Монстры в Русской Тайге

Прошло два месяца. Два месяца работы, споров, бессонных ночей и бесконечных чашек мятного чая, который Ондин приносил Альфис каждые два часа, даже когда она не просила. Два месяца, за которые устройство, стоявшее в центре лаборатории, обросло новыми деталями — блестящими пластинами, мигающими огоньками и тонкими, почти невидимыми нитями магии, которые тянулись к нему от Альфис, от Ондина, от всех, кто хотя бы раз коснулся его рукой. Два месяца, за которые тайга за окном успела сменить свой золотисто-багряный наряд на белый, пушистый, искрящийся на солнце, как миллиарды маленьких бриллиантов. Теперь они наконец-то закончили работу над машиной. Не просто закончили — они были уверены на все сто процентов, что она заработает. Альфис провела последнюю проверку сама. Она сидела за столом, заваленным чертежами, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками бегали по экрану планшета, где бежали строчки данных. Она проверяла каждый параметр, каждую цифру, каждый символ, который был понятен только ей. Её фиолетовый хвост замер, не качаясь, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. Ондин стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и его красные волосы, распущенные после душа, падали на плечи, закрывая левый глаз. Он не мешал. Он просто ждал. — Всё, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Готово. Можем тестировать. Она подняла голову и посмотрела на Ондина. В её глазах — жёлтых, с узкими вертикальными зрачками — горел тот самый огонь, который появлялся у неё только тогда, когда она была уверена в том, что делает. — Уверена? — спросил Ондин, и его голос был мягким, почти нежным. — Уверена, — сказала Альфис, и она кивнула. — На сто процентов. Они пошли к остальным. В гостиной, где горел камин и пахло хвоей и свежеиспечёнными пирогами, уже собрались почти все. Андайн сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — медленно покачивался в воздухе, как маятник. Она листала какой-то журнал, который принесла Ториэль из города, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком бегал по страницам. Азгор сидел у камина, положив руки на колени, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете огня. Ториэль стояла у стола, вытирая руки о передник, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на дверь, откуда должны были появиться Альфис и Ондин. Санс сидел в кресле, укрывшись пледом, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Папирус стоял у окна, расправив плечи, и его костяная челюсть была сжата — он волновался. Рэй сидел на подоконнике, его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи тускло блестела в свете лампы. Азриэль сидел рядом с ним, и на голове у него, в маленькой корзинке, которую Ториэль сплела из ивовых прутьев, спала Кияра — маленькая, белая, с тёмными пятнышками и двумя крошечными рожками на голове. Её уши с кисточками на концах время от времени подрагивали, и она иногда чмокала во сне, как будто пила молоко. Яра сидела рядом, положив голову на плечо Азриэля, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на дверь. Она была уставшей, но счастливой — материнство делало её мягче, спокойнее. Альфис и Ондин вошли в комнату. Альфис шла впереди, её белый лабораторный халат был накинут поверх фиолетовой водолазки, и очки сидели криво — левая дужка выше правой. Она не поправляла их. В руках она держала планшет, на экране которого горела надпись: «СИНХРОНИЗАЦИЯ УСПЕШНА. ПОРТАЛ СТАБИЛЕН». — Мы сделали это, — сказала Альфис, и её голос был громким, почти торжественным. — Что? — спросила Андайн, и она отложила журнал. — Не верю. Нельзя же попасть в мультики. Андайн встала с кресла, и её доспехи — которые она надела утром для патруля — лязгнули. Она подошла к Альфис, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на планшет с недоверием. — Можно, — сказала Альфис, и она кивнула. — И сейчас попадём. Альфис подошла к устройству, которое стояло в углу гостиной, где они оставили его на время проверки. Устройство было небольшим, размером с большую книгу, и состояло из множества металлических пластин, проводов и мигающих огоньков. В центре устройства было круглое отверстие, из которого время от времени вырывались голубоватые искры. — И куда отправимся? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким. — В один из популярных мультфильмов Диснея, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — В «Короля Льва». — Чего? — переспросила Андайн, и её голос стал выше. — Я не смотрела это. Она скрестила руки на груди и нахмурилась. — И я, — сказал Ондин, и он подошёл к Андайн. — В нашем детстве телевизоров не было. — Ну... я смотрела недавно, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — Альфис посмотрела на Папируса, который стоял у окна. — Че за Король Лев? — спросил Папирус, и его голос был громким, почти крикливым. — Я кроме выпусков Меттатона ничего не смотрел! — Это мультик такой, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Про Африку и саванну. Я наслышан о нём. — А давайте туда все отправимся? — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она обвела всех взглядом — Андайн, Ондина, Санса, Папируса, Азгора, Ториэль, Рэя, Азриэля, Яру. И в её глазах было что-то — не гордость, не вызов, а скорее та самая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они знают, что правы. — Ну, го, — сказала Андайн, и она кивнула. Все согласились. Не хором, не дружно, а по очереди — кто кивнул, кто махнул рукой, кто просто промычал что-то нечленораздельное. Но все согласились. Они стали собирать вещи. Санс первым подошёл к креслу, где лежал его рюкзак — старый, потрёпанный, с выцветшими нашивками и пятнами от кетчупа на боках. Он открыл его и начал складывать вещи. Сначала — куртку. Она была синей, тёплой, на подкладке из овечьей шерсти, и он надевал её только в самые холодные дни. Потом — шапку. Вязаную, с помпоном, которую Ториэль связала ему на прошлое Рождество. — Зачем ты это берёшь? — спросила Альфис, и она наклонила голову набок. — Вдруг холодно там, — сказал Санс, и его голос был ровным, спокойным. Он не уточнил, где именно — в саванне, где днём температура поднимается до сорока градусов, а ночью падает до пятнадцати. Он просто знал, что куртка и шапка ему пригодятся. Все собирали вещи. Папирус взял свой надувной круг — оранжевый, в форме кости, с надписью «COOL DUDE» по бокам — и сунул его в рюкзак. Он не знал, зачем он ему в саванне, где нет воды, но он взял. Азгор взял свою книгу — ту самую, в кожаном переплёте, которую он читал уже второй месяц, — и сунул её за пазуху. Ториэль взяла несколько пирогов, завернутых в ткань, и маленькую баночку с травяным чаем. Андайн взяла только копьё. И запасной кетчуп для Санса. — А можно с вами? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял у окна, прижавшись спиной к стене, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи топорщилась на загривке. — Ага, — сказал Санс, и он кивнул. — А мы? — спросил Азриэль, и он показал на Яру и на Кияру, которая спала на его голове. Кияра была немного повзрослевшей за эти два месяца — её шерсть стала гуще, а рожки — чуть длиннее. Она спала в корзинке, укрытая одеялом, и её маленькое личико было спокойным, почти безмятежным. — Ладно, — сказала Андайн, и она махнула рукой. — Все идут. — Стоп, — сказал Ондин, и он поднял руку. — А зачем вещи? Мы в саванну, а там нет отелей и прочего. Одни прайды там. — Будем на полу спать, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — Или на земле. — Вы как хотите, — сказала Андайн, и она взяла копьё. — А я с Ондином в воде буду жить и спать. Мы рыбы. Нам вода нужна. — Да, — сказал Ондин, и он кивнул. — В воде. Они стояли у устройства, и Альфис проверяла последние настройки. — Готовы? — спросила Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Готовы, — сказала Андайн, и она сжала копьё. Альфис нажала на кнопку. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Он ударил в потолок, и деревянные балки, на секунду осветившись, заскрипели. — Заходите, — сказала Альфис, и она шагнула вперёд. Она исчезла в луче света, и её фигура растворилась, как утренний туман. Ондин пошёл за ней. Потом Андайн. Потом Санс, Папирус, Азгор, Ториэль, Рэй, Азриэль с Ярой и Киярой на руках. — Всё будет хорошо, — сказал Азриэль, и он сжал лапу Яры. — Всё будет хорошо, — сказала Яра, и она улыбнулась. Они шагнули в свет. Тьма сомкнулась за ними, и они исчезли. А где-то в саванне, в Землях Прайда, где солнце палило нещадно, а трава была жёлтой и сухой, их уже ждали. Телепорт выбросил их на песок. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как патока, из которой не выбраться. Потом появился звук — ветер, который выл, как голодный зверь, и где-то далеко кричали птицы. Потом запах — сухой, горький, пахнущий пылью и нагретой землёй. Потом свет — ослепительный, жёлтый, который ударил в глаза, заставив их зажмуриться. Они упали на песок. Кто-то на спину, кто-то на живот, кто-то на колени. Тела их — тяжёлые, непривычные после телепортации — вдавились в горячую, сыпучую поверхность, и песок, мелкий и колючий, забился в шерсть, в доспехи, в складки одежды. Андайн приземлилась на одно колено, и её доспехи лязгнули — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника. Её красные волосы рассыпались по плечам, и она тряхнула головой, отбрасывая их с лица. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная настороженность, которая появлялась у неё только тогда, когда она была в незнакомом месте. — Бля, — сказала Андайн, и она сплюнула песок. Санс упал на спину, раскинув руки в стороны, и его костяные пальцы впились в песок, как будто он пытался удержаться за землю, которая ускользала из-под него. Его розовые тапочки — один на ноге, второй отлетел в сторону — валялись на песке, и он не стал их искать. — Неплохо, — сказал Санс, и его голос был ровным, спокойным. — Мягко приземлились. Папирус упал на живот, и его костяные локти врезались в песок. Он поднял голову, и его глазницы — две чёрные, бездонные дыры — смотрели на бескрайнюю саванну, которая раскинулась перед ними. — ГДЕ ЭТО МЫ? — закричал Папирус, и его голос разнёсся над равниной, пугая птиц и мелких зверьков, которые прятались в высокой, жёлтой траве. Азгор помог Ториэль подняться, и её фиолетовое платье было перепачкано песком. Она отряхнулась и посмотрела вокруг. Её красные глаза с длинными ресницами расширились. — Мы... мы в Африке? — спросила Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — В мультике, — сказала Альфис, и она встала, отряхивая свой белый лабораторный халат. — Мы в мультике. Место, куда они попали, было не просто саванной. Это были Земли Прайда — бескрайняя африканская равнина, которая простиралась до самого горизонта, где небо, ярко-синее, без единого облачка, сливалось с землёй в дрожащей, горячей дымке . Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Где-то вдалеке виднелись одинокие акации с раскидистыми кронами, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки. Птицы пели — не так, как в тайге, а по-другому, резко, пронзительно, и их крики смешивались с шумом ветра и далёким рёвом, который, казалось, доносился отовсюду сразу. Воздух был горячим, сухим, и он обжигал ноздри, когда они вдыхали. Вдали возвышалась гора. Она была огромной, тёмной, с двумя вершинами, которые терялись в облаках, и её склоны — крутые, отвесные — были покрыты камнями и редкими кустами. Это была Скала Прайда — то самое место, где короли львов правили своими землями, где рождались наследники и где начинались великие истории . Они стали бродить по Саванне. Песок хрустел под ногами, и каждый шаг поднимал маленькие облачка пыли, которые тут же развеивал ветер. Андайн шла впереди, её красные сапоги тяжело ступали по земле, и её тень — длинная, чёрная — тянулась за ней, как плащ. Она не оглядывалась. Она всматривалась в горизонт, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. Ондин шёл рядом с ней, и его красные волосы, распущенные, развевались на ветру, как языки пламени. Он иногда оглядывался, проверяя, все ли идут. Азриэль нёс Кияру на руках. Она проснулась и смотрела на мир широко открытыми фиолетовыми глазами — такими же, как у Яры. Её маленькие рожки — два крошечных бугорка, покрытые нежной белой шерстью — блестели на солнце, и она иногда тянула ручки к траве, к небу, к птицам, которые пролетали над ними. — Я в этой саванне не был, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он шёл позади всех, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела на солнце. Он был львом, но не таким, как те, кто жил здесь. Он был другим — маленьким, домашним, непривычным к этой дикой, первозданной красоте. — Врешь, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Ты из Африки. Твоя саванна где-то рядом. — Моя саванна далеко, — сказал Рэй, и он покачал головой. — Там другие запахи. Другие звуки. Другие звери. Они стали гулять. Трава шелестела под ногами, и где-то вдалеке пробежало стадо антилоп — маленьких, стройных, с длинными рогами. Они мелькнули между деревьями и