе старого кедра — том самом, на котором они с Ярой часто сидели в последнее время, когда хотели побыть вдвоём, подальше от чужих глаз и чужих голосов. Ствол был толстым, шершавым, покрытым мхом и мелкими трещинами, в которых застревали прошлогодние иголки. Азриэль сжимал край ствола своими маленькими копытцами — тёмными, блестящими, и иногда проводил по шершавой коре пальцами, чувствуя, как дерево шершавит кожу. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде тускло блестела в лучах заходящего солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали на траву короткие, причудливые тени. Яра сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас лежал на стволе неподвижно, как сломанная ветка. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть была мягкой, и когда Азриэль касался её, он чувствовал тепло, исходящее от её тела, — такое живое, такое настоящее, что у него на секунду перехватывало дыхание. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на закат, и в них отражались багровые и золотистые полосы, как будто внутри неё горел свой маленький огонь. Они сидели так уже несколько минут, молча, и тишина между ними была не тяжёлой, а скорее спокойной — той, которая не требует слов. Где-то в тайге заунывно ухал филин, и этот звук, низкий и печальный, казалось, доносился откуда-то из другого мира, из того самого, куда они боялись заглядывать. — О чём думаешь? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся спугнуть что-то важное. Он повернул голову и посмотрел на Яру. Её фиолетовые глаза встретились с его тёмными, и в них было что-то — не страх, не тревога, а скорее ожидание, как будто она чего-то ждала, сама не зная чего. — О ребёнке, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что слишком важно, чтобы выразить это словами. Она провела лапой по своему животу — округлому, уже заметному, — и её пальцы — длинные, с острыми когтями — легли на шерсть, как будто она хотела почувствовать что-то, что было внутри. — О нём? Или о ней? — спросил Азриэль, и уголок его губ чуть приподнялся в лёгкой, почти незаметной усмешке. Он тоже положил лапу на её живот — осторожно, боясь надавить, — и почувствовал, как под его пальцами что-то шевельнулось. Маленькое. Живое. Ещё не готовое выйти в мир, но уже дышащее, уже бьющееся в такт её сердцу. — Мы не знаем, — сказала Яра, и она вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который несёт на плечах груз, который нельзя сбросить. — Давай гадать, — сказал Азриэль, и его голос стал чуть громче, почти бодрым. — Я думаю, мальчик. Сто процентов. Он сказал это так уверенно, что если бы не знал, что гадание — это пустая трата времени, то сам бы поверил. — Мальчик? — переспросила Яра, и она приподняла голову с его плеча, чтобы посмотреть ему в глаза. — Нет. Девочка. Я уверена. В её голосе появилась та странная, почти детская уверенность, которая появляется у людей, когда они верят в то, что хотят, даже если никаких доказательств у них нет. — Девочка? — Азриэль усмехнулся, и его усмешка была доброй, без насмешки. — Почему ты так думаешь? — Не знаю, — сказала Яра, и она пожала плечами. — Просто чувствую. Она снова положила голову ему на плечо, и её хвост, который до этого лежал неподвижно, медленно обвил его талию, как одеяло. — А я чувствую, что мальчик, — сказал Азриэль, и он провёл рукой по её спине — мягко, успокаивающе, как гладят большую кошку, которая наконец-то перестала бояться и позволила себе уснуть. — Нет, девочка! — сказала Яра, и её голос стал чуть громче, почти капризным. — Мальчик, — повторил Азриэль, и его голос был таким же твёрдым, как её. — Девочка! — Мальчик! Они спорили, и их голоса — молодые, звонкие — разносились по поляне, пугая птиц и мелких зверьков, которые уже начали выходить из своих нор в надежде на ночную прохладу. — Слушай, — сказала Яра, и она отстранилась от него, повернулась и посмотрела прямо в глаза. — Мы так никогда не узнаем, что будет. Пошли, спросим у Альфис. — У Альфис? — переспросил Азриэль, и его глаза расширились. — Ты серьёзно? — А почему нет? — спросила Яра, и она встала со ствола, отряхнув шерсть от прилипших иголок и мелкого мха. — Она учёная, — сказала Яра, и она протянула ему лапу. — Она знает. Или хотя бы может узнать. Азриэль посмотрел на её лапу — длинную, с острыми когтями, — потом на её лицо — серьёзное, почти суровое, — и вздохнул. — Ладно, — сказал он, и он взял её за лапу. Они встали со ствола, и Азриэль почувствовал, как её пальцы сжались вокруг его ладони — твёрдо, уверенно, как у человека, который знает, чего хочет. Они пошли домой к Азриэлю. Тропинка была узкой, извилистой, и они шли по ней медленно, не спеша, как будто хотели растянуть этот момент, когда они были вдвоём, без чужих глаз, без чужих голосов. Лес шептал, и в его шёпоте слышались голоса тех, кто жил здесь веками — и тех, кто только начинал свою жизнь. — А если это будет мальчик, как мы его назовём? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказала Яра, и она задумалась. — Может, Асгард? Или Линкольн? Или... не знаю. — А если девочка? — спросил Азриэль, и он улыбнулся. — Адель, — сказала Яра, и её голос стал мягче. — Я всегда хотела назвать дочь Адель. — Адель, — повторил Азриэль, и это слово показалось ему красивым. — Хорошее имя. Они вышли из леса, и перед ними открылся дом монстров — массивный, рубленый, с высоким крыльцом и резными наличниками, которые Ториэль раскрасила в синий и жёлтый. В окнах горел свет — жёлтый, тёплый, и из трубы вился дымок. Ториэль готовила ужин. Яра остановилась на краю поляны, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на дом с той странной, смешанной надеждой, которая появляется у людей, когда они собираются войти туда, где их могут встретить не так, как они хотят. — Не бойся, — сказал Азриэль, и он сжал её лапу. — Они тебя любят. — Знаю, — сказала Яра, и она кивнула. — Но всё равно страшно. — Пошли, — сказал Азриэль, и он потянул её за руку. Они поднялись на крыльцо, и доски под их ногами жалобно скрипнули, как будто дом приветствовал их. Азриэль открыл дверь и пропустил Яру вперёд. — Мам! — крикнул Азриэль, и его голос разнёсся по коридору. — Ториэль! Альфис! Мы пришли! Из кухни высунулась Ториэль, вытирая руки о передник. Её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Яру с той мягкой, почти материнской заботой, которая появлялась у неё всякий раз, когда она видела кого-то, кто нуждался в поддержке. — Яра, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Проходи. Ужин скоро будет. — Спасибо, — сказала Яра, и она вошла в дом. Из лаборатории, что на втором этаже, донёсся звук шагов, и через несколько секунд в коридоре появилась Альфис. Она была в своём белом лабораторном халате, накинутом поверх фиолетовой водолазки, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону. — Что-то случилось? — спросила Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Да, — сказал Азриэль, и он посмотрел на Яру. — Мы хотим узнать пол ребёнка. Альфис смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на Яру — на её живот, на её пушистый хвост, на её фиолетовые глаза. — Хорошо, — сказала Альфис, и она кивнула. — Идёмте в лабораторию. Она развернулась и пошла по лестнице, и её шаги — бесшумные, лёгкие — заскользили по ступенькам. Азриэль и Яра пошли за ней. — Всё будет хорошо, — сказал Азриэль, и он сжал её лапу. — Всё будет хорошо, — повторила Яра, и она улыбнулась. Они поднялись на второй этаж, и дверь лаборатории закрылась за ними. А внизу, на кухне, Ториэль вздохнула и покачала головой. — Дети, — сказала она, и её голос утонул в шуме закипающей воды. Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что будет ждать. И этого было достаточно. Ложись, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который делает привычную, давно отработанную процедуру. Она стояла у стола, заваленного чертежами и книгами, и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Её белый лабораторный халат был накинут поверх фиолетовой водолазки, и он чуть сполз с левого плеча, открывая жёлтую чешую. Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что руки были заняты. В правой руке она держала маленький пластиковый тюбик с каким-то гелем, в левой — устройство, похожее на сканер, с большим круглым датчиком и гибким проводом, который тянулся к монитору на столе. Яра легла на узкую кушетку, стоявшую у стены. Кушетка была старой, с продавленной обивкой и засаленным валиком вместо подушки, на котором кто-то когда-то вышил цветы — красные, с выцветшими лепестками. Она лежала на спине, и её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть тускло блестела в свете лампы, висевшей под потолком. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и она не знала, куда деть лапы — они казались ей чужими, непослушными. Её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, свесился с края кушетки и лежал неподвижно, как сломанная ветка. Живот её был округлым, твёрдым, и когда она проводила по нему лапой, она чувствовала, как под шерстью что-то движется — маленькое, живое, ещё не готовое выйти в мир, но уже дышащее в такт её сердцу. — Закатай футболку, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Яра закатала футболку — старую, растянутую, которую ей дала Ториэль, — и её живот открылся: гладкий, с натянутой кожей, на которой кое-где виднелись тонкие, бледные полоски — будущие растяжки. Азриэль стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и его красные волосы падали на лицо, закрывая глаза. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде была взъерошена, а маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели в свете лампы. Он сжимал кулаки — маленькие, с короткими коготками, — и его челюсти были плотно сжаты. Альфис намазала на датчик гель — прозрачный, холодный, пахнущий мятой и чем-то ещё, чего Яра не могла определить. Гель вытекал из тюбика медленно, густо, и Альфис распределила его по поверхности датчика ровным слоем, чтобы не оставалось пузырьков. — Будет холодно, — сказала Альфис, и она приложила датчик к животу Яры. Яра вздрогнула. Холод был резким, неожиданным, и она почувствовала, как её мышцы напряглись, как шерсть на животе встала дыбом. Но она не отстранилась — она лежала неподвижно, сжимая край кушетки длинными пальцами с острыми когтями. Альфис начала водить датчиком по животу — медленно, плавно, как будто рисовала невидимую картину. На экране монитора, стоявшего на столе, появилось изображение — серое, пульсирующее, с расплывчатыми очертаниями. Яра не понимала, что там, но Альфис смотрела на экран прищурившись, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками бегали по картинке, выхватывая детали, которые были видны только ей. — Так... — сказала Альфис, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Вижу... Она замерла, и датчик замер на месте. — У вас... — сказала Альфис, и она подняла голову, посмотрев на Яру. — Девочка. Она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они сообщают хорошие новости. — Поздравляю с дочкой, — сказала Альфис, и она отложила датчик в сторону. Яра выдохнула. Воздух вырвался из её лёгких с шумом, как из проколотой шины. — Я же говорила, — сказала Яра, и её голос был твёрдым, уверенным. — Девочка. Я знала. Она провела лапой по животу — на этот раз не боясь, а с какой-то новой, незнакомой нежностью. Азриэль замер у двери. Его лицо — белое, с маленькими тёмными глазами — было неподвижным, и в его глазах застыло что-то — не разочарование, нет, скорее растерянность. Он сжал кулаки ещё сильнее, и костяшки его пальцев побелели. — А кто родится? — спросил Азриэль, и его голос дрогнул. — В каком смысле? — спросила Альфис, и она наклонила голову набок. — Девочка же. Она сняла очки, протёрла их о край халата и снова надела. — Да нет, — сказал Азриэль, и он сделал шаг в комнату. — Типо... мы разной расы. Я монстр... Она зверь... ну, рысь. И что получится? Он не смотрел на Яру. Он смотрел на Альфис, потому что боялся увидеть в её глазах то, чего не хотел видеть. — Я козлёнок, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она рысь. Типо... рысь с рогами? Он провёл рукой по своим маленьким рожкам, заклеенным пластырем, и его пальцы дрожали. Альфис смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Яру. Потом снова на Азриэля. — Внешность ребёнка, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у учёного, который объясняет материал студентам, — не всегда предсказуема. У монстров и зверей разная генетика, разная магия, разная физиология. Но ребёнок не будет просто «рысью с рогами». Он будет... тем, кто он есть. Смесь. Сочетание. Что-то новое. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко ухал филин. — Я не могу сказать точно, как он будет выглядеть, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Но он будет здоров. Это главное. Азриэль выдохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который нёс на плечах груз, который нельзя сбросить. — Спасибо, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Не за что, — ответила Альфис, и она отвернулась к столу. — Всё, — сказала Альфис, и она взяла со стола планшет, проводя пальцем по экрану. — Вы свободны. У меня на данный момент другая работа. — Что за работа? — спросила Яра, и она села на кушетке, поправляя футболку. — Если не секрет, — добавила она, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Альфис с любопытством. Альфис не ответила сразу. Она подошла к столу, заваленному чертежами и книгами, и села на стул. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Она взяла в руки ручку — синюю, с золотым пером, — и начала писать что-то в блокноте, не глядя на них. — Я делаю машину для отправления в мультики, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — И ещё можно будет забирать героев с собой. Она подняла голову и посмотрела на них — на Яру, на Азриэля. В её жёлтых рептильих глазах с узкими вертикальными зрачками загорелся тот самый огонь, который появлялся у неё только тогда, когда она говорила о чём-то, что считала по-настоящему важным. — ЭТО КРУТО! — закричал Азриэль, и его голос разнёсся по комнате, заставив стены содрогнуться. Он подпрыгнул на месте, и его маленькие копытца громко стукнули по полу. — Ты сможешь забрать героев из мультиков? — спросил Азриэль, и его глаза загорелись. — Например, из «Белоснежки»? Или из «Короля Льва»? Или из... — Я смогу, — сказала Альфис, и она кивнула. — Если машина заработает. — А она заработает? — спросила Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — честно сказала Альфис, и она пожала плечами. — Но я попробую. Она отвернулась к чертежам, и её рука — жёлтая, с тремя обычными пальцами и одним большим — начала выводить новые линии. Азриэль и Яра вышли из лаборатории, и дверь за ними закрылась с тихим, жалобным скрипом. — Девочка, — сказал Азриэль, когда они спускались по лестнице. — У нас будет девочка. — Я же говорила, — сказала Яра, и она улыбнулась. Она взяла его за руку, и они пошли в гостиную, где в креслах уже сидели остальные. — У нас будет девочка! — крикнул Азриэль, и его голос разнёсся по дому. Андайн, сидевшая в кресле у камина, подняла голову и посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Молодцы, — сказала Андайн, и она снова уткнулась в книгу. Ториэль заплакала — от радости, от облегчения, от того, что всё будет хорошо. Азгор обнял её, и его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — сомкнулись вокруг её плеч. — Девочка, — сказал Азгор, и он улыбнулся. — Внучка. Он посмотрел на Азриэля, и в его красных глазах с длинными ресницами было что-то — не гордость, не радость, а скорее принятие. А где-то в лаборатории, на втором этаже, Альфис чертила схемы, и её рука — жёлтая, с тремя обычными пальцами и одним большим — выводила линии, которые могли изменить всё. — Сделаю, — прошептала она, и её голос утонул в тишине. Она не знала как. Но она знала, что сделает. И этого было достаточно. На улице Азриэль гулял с Ярой, и тайга вокруг них жила своей спокойной, размеренной жизнью, не обращая внимания на двоих детей, которые медленно брели по тропинке, усыпанной прошлогодними иголками и мелкими шишками. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи — золотистые, мягкие — пробивались сквозь кроны кедров, оставляя на земле длинные, дрожащие тени. Птицы пели свои вечерние песни, и где-то вдалеке стучал дятел — монотонно, успокаивающе, как метроном, который отсчитывает время. Азриэль шёл чуть впереди, его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали по мягкой земле, оставляя на ней неглубокие, аккуратные следы. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в лучах заходящего солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали на траву короткие, причудливые тени. Он был в своём зелёно-жёлтом полосатом свитере, слишком большом для него, с рукавами, которые он закатал до локтя, и на шее у него висел медальон в форме сердца — тот самый, который когда-то лежал в его и Чары комнате, полный пыли и воспоминаний. Яра шла рядом, чуть позади, и её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас волочился по земле, поднимая мелкие облачка пыли. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть была мягкой, и когда солнечные лучи касались её, она казалась почти золотистой. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Азриэля с той тихой, спокойной любовью, которая не нуждается в словах. — А давай девочку назовём Кияра, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, как будто он боялся, что ветер унесёт его слова и они не долетят до Яры. Он остановился, повернулся к ней и посмотрел в глаза. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами были серьёзными, почти взрослыми. — В честь одной из героинь «Короля Льва», — добавил он, и в его голосе появилась та лёгкая, почти незаметная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о чём-то, что им дорого. Яра нахмурилась. Её брови — тонкие, аккуратные — сошлись на переносице, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Азриэля с недоумением. — Я не знаю, что такое «Король Лев», — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. — И кто такая Кияра. Но давай. Она пожала плечами, и её пушистый хвост дёрнулся, как будто хотел сказать что-то, что она не могла выразить словами. В их тайге не было телевизоров. Не было мультиков. Не было тех ярких, движущихся картинок, которые могли бы рассказать о далёких мирах, о саванне, о львах и обезьянах, о том, как важно быть смелым и честным. Звери узнавали новости от сорок, от ветра, от тех, кто приходил из дальних стран. Они слушали, запоминали, пересказывали, но никогда не видели. Азриэль хотел рассказать ей. Хотел объяснить, кто такой Симба, кто такой Муфаса, кто такие Тимон и Пумба. Хотел рассказать о том, как он впервые увидел этот мультфильм — на старом, потрёпанном телевизоре, который Альфис притащила из человеческого мира и который работал только тогда, когда хотел. Хотел рассказать о песнях, о звёздах, о том, что «Король Лев» — это не просто мультфильм, это целая жизнь, которая умещается в полтора часа и оставляет след навсегда. Но он не стал. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах было что-то — не грусть, не тоска, а скорее та тихая, спокойная благодарность, которая появляется у людей, когда они понимают, что их поняли, даже если не сказали ни слова. — Эй, Яра, — сказал Азриэль, и его голос стал чуть громче, чуть увереннее. — Что? — спросила Яра, и она подошла ближе. Её пушистый хвост перестал волочиться по земле и замер, как будто ждал чего-то. Азриэль сделал шаг к ней. Потом ещё один. Его маленькие копытца ступили на траву, и он оказался так близко, что чувствовал её дыхание — тёплое, с лёгким запахом мяты, которую она жевала, когда нервничала. Он обхватил её талию. Его руки — маленькие, с короткими коготками — сомкнулись вокруг её тонкой, гибкой талии, и он почувствовал, как её тело напряглось на секунду, а потом расслабилось, доверившись ему. Её шерсть была мягкой, тёплой, и он прижался к ней, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его. Он поцеловал её в губы. Поцелуй был мягким, неуверенным, как у тех, кто только учится любить, кто только учится доверять, кто только учится быть рядом, несмотря ни на что. Его губы — маленькие, детские — прижались к её губам — тонким, с едва заметной трещинкой посередине, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода, не от страха, а от чего-то другого, чего он не мог назвать. Яра ответила на поцелуй. Её руки — длинные, с острым когтями — легли на его плечи, и она притянула его ближе, как будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Её губы двигались в такт его, и они были тёплыми, живыми, настоящими. Они отстранились не сразу. Сначала они просто стояли, прижавшись лбами, и их дыхание смешалось в одном коротком, прерывистом ритме. Потом Азриэль открыл глаза, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами встретились с её фиолетовыми глазами, и в них было что-то — не стыд, не смущение, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они знают, что сделали правильно. — Я люблю тебя, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я знаю, — ответила Яра, и она улыбнулась. Они стояли на тропинке, обнявшись, и тайга шумела вокруг них, и закат догорал за кедрами, и где-то вдалеке ухал филин. В доме монстров Ториэль стояла у окна и смотрела на них. Она увидела, как Азриэль обнял Яру, как он поцеловал её, как она ответила на поцелуй. Её красные глаза с длинными ресницами расширились, и она прижала ладонь к груди, как будто хотела унять сердце, которое колотилось слишком сильно. — Они целуются! — сказала Ториэль, и её голос был недовольным, почти возмущённым. Она повернулась к Андайн, которая сидела в кресле у камина, закинув ногу на ногу, и чистила своё копьё. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Да пусть целуются уже, — сказала Андайн, и её голос был ровным, ленивым, как у человека, которому всё равно. Она провела тряпкой по лезвию, и оно засверкало в свете лампы. — Секс у них уже был, — добавила Андайн, и она подняла голову, посмотрев на Ториэль. — Поцелуи безобидны. Лучше пусть так будет. Ториэль хотела возразить, но закрыла рот. Она знала, что Андайн права. Она знала, что дети растут. Она знала, что не может защитить их от всего на свете. Она отвернулась от окна и пошла на кухню, где закипал чайник. — Поцелуи, — сказала она, и её голос утонул в шипении пара. А где-то на улице, на тропинке, усыпанной иголками и шишками, Азриэль и Яра стояли, обнявшись, и смотрели на закат. — Кияра, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Кияра, — повторила Яра, и она улыбнулась в ответ. Они не знали, что будет дальше. Но они знали, что будут вместе. И этого было достаточно. В это время Андайн сидела дома, и её комната была погружена в мягкий, уютный полумрак, который создавала старая настольная лампа с абажуром в виде спелой тыквы. Лампа стояла на письменном столе, заваленном книгами и какими-то бумагами, и её жёлтый свет падал на ковёр, на стены, на лицо Андайн, делая её синюю кожу почти чёрной, а красные волосы — кроваво-красными. За окном тайга уже погрузилась в ночь, и только редкие звёзды прорывались сквозь облака, бросая на землю слабый, мертвенно-бледный свет. Андайн сидела в кресле-качалке, которое она притащила с чердака неделю назад и с тех пор не могла нарадоваться — оно было старым, скрипучим, с протёртой до дыр обивкой и отломанной ручкой, но качалось так хорошо, что она забывала обо всём на свете. На коленях у неё лежала тарелка с чипсами — большая, глубокая, с изображением какого-то мультяшного персонажа, которого она не знала и не хотела знать. Чипсы были острыми, с привкусом паприки и чеснока, и она хрустела ими с той ленивой, размеренной жестокостью, которая появлялась у неё только тогда, когда она была одна и никто не видел. Рядом с креслом стояла банка пива — большая, металлическая, с каплями холодной воды на блестящей поверхности. Она отпила из неё прямо из горлышка, и пиво — горькое, пенистое — потекла по горлу, обжигая холодом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был полуприкрыт, и она смотрела в стену, на плакат с изображением древнего воина, который сражался с драконом, и думала о том, что жизнь — странная штука. Ты строишь деревню, командуешь армией, убиваешь королей, а потом сидишь в кресле-качалке, ешь чипсы и пьёшь пиво, и никто не говорит тебе спасибо. В комнату вошёл Ондин. Он не постучал — они никогда не стучали друг к другу, с тех самых пор, как поселились в этом доме, и Андайн даже не подняла головы, когда дверь открылась. Она знала, что это он — по шагам, по запаху, по тому, как половицы скрипели под его весом. Он был в своей серой футболке и чёрных спортивных штанах, босиком, и его красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. Ондин прошёл в комнату и остановился в метре от кресла, засунув руки в карманы. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на неё с той лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая появлялась у него только тогда, когда он заставал её за чем-то, что считал недостойным. Он достал телефон. Старый, потрёпанный, с трещиной на экране и потёртыми кнопками, которые он купил у Альфис за несколько банок кетчупа. Он навёл камеру на Андайн и нажал на кнопку — раз, другой, третий. Телефон издал короткий, сухой щелчок. Андайн услышала его. Её голова резко повернулась, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сверкнул в полумраке, как у хищника, который почуял опасность. Тарелка с чипсами замерла на её коленях, и рука, которая только что тянулась к банке с пивом, замерла на полпути. — Ээ! — закричала Андайн, и её голос разнёсся по комнате, заставив стены содрогнуться. — Ты чё меня снимаешь? Удали, живо! Она вскочила с кресла, и чипсы посыпались на пол — острые, хрустящие, оставляя на ковре жирные, оранжевые пятна. Банка с пивом покачнулась, опрокинулась и покатилась по полу, расплёскивая тёмную, пахнущую хмелем жидкость. Ондин не двинулся с места. Он стоял, скрестив руки на груди, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на неё с той ленивой, почти сонной усмешкой, которая появлялась у него только тогда, когда он знал, что прав. — Да не фоткал я тебя, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Просто ИИ хотел использовать с тобой. Он убрал телефон в карман и подошёл к креслу, перешагивая через лужи пива и рассыпанные чипсы. — И да, — сказал Ондин, и он остановился прямо перед ней. — Завязывай с чипсами. А то и до старости не доживёшь. Он сказал это без злости, без насмешки, просто констатируя факт. Как будто говорил о погоде или о том, что трава зеленая, а небо голубое. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная ярость, которая появлялась у неё только тогда, когда кто-то вмешивался в её личное пространство. Она наклонилась, подняла с пола тазик с чипсами — большой, пластиковый, с отломанной ручкой, — и размахнулась. — Пошёл в жопу! — закричала Андайн, и она швырнула тазик в Ондина. — Ещё тебя переживу! Чипсы разлетелись во все стороны, как стая оранжевых бабочек, и тазик, описав дугу, ударился о стену в нескольких сантиметрах от головы Ондина. Он не вздрогнул. Он даже не моргнул. Он стоял, смотрел на неё, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны и спокойны. — Ладно, — сказал Ондин, и он развернулся. — Как скажешь. Он вышел из комнаты, и дверь за ним закрылась с тихим, жалобным скрипом. Андайн осталась одна. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и её руки дрожали — не от страха, от гнева. Чипсы хрустели под её босыми ногами, и пиво впитывалось в ковёр, оставляя тёмные, влажные пятна. — Ещё тебя переживу, — повторила Андайн, и её голос утонул в тишине. Она опустилась на колени и начала собирать чипсы обратно в тазик. — Придурок, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. Но в этом шёпоте чувствовалась та странная, почти нежная любовь, которая появляется у людей, когда они злятся на тех, кто им дорог. А в коридоре Ондин прислонился к стене и достал телефон. Он открыл галерею и посмотрел на фотографию, которую успел сделать. Андайн сидела в кресле-качалке, с тарелкой чипсов на коленях и банкой пива в руке, и её лицо было таким расслабленным, таким домашним, каким он не видел его годами. — Сохраню, — сказал Ондин, и он убрал телефон в карман. Он улыбнулся и пошёл к себе. Наступил вечер. Тайга за окнами лаборатории Альфис погрузилась в густую, почти осязаемую темноту, и только редкие звёзды — маленькие, холодные, далёкие — прорывались сквозь облака, бросая на землю слабый, мертвенно-бледный свет. Луна ещё не взошла, и лес казался бескрайним чёрным океаном, в котором дом монстров был маленьким островком тепла и жизни. В доме было тихо — только часы на стене тикали, отмеряя секунды, минуты, часы, да где-то внизу Ториэль переставляла кастрюли, и металлический звон доносился сквозь закрытую дверь, как далёкий колокольчик. Альфис всё ещё работала над проектом. Она сидела за своим столом, заваленным чертежами и книгами, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками бегали по листам бумаги, на которых были нарисованы сложные схемы, формулы и какие-то непонятные символы. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. На ней был её белый лабораторный халат, накинутый поверх фиолетовой водолазки, и очки сидели криво — левая дужка выше правой, — но она не поправляла их, потому что руки были заняты. Перед ней, на столе, стояло устройство — то самое, которое она собирала последние несколько дней. Оно было небольшим, размером с большую книгу, и состояло из множества металлических пластин, проводов и мигающих огоньков. В центре устройства было круглое отверстие, из которого время от времени вырывались голубоватые искры, и оно тихо гудело — негромко, но настойчиво, как спящий зверь, который вот-вот проснётся. В комнату вошёл Ондин. Он не постучал — они никогда не стучали друг к другу, с тех самых пор, как поселились в этом доме. Он просто открыл дверь и вошёл, и его шаги — босиком, бесшумно — заскользили по половицам. На нём была его серая футболка и чёрные спортивные штаны, и его красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. В правой руке он держал чашку — глиняную, тёмно-синюю, с выбитым на боку узором в виде руны Дельта. Из чашки шёл пар, и запах мяты и мёда разносился по комнате, смешиваясь с запахом старого дерева и озона. Ондин подошёл к столу, обошёл его и встал за спиной Альфис. — Ты ещё работаешь? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная тревога, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил с Альфис. Он поставил чашку на стол — рядом с её локтем, — и чашка тихо звякнула о дерево. Альфис подняла голову. Очки её снова съехали, и она поправила их — на этот раз машинально, потому что руки были свободны. — Работаю, — сказала Альфис, и её голос был рассеянным, как у человека, который думает о своём и не слышит окружающих. Она снова опустила голову и начала писать что-то в блокноте — какие-то формулы, цифры, символы, которые были понятны только ей. Ондин не ушёл. Он стоял за её спиной и смотрел на её работу — на чертежи, на схемы, на устройство, которое гудело и мигало. Потом он сделал шаг вперёд, обошёл кресло и встал сбоку. Он взял её за талию. Его рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — легла на её талию, и он почувствовал, как её тело напряглось на секунду, а потом расслабилось, доверившись ему. Он притянул её ближе, и она не сопротивлялась — она отложила ручку и откинулась на спинку кресла, и её фиолетовый хвост медленно обвил его ногу, как ручная змея. — И сколько примерно тебе осталось работать над проектом? — спросил Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не отпускал её талию. Его пальцы — синие, с короткими когтями — лежали на её боку, и он чувствовал, как её тело дышит — ровно, спокойно, в такт его. Альфис закрыла глаза. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками скрылись за веками, и её лицо стало спокойным, почти безмятежным. Она думала. Она считала. Она перебирала в голове те цифры, которые знала только она. — Месяца два, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о чём-то очевидном. — Если ничего не пойдёт не так. А если пойдёт, то... не знаю. Она открыла глаза и посмотрела на устройство, которое гудело на столе. Огоньки мигали — голубые, зелёные, красные — и она смотрела на них, как смотрят на огонь, который может согреть или сжечь. — Месяца два, — повторил Ондин, и он кивнул. Он убрал руку с её талии, подошёл к столу и взял чашку с чаем. Он протянул её Альфис, и она взяла её обеими руками — жёлтыми, с тремя обычными пальцами и одним большим. — Пей, — сказал Ондин, и его голос был мягким, почти нежным. — Ты не ела весь день. Альфис отпила маленький глоток. Чай был мятным, с мёдом, и он обжёг её губы, но она не поморщилась. Она пила медленно, смакуя, и её фиолетовый хвост перестал покачиваться — он замер, как замерло всё в комнате в этот момент. — Спасибо, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — ответил Ондин, и он сел на край стола, рядом с ней. Они сидели в тишине, и только часы тикали, и только устройство гудело, и только за окном ветер шумел в кронах кедров. — Месяца два, — сказала Альфис ещё раз, и она посмотрела на Ондина. — Я подожду, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Он взял её за руку — синюю, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — и сжал её. Альфис улыбнулась в ответ. — Знаю, — сказала она. Они сидели так, в полумраке, и никто не мешал им. Ни дети, ни звери, ни монстры. Только они двое, и чашка мятного чая, и устройство, которое гудело, обещая, что невозможное станет возможным. — Я сделаю это, — сказала Альфис, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я знаю, — сказал Ондин, и он поцеловал её в лоб — нежно, осторожно, как целуют тех, кто дорог больше жизни. Он встал, подошёл к двери и остановился. — Не работай допоздна, — сказал Ондин, не оборачиваясь. — Не буду, — сказала Альфис, и она уже взялась за ручку. Ондин вышел, и дверь за ним закрылась. Альфис осталась одна. Она поставила чашку на стол, взяла ручку и начала писать. — Месяца два, — сказала она, и её голос утонул в тишине. Она не знала, что будет через два месяца. Но она знала, что будет работать. И этого было достаточно. Прошло около четырёх недель. Тайга за это время успела сменить свой зелёный наряд на золотисто-багряный, и листья на кедрах, которые никогда не желтели, вдруг стали медного цвета, как будто сама природа готовилась к чему-то важному. Воздух стал прохладнее, и по утрам на траве блестела густая, тяжёлая роса, которая к полудню испарялась, оставляя после себя запах мокрой земли и прелых листьев. Небо было высоким и прозрачным, и солнце, ещё тёплое, но уже не жаркое, светило с какой-то ласковой, прощальной нежностью. Яра играла с друзьями на поляне. Поляна, та самая, где когда-то звери собирались на вечеринки, где Азриэль приносил золотые цветы и где Чара убила Лили, теперь была залита мягким, золотистым светом осеннего солнца. На краю поляны, у старого кедра, лежала куча листьев, которую Мартик и Вилли сгребли вчера, и они то и дело подбегали к ней, ныряли в неё с разбегу и вылетали оттуда с криками радости. Кино сидел на ветке, расправив крылья, и его жёлтые птичьи глаза смотрели на играющих сверху вниз. Куба дремал, прислонившись спиной к кедру, и его грузное тело медленно поднималось и опускалось в такт дыханию. Мила и Леонелла водили хоровод вокруг старого пня, сплетая венки из ромашек — тех самых, которые ещё цвели, несмотря на осень. Яра смеялась громче всех. Её смех — звонкий, радостный — разносился по поляне, как колокольчик, и её пушистый хвост дёргался в такт этому смеху. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть блестела на солнце, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами сияли. Она была счастлива. Впервые за долгое время она забыла о том, что внутри неё растёт ребёнок, забыла о том, что когда-то её родители пришли к дому монстров с криками и угрозами, забыла о том, что она должна родить через кесарево сечение, которое могло убить её. Она играла в догонялки с Рэем и Читом, и её стройное, гибкое тело двигалось быстро, почти неуловимо. Она обогнала Рэя, потом Чита, потом сделала крутой разворот и побежала обратно. Вдруг её живот дёрнулся. Сначала это было едва заметно — как лёгкое покалывание, как пузырёк газа, который поднимается со дна стакана. Она не обратила на это внимания. Она бежала дальше, и её лапы — длинные, с острыми когтями — врезались в землю, поднимая облачка пыли. Потом дёрнуло сильнее. Яра остановилась. Её тело напряглось, и она почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — не больно, но тревожно, как будто кто-то сжал её внутренности в кулак и не отпускал. — Ой, — сказала Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом. Рэй, бежавший следом, налетел на неё, и они оба чуть не упали. Он схватил её за плечо, чтобы удержать, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё с тревогой. — Чего ты остановилась? — спросил Рэй, и его голос был ровным, но в этой ровности чувствовалась та скрытая, почти незаметная паника, которая появлялась у него только тогда, когда он понимал, что что-то не так. Яра не ответила. Она стояла, сжав кулаки, и её пушистый хвост прижался к ноге, как у испуганного щенка. Её живот тянуло. Сначала слабо, потом сильнее, потом так сильно, что она согнулась пополам, и её рука — длинная, с острыми когтями — вцепилась в плечо Рэя. — Ой-ой-ой-ой... — сказала Яра, и её голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Всё вокруг замерло. Мила перестала водить хоровод, и венки из ромашек выпали из её рук, рассыпавшись по траве. Леонелла замерла, и её зелёные глаза расширились. Мартик, который только что нырнул в кучу листьев, застрял в ней и не мог вылезти, потому что его фиолетовые глаза были прикованы к Яре. Вилли спрятался за спину Кубы и выглядывал оттуда, его длинные уши дрожали. Кино наклонился вперёд на ветке, его жёлтые птичьи глаза сузились. Куба открыл глаза и медленно поднялся на ноги, и его грузное тело, обычно такое неповоротливое, сейчас двигалось быстро, как у человека, который понимает, что дорога каждая секунда. — Чё-то как-то плохо... — сказала Яра, и её голос был чужим, не своим. Она попыталась выпрямиться, но не смогла. Её ноги дрожали, и она чувствовала, как по ним стекает что-то тёплое — не кровь, нет, что-то другое. Она не знала что. Она боялась знать. — Ооой... — простонала Яра, и она упала на колени. Трава была холодной, мокрой, и её шерсть сразу промокла, но она не замечала этого. Она сжимала живот руками, и её пальцы — длинные, с острыми когтями — впивались в шерсть, в кожу, в то место, где что-то двигалось внутри неё — не так, как раньше, а по-другому, настойчиво, требовательно. Все увидели. Рэй опустился на колени рядом с ней, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи была взъерошена, а глаза — янтарные, с вертикальными кошачьими зрачками — были полны ужаса. — Яра! — закричал Рэй, и его голос разнёсся по поляне, пугая птиц и мелких зверьков. — Что с тобой? — Не знаю, — прошептала Яра, и её голос дрожал. — Живот... тянет... очень сильно... Она упала на бок, и её тело сжалось в комок, как у раненого зверька. Её хвост прижался к животу, и она обхватила его руками, как будто искала защиту. — ПОМОГИТЕ! — закричал Рэй, и его голос сорвался на высокие, истеричные ноты. — КТО-НИБУДЬ! Кино взлетел с ветки, расправив крылья, и его тень — большая, чёрная — скользнула по поляне, по лицам зверей, по траве. — Я за Альфис! — крикнул Кино, и он взмыл в небо. Белое пятно быстро растаяло в вышине. Мила подбежала к Яре и опустилась на колени рядом с ней. Её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, а голубовато-зелёные глаза — полны слёз. — Держись, — сказала Мила, и она взяла Яру за лапу. — Держись, — повторила Леонелла, и она села с другой стороны. Мартик вылез из кучи листьев и подбежал к ним, его пушистый хвост волочился по земле. — Что делать? — спросил Мартик, и его голос был жалобным, как у котёнка, который потерял мать. — Ждать, — сказал Лео, и он подошёл к ним, его зелёные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны, почти суровы. Он опустился на колени и посмотрел на Яру. — Ты слышишь меня? — спросил Лео, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты должна держаться. Яра кивнула. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами были мокрыми от слёз, и она сжимала лапу Милы так сильно, что костяшки побелели. — Я постараюсь, — прошептала она, и её голос утонул в тишине. Через несколько минут небо над тайгой потемнело. Не от туч — от теней. Кино летел обратно, и за ним бежали Альфис, Азгор, Ториэль, Андайн, Ондин, Санс, Папирус и Азриэль. Азриэль упал на колени рядом с Ярой, и его лицо было белым — даже сквозь белую шерсть было видно, как кровь отхлынула от щёк. — Яра! — закричал Азриэль, и его голос сорвался. — Что с тобой? — Рожаю, — прошептала Яра, и она улыбнулась — криво, сквозь боль. — Но ещё рано, — сказал Азриэль, и его глаза расширились. — Альфис сказала, что через месяц! — Значит, не через месяц, — сказала Андайн, и она опустилась на колени рядом с ними. — Надо её в дом, — сказала Альфис, и её голос был твёрдым, как сталь. — Быстро. Я подготовлю операцию. Азгор поднял Яру на руки — осторожно, как ребёнка, — и понёс к дому. Азриэль шёл рядом, держа её за лапу, и его маленькие копытца стучали по земле, как капли дождя. — Всё будет хорошо, — сказал Азриэль, и его голос дрожал. — Всё будет хорошо, — повторила Яра, и она закрыла глаза. Она не знала, что будет. Но она знала, что она не одна. И этого было достаточно. Её приготовили к операции. Комната, которую Альфис превратила в операционную, была маленькой, тесной, заставленной столами и стульями, которые пришлось сдвинуть к стенам, чтобы освободить место для кушетки. На стенах висели старые, пожелтевшие плакаты с анатомическими рисунками — те самые, которые Альфис привезла из Подземелья, — и на них теперь падали длинные, дрожащие тени от лампы, которую она принесла из лаборатории. Лампа была мощной, хирургической, с несколькими сочленениями и большим круглым отражателем, и её свет, белый и холодный, заливал комнату, выхватывая из темноты лица тех, кто стоял у стен. Кушетка была той же, на которой Альфис делала УЗИ Яре несколько недель назад, — старой, продавленной, с засаленным валиком вместо подушки. Теперь она стояла посередине комнаты, и на ней лежала Яра, укрытая простынёй, которую Ториэль принесла из дома. Простыня была белой, накрахмаленной, пахла лавандой, и её края свисали до пола, касаясь деревянных половиц. Яра была в сознании, но её глаза были мутными, полусонными, и она смотрела в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, не видя их. Ей дали наркоз — не тот, который используют люди, а свой, магический, который Альфис изобрела несколько лет назад, когда училась в Подземелье. Наркоз был сильным, быстрым, и он уже начал действовать: тело Яры стало тяжёлым, чужим, непослушным, и она чувствовала, как сознание уплывает куда-то далеко, в тёплую, тёмную пустоту, где нет боли, нет страха, нет ничего. Альфис стояла у кушетки, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. На ней был стерильный халат — белый, крахмальный, с длинными рукавами, который она надела поверх лабораторного, — и на голове — шапочка, из-под которой выбивались фиолетовые пряди. Очки её сидели ровно — она поправила их перед операцией, и теперь они не сползали. Её фиолетовый хвост был зафиксирован специальной лентой, чтобы не мешать. На столике рядом с ней лежали инструменты. Скальпели — маленькие, блестящие, с тонкими лезвиями, которые она простерилизовала на огне. Зажимы, иглы, нитки — чёрные, шёлковые, для швов. Тампоны — стерильные, в металлических лотках. И маленькие баночки с какими-то жидкостями, которые пахли спиртом и травами. Альфис взяла скальпель. Лезвие блеснуло в свете лампы, и она на секунду замерла, глядя на него. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были холодны, спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная тревога, которая появляется у всех врачей перед операцией. — Начинаю, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она сделала надрез. Азриэль стоял у стены, прижавшись спиной к холодным доскам, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — касались пола. Он сжимал кулаки — маленькие, с короткими коготками, — и его лицо было белым — даже сквозь белую шерсть было видно, как кровь отхлынула от щёк. Его глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — были прикованы к скальпелю, к рукам Альфис, к животу Яры, который она разрезала. Рядом с ним стояла Фриск, и их карие глаза были серьёзны, почти суровы. Они держали его за руку, и их пальцы — маленькие, с короткими ногтями — сжимали его ладонь. — Всё будет хорошо, — сказала Фриск, и их голос был тихим, почти шёпотом. — Всё будет хорошо, — повторил Азриэль, и он не верил. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, с металлическим лязгом. Дверь открылась, и в комнату вошли Андайн и Ондин. Они были в доспехах — только что вернулись с работы, с патруля, и не успели переодеться. На их доспехах блестели капли росы, и на сапогах — красных, массивных — засохла грязь. Андайн держала в руке свой шлем, и её красные волосы были растрёпаны. Ондин был без шлема, и его красные волосы падали на плечи, как языки пламени. — Че происходит? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она была встревожена. — Что за сбор? Она остановилась у двери, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком обвёл комнату — кушетку, Яру, Альфис с ножом в руке, Азриэля, Фриск, Ториэль, Азгора, Санса, Папируса, которые стояли у стен. — 9–10 неделя, — сказал Азриэль, и его голос был чужим, не своим. Он не повернулся к Андайн. Он смотрел на Яру, на её лицо, на её закрытые глаза, на её губы, которые что-то шептали во сне. — По словам Альфис, — добавил Азриэль, и его голос дрогнул, — столько рыси вынашивают детей. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как скальпель скрипит по коже, как Альфис тяжело дышит, как за окном ветер шумит в кронах кедров. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Потом перевела взгляд на Яру. Потом на Альфис. — Понятно, — сказала Андайн, и она кивнула. Она сняла доспехи — быстро, привычно, как делала это тысячу раз, — и положила их у двери. Потом подошла к стене и встала рядом с Ториэль. — Держись, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Держись, — повторила Ториэль, и её красные глаза с длинными ресницами были полны слёз. Азгор стоял у изголовья, и его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — лежали на спинке кушетки. Он смотрел на Альфис, на её руки, на её скальпель, и его лицо было спокойным, но в его красных глазах с длинными ресницами чувствовалась та тяжёлая, почти неподъёмная тревога, которая появляется у отцов, когда их дети в опасности. — Она сильная, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. — Знаю, — сказал Азриэль, и он сжал кулаки. Альфис работала молча. Её руки — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — двигались быстро, точно, как у часовщика, который чинит самый сложный механизм в мире. Она резала, зажимала, зашивала, и её лицо было сосредоточенным, почти суровым. — Ребёнок, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Я его вижу. Азриэль сделал шаг вперёд, но Фриск удержала его. — Не сейчас, — сказала Фриск, и её голос был твёрдым, как сталь. — Я знаю, — сказал Азриэль, и он остался на месте. Альфис достала ребёнка. Он был маленьким — таким маленьким, что умещался на её ладони. Его шерсть была белой, как у Азриэля, но с тёмными пятнышками, как у Яры. Его уши были длинными, как у рыси, и на них уже виднелись крошечные кисточки. А на голове — два маленьких, только начавших расти рожка. Он закричал. Громко, звонко, на весь дом. — Девочка, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Кияра. Она положила ребёнка на грудь Яры, и маленькие пальчики — с крошечными коготками — вцепились в шерсть матери. Азриэль подошёл к ним. Его ноги дрожали, и он опёрся на кушетку, чтобы не упасть. — Кияра, — сказал Азриэль, и он провёл пальцем по её щеке. — Привет. Девочка перестала плакать и открыла глаза. Они были фиолетовыми — как у Яры. — Твоя, — сказала Яра, и она улыбнулась — слабо, сквозь боль. — Наша, — сказал Азриэль, и он поцеловал её в лоб. Альфис зашивала разрез. Её руки дрожали — не от страха, от усталости. — Всё прошло хорошо, — сказала Альфис, и она вытерла пот со лба. — Она будет жить. Ториэль заплакала — от радости, от облегчения, от того, что всё закончилось. Азгор обнял её, и его огромные руки сомкнулись вокруг её плеч. — Внучка, — сказал Азгор, и он улыбнулся. Андайн подошла к кушетке, посмотрела на ребёнка — маленького, белого, с тёмными пятнышками, — и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Копия, — сказала Андайн, и она кивнула. — Хорошая. Она развернулась и вышла из комнаты. — Пойду, найду чипсы, — сказала Андайн из коридора. — Отметим. Ондин пошёл за ней, и его шаги затихли в глубине дома. А где-то на кушетке, в лужице света от хирургической лампы, лежала Яра, и на её груди спала маленькая девочка с рожками и кисточками на ушах. — Всё хорошо, — прошептала Яра, и она закрыла глаза. — Всё хорошо, — сказал Азриэль, и он сжал её лапу. Они не знали, что будет дальше. Но они знали, что будут вместе. И этого было достаточно. Это че получается, Яра теперь наша родственница? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная усмешка, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил о чём-то, что считал одновременно и важным, и немного нелепым. Он стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, и его красные волосы, распущенные после того, как он снял шлем, падали на лицо, закрывая левый глаз. Его доспехи были сняты и аккуратно сложены у входа в операционную, и он был в своей обычной серой футболке и чёрных спортивных штанах, босиком. В руке он держал кружку с зелёным чаем, которую Ториэль сунула ему, когда он вышел из комнаты, и он иногда отпивал маленький глоток, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Андайн сидела на полу в коридоре, прислонившись спиной к стене, и её красные волосы были растрёпаны после того, как она сняла шлем. Она была в своей чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, и её доспехи лежали рядом с ней, аккуратно сложенные. В руках она держала банку пива — холодную, с каплями конденсата на блестящей поверхности, — и иногда отпивала из неё, глядя в потолок. — Получается, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о чём-то очевидном. Она не повернулась к Ондину. Она смотрела в потолок на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве. — Азриэль — отец. Яра — мать. Значит, Яра — наша родственница. Невестка, если хочешь. Или сноха. Или... не знаю. Родственница. Ондин усмехнулся и отпил чай. — Странно, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Ещё несколько месяцев назад она была чужой. Мы боялись, что она умрёт. А теперь она — часть семьи. — Жизнь — странная штука, — сказала Андайн, и она пожала плечами. Она допила пиво, смяла банку и бросила её в мусорное ведро, стоящее у двери. Банка описала дугу и упала точно в цель. — А ребёнок, — сказал Ондин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он теперь кто? Племянница? Внучка? Двоюродная... не знаю. — Ребёнок, — сказала Андайн, и она поднялась на ноги. — Просто ребёнок. Которого мы будем защищать. Как и всех остальных. Она подошла к двери операционной и заглянула внутрь. Яра спала на кушетке, укрытая простынёй, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Её пушистый хвост лежал на краю кушетки неподвижно, и только иногда кончик его дёргался, как будто ей снилось что-то тревожное. Рядом с ней, в маленькой плетёной корзинке, которую Ториэль принесла из дома, спала Кияра — маленькая, белая, с тёмными пятнышками и двумя крошечными рожками на голове. Её уши с кисточками на концах время от времени подрагивали, и она иногда чмокала во сне, как будто пила молоко. Азриэль сидел на табурете рядом с кушеткой, держа Яру за лапу, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами были прикованы к дочери. Он не спал. Он боялся спать — боялся, что если закроет глаза, то всё исчезнет. — Ты как? — спросила Андайн, и её голос был мягче, чем обычно. Азриэль поднял голову. Его лицо было бледным — даже сквозь белую шерсть было видно, как кровь отхлынула от щёк, — и его глаза были красными, опухшими. — Нормально, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Просто... устал. — Отдыхай, — сказала Андайн, и она кивнула на свободный стул в углу. — Мы присмотрим. — Не могу, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Не могу. Андайн не спорила. Она подошла к нему, положила руку на плечо — синюю, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, — и сжала. — Хороший отец, — сказала Андайн, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они видят что-то правильное. Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В коридоре Ондин всё ещё стоял, прислонившись к стене, и допивал свой чай. — Ну что? — спросил Ондин, и он поднял бровь. — Нормально, — сказала Андайн, и она села на пол, прислонившись к стене рядом с ним. — Все живы. Все здоровы. Ребёнок кричит. Значит, всё хорошо. — Хорошо, — сказал Ондин, и он кивнул. Они сидели в коридоре, в полумраке, и часы на стене тикали, и где-то в доме Ториэль переставляла кастрюли. — А знаешь, — сказал Ондин, и его голос был задумчивым, — я рад, что она родила. Несмотря на всё. Несмотря на риск. — Я тоже, — сказала Андайн, и она кивнула. — Почему? — спросил Ондин. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Потому что жизнь продолжается, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Даже когда кажется, что всё кончено. Ондин смотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Мудро, — сказал Ондин, и он отпил чай. — Не мудро, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Просто... так. Они замолчали. А где-то в операционной, на кушетке, Яра открыла глаза и посмотрела на Азриэля. — Кияра, — сказала Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Кияра, — повторил Азриэль, и он сжал её лапу. — Хорошее имя, — сказала Яра, и она улыбнулась. — Хорошее, — сказал Азриэль, и он поцеловал её в лоб. Они смотрели на ребёнка, который спал в корзинке, и их сердца бились в такт. — Ты будешь хорошей мамой, — сказал Азриэль. — А ты — хорошим папой, — сказала Яра. Они не знали, что будет дальше. Но они знали, что будут вместе. И этого было достаточно. — Я бабушка, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась, что если скажет громче, то это окажется неправдой, сном, который исчезнет с первыми лучами солнца. Она стояла в дверях операционной, прислонившись плечом к косяку, и её руки — в муке, в тесте, которое она месила, когда услышала крик, — дрожали. Её фиолетовое платье было перепачкано мукой, и на левой щеке блестело мучное пятно, которого она не замечала. Её красные глаза с длинными ресницами смотрели на маленькую корзинку, где спала Кияра, и в них стояли слёзы — не те, которые плачут от горя, а те, которые плачут от счастья, от облегчения, от того, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что всё кончено. Ториэль вошла в комнату медленно, боясь споткнуться, боясь упасть, боясь разбудить ребёнка. Её козлиные копытца — тёмные, блестящие — ступали по деревянному полу бесшумно, как у кошки, которая крадётся к добыче. Она подошла к корзинке, наклонилась и заглянула внутрь. Кияра спала. Её маленькое личико — белое, с тёмными пятнышками на щеках и лбу — было спокойным, почти безмятежным. Её уши с крошечными кисточками на концах время от времени подрагивали, и она иногда чмокала во сне, как будто пила молоко. Её маленькие рожки — два крошечных бугорка, покрытые нежной белой шерстью — едва виднелись из-под одеяла. Ториэль протянула руку и осторожно, кончиками пальцев, погладила её по голове. — Бабушка, — прошептала Ториэль, и её голос сорвался. — Я бабушка. Слёзы потекли по её щекам, и она не вытирала их. Они падали на одеяло, на пол, на её руки, которые дрожали. Азгор подошёл к ней сзади и обнял её. Его огромные руки — с тремя толстыми пальцами, с тёмными когтями — сомкнулись вокруг её плеч, и он прижал её к себе. — Бабушка, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. — А я дедушка. Он улыбнулся, и в его красных глазах с длинными ресницами зажглись те самые искорки, которые появлялись у него только тогда, когда он был по-настоящему счастлив. Ториэль повернулась к нему и уткнулась лицом в его грудь. — Мы дедушка и бабушка, — сказала Ториэль, и её голос был приглушённым, почти неслышным. — У нас внучка. — Да, — сказал Азгор, и он поцеловал её в макушку. — У нас внучка. Альфис, которая всё ещё стояла у стола, собирая инструменты, подняла голову и посмотрела на них. Её лицо было усталым, почти измождённым, но в её жёлтых рептильих глазах с узкими вертикальными зрачками горела та самая тихая, спокойная радость, которая появляется у людей, когда они видят, что их работа принесла плоды. — Поздравляю, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Вы отличные бабушка и дедушка. Она сняла перчатки и бросила их в ведро для мусора. — Спасибо, — сказала Ториэль, и она повернулась к Альфис. — Спасибо, что спасли её. — Не за что, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Это моя работа. Она подошла к корзинке и посмотрела на Кияру. — Красивая, — сказала Альфис, и она кивнула. — Вся в родителей. — В папу, — сказала Ториэль, и она провела пальцем по щеке малышки. — И в маму. И в нас. — В нас, — сказал Азгор, и он обнял их обеих — Ториэль и Альфис. Они стояли втроём у корзинки, и их тени — длинные, чёрные — падали на стену, на пол, на одеяло, на котором спала Кияра. В дверях появилась Андайн. Она стояла, скрестив руки на груди, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Бабушка, — сказала Андайн, и в её голосе появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Ты теперь бабушка. — Да, — сказала Ториэль, и она улыбнулась сквозь слёзы. — Я бабушка. — Не старая, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Просто бабушка. Она подошла к корзинке и посмотрела на Кияру. — Красивая, — сказала Андайн, и она кивнула. — Копия. — Кого? — спросил Ондин, который стоял в дверях рядом с ней. — Не знаю, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Всех. Она отвернулась и вышла из комнаты. — Пойду, найду чипсы, — сказала Андайн из коридора. — Надо отметить. Ондин пошёл за ней, и его шаги затихли в глубине дома. Азриэль сидел на табурете, держа Яру за лапу, и смотрел на Ториэль, на Азгора, на Альфис, на всех, кто стоял вокруг. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами были красными, опухшими, и он не вытирал слёз. — Ты бабушка, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Ториэль, и она подошла к нему, обняла. — Я бабушка. Она поцеловала его в лоб, и её губы — тёплые, мягкие — прижались к его пластырю, который всё ещё держался на его маленьких рожках. — А ты папа, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Мой сын — папа. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Я папа. Он посмотрел на Яру, на её усталое, бледное лицо, на её фиолетовые глаза, которые были открыты и смотрели на него с любовью. — И ты мама, — сказал Азриэль, и он сжал её лапу. — Ты мама. — Да, — сказала Яра, и она улыбнулась. — Я мама. Они смотрели на Кияру, которая спала в корзинке, и их сердца бились в такт. — Всё хорошо, — сказала Яра. — Всё хорошо, — сказал Азриэль. Они не знали, что будет дальше. Но они знали, что будут вместе. И этого было достаточно. Как вдруг в дверь постучали. Звук был громким, резким, с такой силой, что деревянные половицы на крыльце задрожали, а петли жалобно скрипнули, как будто дом пытался предупредить тех, кто был внутри: «Осторожно, опасность». Стук разнёсся по коридору, по лестнице, по всем комнатам, заставляя стены содрогаться, а стёкла в окнах — мелко дребезжать. Андайн сидела в кресле у камина, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — медленно покачивался в воздухе, как маятник, отсчитывающий секунды до того, как она соизволит встать. В руках она держала банку пива — холодную, с каплями конденсата на блестящей поверхности, — и иногда отпивала из неё, глядя на огонь, который лизал чёрные, обуглившиеся поленья. Её доспехи были сняты и аккуратно сложены у камина, и она была в своей привычной чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и в свете огня они казались почти чёрными, как кровь, которая успела засохнуть. — Кого там ещё принесло? — проворчала Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда её отрывали от отдыха. Она поставила банку на стол — старый, массивный, из толстых досок, покрытых царапинами и пятнами от кружек, — и встала. Её босые ступни бесшумно ступили на ковёр, и она прошла к двери, не торопясь, как будто у неё было всё время мира. Она открыла дверь. На крыльце стоял отец Яры. Его звали Всемил, и он был огромным — даже больше, чем Азгор, хотя Азгор был королём монстров и привык, что его боятся. Всемил был рысью, как и его дочь, но в нём не было той грации, той гибкости, которая была у Яры. Он был грубым, тяжёлым, сбитым, как скала, которую не сдвинуть ни ветром, ни временем. Его тёмно-коричневая шерсть с чёрными полосами на спине и боках была густой, жёсткой, и она топорщилась на загривке, как у разъярённого зверя. Его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками, как у всех рысей, смотрели на Андайн с той холодной, тяжёлой ненавистью, которая появляется у родителей, когда они понимают, что их дети выросли и больше не слушаются. Он был один. Без жены. Без свиты. Без оружия. Только его огромные лапы с длинными, острыми когтями, которые он сжимал в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Здравствуй, — сказал Всемил, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Я пришёл за дочерью. Он не поздоровался. Не спросил, как дела. Не извинился за то, что случилось в прошлый раз. Он просто сказал то, зачем пришёл, и его слова повисли в воздухе, как приговор. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появлялась у неё только тогда, когда она собиралась убивать. Она не отступила. Она не пригласила его войти. Она стояла в дверях, загораживая проход, и её тень — длинная, чёрная — падала на крыльцо, на его лицо, на его руки. — Твоя дочь, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о чём-то очевидном, — сейчас спит. Она только что родила. Она слаба. Она не может идти. — Я заберу её, — сказал Всемил, и его голос стал громче, почти криком. — Она моя дочь. Она должна быть дома. — Дома? — переспросила Андайн, и в её голосе появилась усмешка. — Где это? Там, где ты хотел убить отца её ребёнка? Там, где ты кричал на неё и оскорблял? Там, где она плакала? Всемил замолчал. Его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками сузились, и его кулаки сжались ещё сильнее. — Ты не имеешь права, — сказал Всемил, и его голос дрогнул. — Ты — чужая. Ты — монстр. Ты не знаешь, что такое семья. — Знаю, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Моя семья — там. Внутри. И твоя дочь — теперь часть моей семьи. И её дочь — тоже. И если ты думаешь, что я позволю тебе забрать её, чтобы ты снова кричал на неё и унижал, — ты ошибаешься. Она сделала шаг вперёд, и Всемил инстинктивно отступил. — Уходи, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. — Пока я не позвала остальных. Всемил смотрел на неё долгим взглядом. Его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками бегали по её лицу, по её рукам, по её ногам, и он видел, что она не шутит. — Ты пожалеешь, — сказал Всемил, и он развернулся. — Возможно, — сказала Андайн, и она не двинулась с места. — Но не сегодня. Всемил ушёл в лес, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Его шаги — тяжёлые, злые — затихли в глубине тайги. Андайн стояла на крыльце, смотрела ему вслед, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Придурок, — сказала Андайн, и она закрыла дверь. Она вернулась в гостиную, села в кресло, взяла банку с пивом и отпила большой глоток. — Кто там был? — спросил Азгор, сидевший у камина. — Отец Яры, — сказала Андайн, и она не стала уточнять. — И что хотел? — спросил Азгор, и его голос был низким, тёплым. — Забрать её, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Я сказала, что она спит. — И что он? — спросил Ондин, стоявший у окна. — Ушёл, — сказала Андайн, и она отпила пиво. — Наверное, вернётся. — Пусть возвращается, — сказала Андайн, и она посмотрела на огонь. — Мы готовы. Она не знала, будет ли война. Но она знала, что будет защищать своих. И этого было достаточно. На следующее утро Альфис всё ещё сидела за столом, занимаясь Порталом в мультивселенную. Лаборатория, залитая бледным, ещё не набравшим силу светом утреннего солнца, выглядела такой же, какой была вчера — заваленной чертежами и книгами, с мигающими огоньками на панели устройства и запахом озона, который разъедал нос. На столе стояла кружка с остывшим чаем, и на её поверхности уже образовалась тонкая, молочная плёнка. Альфис не пила его. Она вообще не помнила, когда наливала его в последний раз. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что руки были заняты. Она что-то писала в блокноте — какие-то формулы, цифры, символы, которые были понятны только ей, — и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — двигались быстро, почти лихорадочно. — Ещё работаешь? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и его красные волосы, распущенные после сна, падали на плечи, закрывая левый глаз. На нём была его серая футболка и чёрные спортивные штаны, босиком, и в руке он держал кружку с зелёным чаем — свежим, горячим, который Ториэль заварила только что. Он отпил маленький глоток, и пар клубами поднялся к потолку, смешиваясь с запахом озона. — Работаю, — сказала Альфис, и её голос был рассеянным, как у человека, который думает о своём и не слышит окружающих. Она не подняла головы. Она продолжала писать, и её рука — жёлтая, с тремя обычными пальцами и одним большим — двигалась по бумаге, оставляя за собой цепочки непонятных знаков. Ондин вошёл в комнату. Он подошёл к столу, поставил кружку рядом с её локтем и заглянул в чертежи. Они были сложными, запутанными, с множеством пересекающихся линий и символов, которые он не понимал. Но он не спрашивал. Он просто стоял и смотрел. — Так давай я тебе помогу, — сказал Ондин, и его голос был мягким, почти нежным. — Вместе мы быстрее сделаем. Альфис подняла голову. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на него поверх очков, и в этом взгляде было что-то — не удивление, не радость, а скорее та тихая, почти незаметная растерянность, которая появляется у людей, когда им предлагают помощь, а они не знают, как её принять. — Я не знаю... — сказала Альфис, и её голос дрогнул. — Давай! — сказал Ондин, и он сел на стул рядом с ней. — Говори, что делать. Альфис смотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула. — Ладно, — сказала Альфис, и она отодвинула стопку бумаг, освобождая место на столе. — Сначала нужно стабилизировать пространственные координаты. Видишь вот эти показатели? Она показала на экран планшета, где бегали какие-то цифры. — Они прыгают. Не могут зафиксироваться. Мне нужно, чтобы ты добавил своей магии — немного, совсем чуть-чуть — и попробовал их выровнять. Ондин кивнул и протянул руку к устройству. Его пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — легли на металлическую панель, и он закрыл глаза. Его магия — голубоватая, светящаяся — потекла из его рук в устройство, как вода, которая течёт по руслу. Она была мягкой, почти невесомой, и она вливалась в механизмы, огибая детали и проводя, находя те места, где было нужно. Цифры на экране перестали прыгать. Они выровнялись, замерли, и Альфис выдохнула. — Отлично, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь смотри. Вот здесь у нас проблема с синхронизацией частот. Видишь, как линии расходятся? Она показала на график, где две линии — красная и синяя — шли параллельно, но не совпадали. — Нужно, чтобы они слились в одну. Тогда портал откроется. — А если не сольются? — спросил Ондин, и он открыл глаза. — Тогда мы попадём не туда, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Или не попадём вообще. Или попадём, но не сможем вернуться. Ондин кивнул. — Понятно, — сказал Ондин, и он снова закрыл глаза. Он добавил ещё магии. На этот раз больше — не каплю, а целую струю, которая вливалась в устройство, заставляя его гудеть громче, настойчивее. Огоньки на панели замигали быстрее, и красная и синяя линии на графике начали сближаться. — Ещё немного, — прошептала Альфис, и её голос дрожал. — Ещё чуть-чуть... Ондин напрягся. Его магия текла из него, и он чувствовал, как она уходит, как тает, как растворяется в механизмах. Но он не останавливался. Он знал, что если остановится сейчас, то всё придётся начинать заново. Линии слились. Зелёная вспышка ослепила их на секунду, и Альфис зажмурилась. Когда она открыла глаза, на экране планшета горела надпись: «СИНХРОНИЗАЦИЯ УСПЕШНА. ПОРТАЛ СТАБИЛЕН». — Получилось, — сказала Альфис, и её голос был чужим, не своим. — Получилось! Она повернулась к Ондину, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками сияли. — Спасибо, — сказала Альфис, и она сжала его лапу. — Не за что, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Он убрал руку с устройства и откинулся на спинку стула. — Что дальше? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Дальше, — сказала Альфис, и она взяла в руки ручку, — нужно настроить приёмник. Чтобы мы могли не только отправляться в мультики, но и возвращаться обратно. — И забирать героев, — добавил Ондин. — И забирать героев, — повторила Альфис, и она кивнула. Она начала писать. Её рука двигалась быстро, почти лихорадочно, и Ондин смотрел на неё, на её фиолетовый хвост, который медленно покачивался из стороны в сторону, на её очки, которые снова съехали, на её лицо — усталое, но счастливое. — Ты молодец, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы молодцы, — сказала Альфис, и она подняла голову. Они улыбнулись друг другу. — Месяца два, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Может, меньше. — Может, меньше, — сказала Альфис, и она снова опустила голову. Ондин встал, подошёл к окну и посмотрел на тайгу. — Я верю в тебя, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. — Я знаю, — сказала Альфис, и она не подняла головы. Ондин вышел из лаборатории, закрыв за собой дверь. Альфис осталась одна. Она сидела за столом, сжимая ручку в руке, и смотрела на чертежи. — Месяца два, — сказала Альфис, и её голос утонул в тишине. Она не знала, что будет через два месяца. Но она знала, что будет работать. И этого было достаточно.