исчезли, как мираж. — И где мы? — спросил Ондин, и он остановился. Он посмотрел на Альфис, и в его жёлтых глазах с чёрными вертикальными зрачками было любопытство. — В мультике, — ответила Альфис, и она поправила очки. — В «Короле Льве». — Да мы поняли уже, — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким. — В каком именно месте? — В Землях Прайда, — сказала Альфис, и она показала рукой на горизонт, туда, где возвышалась скала. — Вон там — Скала Прайда. Там живёт король. — Король? — переспросил Папирус, и его голос стал громче. — А КТО ТАМ КОРОЛЬ? — Симба, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Или Муфаса. Или Шрам. Смотря в какой момент мы попали. — А когда мы попали? — спросил Азгор, и его голос был низким, тёплым. — Не знаю, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — Но скоро узнаем. — Я пойду прогуляюсь одна, — сказала Андайн, и она сделала шаг в сторону. Её красные сапоги ступили на песок, и она пошла в другую сторону, туда, где виднелись скалы и где солнце светило ярче. — Стой! — закричал Ондин, и он бросился за ней. — Мы не должны разделяться! — Я найду вас, — сказала Андайн, и она не остановилась. — Я всегда нахожу. Она пошла в неизвестном направлении. Ондин смотрел ей вслед, и его красные волосы развевались на ветру. — Она найдёт, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Знаю, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Но всё равно страшно. Они пошли дальше — в другую сторону, туда, где трава была выше, где деревья росли чаще. Андайн шла одна. Песок хрустел под её ногами, и ветер дул в лицо, горячий, сухой. Она смотрела на скалы, которые приближались с каждым шагом, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. Она пришла к какой-то горе. Она была огромной, тёмной, с двумя вершинами, которые терялись в облаках. Склоны её были крутыми, отвесными, и на них почти ничего не росло — только редкие кусты и камни, которые осыпались вниз при малейшем прикосновении. Это была не Скала Прайда. Это была Гора с двумя вершинами — место, которое служило ориентиром на пути к Древу Жизни . Она стояла на границе Земель Прайда, там, где заканчивались владения Симбы и начинались Чужеземья . Андайн остановилась у подножия горы. Она подняла голову и посмотрела на вершины, которые терялись в облаках. — Красиво, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она постояла ещё немного, потом развернулась и пошла обратно. — Надо найти остальных, — сказала Андайн, и она ускорила шаг. Она не знала, куда идти. Но она знала, что найдёт. И этого было достаточно. — Эй... Ты кто? Голос сзади был тонким, детским, с той неуверенной ноткой, которая появляется у маленьких зверят, когда они видят что-то незнакомое и не знают, бояться этого или интересоваться. Он раздался неожиданно — так неожиданно, что Андайн, которая привыкла слышать шаги за версту, вздрогнула. Андайн повернула голову. Песок хрустнул под её красными сапогами, и её доспехи лязгнули — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника. Её красные волосы, растрёпанные ветром, упали на лицо, и она не убрала их. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная готовность к бою, которая появлялась у неё всегда, когда она была в незнакомом месте. Там стоял маленький львёнок. Он был маленьким — таким маленьким, что его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом казалась ещё светлее на фоне жёлтой, выжженной солнцем травы. Его грива ещё не начала расти, и его морда — с большими, оранжевыми глазами, которые смотрели на мир с той детской, беззаботной уверенностью, которая бывает у тех, кто ещё не знает, что такое боль — была обращена к Андайн. Его уши — большие, чёрные с обратной стороны — торчали в разные стороны, и он иногда шевелил ими, как делают все котята, когда прислушиваются. Это был маленький Симба. Он выглядел точь-в-точь таким, каким его рисовали на старых, потрёпанных постерах, которые Альфис когда-то привезла из человеческого мира. Его шерсть была мягкой, пушистой, и на солнце она отливала золотом — тем самым золотом, которое обещает, что однажды этот маленький, неуклюжий львёнок станет королём . Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и он иногда постукивал им по земле, как будто выбивал дробь. На его морде застыло выражение — не страх, не любопытство, а скорее та детская, наивная смелость, которая появляется у малышей, когда они видят что-то новое и хотят это изучить. Он сделал шаг вперёд, и его маленькие лапки — с розовыми подушечками, которые ещё не успели огрубеть от ходьбы по горячему песку — ступили на землю. — Ты кто? — спросил Симба, и его голос был звонким, как колокольчик. — Я тебя раньше не видел. Ты из другого прайда? Ты рыба? Рыбы не живут в саванне. Рыбы живут в воде. Он наклонил голову набок, и его уши — чёрные, с обратной стороны — прижались к голове, как будто он пытался понять что-то очень сложное. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная растерянность, которая появлялась у неё только тогда, когда она не знала, что делать. Она встала. Её доспехи лязгнули, и она выпрямилась во весь рост — сто девяносто два сантиметра синей, чешуйчатой, мускулистой силы. Её тень — длинная, чёрная — упала на маленького львёнка, накрыв его целиком. В её руках появилось копьё. Оно возникло из воздуха — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел на солнце, как маленькая, далёкая звезда. Оно было длинным — почти с её рост, — и она держала его легко, как игрушку, хотя весило оно, наверное, столько же, сколько сам Симба. Маленький львёнок замер. Его оранжевые глаза расширились, и он сделал шаг назад. Его хвост перестал дёргаться и прижался к ноге. — Эй, — сказал Симба, и его голос дрожал. — Зачем тебе копьё? Я ничего плохого не сделал. Я просто спросил. — СТОЯТЬ! — рявкнула Андайн, и её голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. Её голос был хриплым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она отдавала приказы. Он был таким громким, таким резким, что Симба подпрыгнул на месте, и его маленькие лапки оторвались от земли на несколько сантиметров. Он не убежал. Он замер, как кролик перед удавом, и его оранжевые глаза были широко открыты. — Ты... — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты злая? Андайн смотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалось что-то — не злость, не страх, а скорее та странная, почти материнская усталость, которая появляется у неё только тогда, когда она понимает, что перед ней ребёнок. Она опустила копьё. Наконечник упёрся в песок, и копьё замерло. — Не подходи, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Не подходи близко. — Почему? — спросил Симба, и он сделал шаг в сторону, обходя Андайн по дуге. — Ты не похожа на тех, кого я видел раньше. У тебя чешуя. И копьё. Ты воин? — Капитан, — сказала Андайн, и она не убрала копьё. — Капитан Королевской стражи. Симба наклонил голову набок. — А что такое Королевская стража? — спросил Симба, и в его голосе появилось любопытство. — У нас есть стража. Нас охраняют львы. Мой папа — король. — Знаю, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Откуда? — спросил Симба, и его глаза расширились. — Догадалась, — сказала Андайн, и она не стала уточнять. Она развернулась и пошла прочь. Её красные сапоги тяжело ступали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. — Стой! — закричал Симба, и он побежал за ней. — Ты куда? Ты не ответила на мой вопрос! Ты из другого прайда? Ты рыба? Почему у тебя копьё? Андайн не останавливалась. — Потому что, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла по саванне, и маленький львёнок бежал за ней, и его маленькие лапки поднимали облачка пыли, которые тут же развеивал ветер. — Подожди! — крикнул Симба, и он запыхался. — Ты хотела меня напугать? У тебя получилось. Ты страшная. Но мне всё равно интересно. Андайн остановилась. Она повернулась к нему, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Иди домой, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Там, где твой отец. И не подходи к незнакомцам с копьями. — Но ты интересная, — сказал Симба, и он сел на песок. — Я хочу узнать, кто ты. — Капитан Королевской стражи, — повторила Андайн, и она развернулась. Она пошла прочь, и Симба смотрел ей вслед. — Странная, — сказал Симба, и он покачал головой. Он встал, отряхнул шерсть от песка и побежал обратно к Скале Прайда. — Папа! — крикнул Симба, и его голос разнёсся по саванне. — Папа, я видел рыбу с копьём! Андайн шла по саванне одна. Ветер дул в лицо, горячий, сухой, и её красные волосы развевались за спиной, как знамя. — Дети, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они вспоминают что-то хорошее. — Все одинаковые, — сказала Андайн, и она ускорила шаг. Она шла к остальным. Туда, где её ждали. Там, за горизонтом. Симба бежал по жёлтой, выжженной солнцем траве так быстро, как только могли нести его маленькие лапки. Песок взлетал из-под копыт — он не копыт, из-под лап, и оседал на его золотистой шерсти, делая её тусклой, пыльной. Ветер свистел в ушах, и он не слышал ничего, кроме собственного дыхания — частого, прерывистого, и ударов сердца, которое колотилось где-то в горле. Он вбежал на Скалу Прайда и остановился, тяжело дыша. Скала Прайда возвышалась над саванной, как огромный каменный корабль, застывший в вечном плавании. Её склоны были крутыми, отвесными, и только узкие тропинки, вытоптанные тысячами лап, вели на вершину, где находилась смотровая площадка — место, откуда короли львов обозревали свои владения. Отсюда были видны бескрайние равнины, где паслись антилопы и зебры, и далёкие синие горы на горизонте, и река, которая блестела на солнце, как расплавленное серебро. Муфаса сидел на вершине Скалы, положив свои огромные лапы на край уступа, и смотрел на саванну. Его золотистая грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки, которые он не замечал. Его глаза — оранжевые, глубокие, с вертикальными кошачьими зрачками — были спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они думают о будущем. Рядом с ним, чуть позади, стояла Сараби. Она была стройной, грациозной, с золотисто-коричневой шерстью, которая блестела на солнце, и глазами — тёплыми, карими — которые смотрели на сына с той мягкой, почти материнской тревогой, которая появляется у всех матерей, когда их дети возвращаются с прогулки запыхавшимися и взволнованными. — Папа! — крикнул Симба, и его голос сорвался. — Там незнакомка! Муфаса медленно повернул голову. Его оранжевые глаза смотрели на сына сверху вниз, и в этом взгляде было что-то — не страх, не любопытство, а скорее спокойное, уверенное ожидание. Он не торопился. Он был королём. Короли не торопятся. — Что за незнакомка, сынок? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Симба подбежал к отцу и остановился, переводя дыхание. Его маленькая грудь вздымалась, и он прижал лапу к сердцу, чтобы унять его. — Она с копьём! — выпалил Симба, и его глаза были широко открыты. — В доспехах! У неё красные волосы! И повязка на глазу! И она... она страшная! Он замолчал, и в его голосе появилась та детская, наивная уверенность, которая появляется у малышей, когда они хотят, чтобы взрослые поверили им. — Но она не тронула меня, — добавил Симба, и он посмотрел на отца. — Она просто сказала «не подходи» и ушла. Сараби подошла ближе и положила лапу на плечо сына. Её глаза были встревоженными, но голос — спокойным. — Незнакомка в доспехах? — переспросила Сараби, и она посмотрела на Муфасу. — В саванне нет таких зверей. Может, она пришла из-за пределов Земель Прайда? — Возможно, — сказал Муфаса, и он кивнул. На вершину Скалы прилетел Зазу. Зазу был большим, важным птицей-носорогом с сине-белым оперением и длинным, жёлтым клювом, который блестел на солнце, как начищенный металл. Его крылья — широкие, мощные — с шумом разрезали воздух, и он приземлился на камень недалеко от короля, сложив их за спиной. Его маленькие, чёрные глаза смотрели на Симбу с беспокойством, а клюв — длинный, жёлтый — был плотно сжат. — Ваше Величество, — сказал Зазу, и его голос был высоким, почти писклявым, но в этой писклявости чувствовалась та важность, которая появляется у советников, когда они сообщают новости. — Я облетел всю саванну. Незнакомки нигде нет. Но на песке остались следы. Не львиные. Не гиеновые. Не антилопьи. Какие-то... другие. Он щёлкнул клювом, как будто хотел подчеркнуть важность своих слов. — Другие? — переспросил Муфаса, и его бровь — густая, тёмная — приподнялась. — Другие, — повторил Зазу, и он кивнул. — Похожи на следы человека, но не человека. Или на следы ящерицы, но слишком большие. Муфаса задумался. Его оранжевые глаза смотрели на горизонт, где саванна сливалась с небом, и его грива развевалась на ветру. — Незнакомка, — сказал Шрам, и в его голосе появилась усмешка. Он появился из-за скалы, где стоял в тени, и его тёмная, почти чёрная грива сливалась с камнем, делая его похожим на часть скалы. Он был худым, жилистым, с жёлтыми глазами, которые смотрели на мир с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у тех, кто давно потерял веру в добро. Шрам обвёл взглядом семью — Муфасу, Сараби, Симбу, Зазу — и его губы растянулись в улыбке. Не доброй. Не злой. А скорее насмешливой. — Что тебе надо, брат? — спросил Муфаса, и его голос был недовольным, почти резким. Он не доверял Шраму. Он никогда не доверял ему. Но он был его братом, и он терпел его присутствие, потому что так велел закон. — Да так, — сказал Шрам, и он пожал плечами. — Просто мимо проходил. Услышал про незнакомку. Решил посмотреть, не нужна ли помощь. Он посмотрел на Симбу, и его жёлтые глаза сузились. — Говорят, она с копьём. В доспехах. С красными волосами. Звучит... опасно. — Она не опасна, — сказал Симба, и его голос был твёрдым. — Она просто... странная. — Странная? — переспросил Шрам, и его усмешка стала шире. — В саванне всё странное. Особенно те, кто приходит из ниоткуда. Он развернулся и пошёл обратно в тень. — Если понадобится помощь, зовите, — сказал Шрам, и его голос утонул в шуме ветра. Муфаса смотрел ему вслед, и его оранжевые глаза были холодны, спокойны. — Зазу, — сказал Муфаса, и его голос был низким, твёрдым. — Проследи за ним. — Как всегда, Ваше Величество, — сказал Зазу, и он взлетел. Симба подошёл к отцу и прижался к его лапе. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты найдёшь её? — Найду, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Если она не враг, мы поговорим. Если враг... мы защитимся. Он посмотрел на саванну, где солнце клонилось к закату, и его тень — длинная, чёрная — падала на скалу, на песок, на маленького львёнка, который смотрел на отца с надеждой. — Всё будет хорошо, — сказал Муфаса, и его голос был тёплым, как солнце. — Всё будет хорошо, — повторил Симба, и он улыбнулся. Они стояли на Скале Прайда, и ветер нёс их слова в саванну, в тайгу, в тот мир, откуда пришла синяя рыба с копьём, чтобы нарушить покой королевства и, возможно, изменить его навсегда. Трава была жёлтой и сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Песок, мелкий и горячий, хрустел под маленькими лапками, и каждый шаг поднимал облачка пыли, которые тут же развеивал ветер. Где-то вдалеке кричали птицы, и их голоса — резкие, пронзительные — смешивались с шумом ветра и далёким рёвом, который, казалось, доносился отовсюду сразу. К Симбе пришла его подруга. Она вышла из-за акации — стройная, грациозная, с лёгкой, пружинистой походкой, которая отличает всех кошек, от маленьких котят до больших львов. Её шерсть была светло-рыжевато-коричневой, с мягкими, почти золотистыми переливами на солнце, а мордочка, грудь и живот — более светлыми, почти кремовыми . В отличие от большинства львят, у неё не было тёмных «перчаток» на лапках, и шерсть вокруг глаз была светлее, чем основной окрас . Её глаза, которые при разном освещении казались то бледно-зелёными, то светло-голубыми, смотрели на мир с той детской, озорной уверенностью, которая появляется у львят, ещё не знающих, что такое страх . Это была Нала — дочь Сарафины, лучшая подруга Симбы, та, кто всегда составляла ему компанию в самых рискованных и необдуманных приключениях . Она подбежала к Симбе и остановилась, уперев лапы в песок. Её хвост с коричневатой кисточкой на конце нервно дёргался, и её брови — тонкие, аккуратные, намного тоньше, чем у Симбы, — были нахмурены . — Привет, Симба! — сказала Нала, и её голос был звонким, как колокольчик, но в этой звонкости чувствовалась та странная, почти взрослая серьёзность, которая появляется у детей, когда они хотят показать, что им не всё равно. — Где ты пропадал? Я тебя везде искала! Она подошла ближе и остановилась рядом с ним, и их шерсть — его золотистая, её рыжевато-коричневая — почти соприкоснулась. Её глаза скользнули по его морде, по его ушам, по его лапам, и она заметила, что он чем-то взволнован. — Ты что, бегал? — спросила Нала, и она наклонила голову набок. — Тяжело дышишь. И шерсть в пыли. Ты опять ходил на слоновье кладбище? Без меня? В её голосе появилась лёгкая, почти незаметная обида — та самая, которая появляется у друзей, когда их не берут в приключения. — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — Не на кладбище. Я видел... незнакомку. — Незнакомку? — переспросила Нала, и её глаза расширились. — С копьём, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В доспехах. У неё красные волосы и повязка на глазу. Нала задумалась. Её хвост перестал дёргаться и замер, и она смотрела на Симбу долгим взглядом. — Красные волосы? — переспросила Нала. — Таких зверей в саванне нет. Ты уверен, что тебе не показалось? — Уверен, — сказал Симба, и он кивнул. — Я видел её. Она говорила со мной. Она сказала «не подходи» и ушла. — И ты не пошёл за ней? — спросила Нала, и в её голосе появилось любопытство. — Пошёл, — признался Симба, и он опустил голову. — Но она ушла быстрее. Я не успел. Он посмотрел на Налу, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не страх, не любопытство, а скорее та детская, наивная растерянность, которая появляется у детей, когда они видят что-то, чего не могут объяснить. Нала подошла ближе и села рядом с ним на песок. Её шерсть была мягкой и пахла солнцем и сухой травой. — Может, она с той стороны, — сказала Нала, и она показала лапой на горизонт, где саванна сливалась с небом. — Из-за гор. Оттуда иногда приходят странные звери. — Может, — сказал Симба, и он пожал плечами. Они сидели на траве, и ветер играл с их гривами — у Симбы она ещё не выросла, у Налы её не было и не будет, потому что львицы не носят грив. — А папа сказал, что найдёт её, — сказал Симба, и в его голосе появилась надежда. — Если она не враг, мы поговорим. Если враг — защитимся. — Твой папа — самый сильный, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Он справится. — Знаю, — сказал Симба, и он улыбнулся в ответ. Они сидели так, в тишине, и только ветер шумел в траве, и где-то далеко кричали птицы. — А ты не боишься? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — А ты? — Немного, — призналась Нала, и она прижалась к нему плечом. — Но мы вместе. А вместе не страшно. — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Вместе не страшно. Они смотрели на саванну, на солнце, которое клонилось к закату, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Пойдём, — сказала Нала, и она встала. — Твоя мама, наверное, волнуется. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. Они пошли к Скале Прайда. Их лапы ступали по песку, и их голоса — звонкие, детские — разносились по саванне. — А как ты думаешь, откуда она взялась? — спросила Нала. — Не знаю, — сказал Симба. — Но я хочу узнать. — Я с тобой, — сказала Нала. — Знаю, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они шли по саванне, и тайга, и монстры, и синяя рыба с копьём были далеко — в другом мире, в другой истории, которая только начиналась. А где-то там, за горизонтом, Андайн шла по пустыне, и её красные волосы развевались на ветру. — Дети, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она улыбнулась. — Все одинаковые, — сказала она, и она ускорила шаг. Она шла к остальным. Туда, где её ждали. Там, за горизонтом. Муфаса гулял по саванне один. Он не любил охотиться в компании — не потому, что не доверял своим львицам, а потому, что иногда ему нужно было побыть одному. Чтобы подумать. Чтобы послушать ветер. Чтобы почувствовать землю под лапами — горячую, сухую, живую. Чтобы вспомнить отца, который когда-то точно так же ходил по этим равнинам и смотрел на закат, и верил, что его сын станет великим королём. Муфаса шёл медленно, не торопясь. Его огромные лапы — с тёмными, тупыми когтями, которые не втягивались, как у мелких кошек, а всегда оставались на виду — ступали по песку мягко, почти бесшумно. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки, которые он не замечал. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, где саванна сливалась с небом, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная тревога, которая появляется у отцов, когда они думают о своих детях. Симба был маленьким. Он был любопытным. Он был храбрым — храбрее, чем следовало быть в его возрасте. И это пугало Муфасу больше, чем любой враг. Он шёл, и ветер нёс запахи саванны — запах сухой травы, горячего песка, антилоп, которые паслись у реки, и гиен, которые прятались в тени скал. И ещё один запах. Чужой. Незнакомый. Он не пах ни львом, ни гиеной, ни антилопой, ни слоном. Он пах... водой. И металлом. И чем-то ещё, чего Муфаса никогда не чувствовал. Он остановился. В нескольких метрах от него, на фоне заходящего солнца, стояла она. Андайн стояла на небольшом возвышении, и её красные волосы развевались на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. Её доспехи — синие, с золотыми вставками — блестели в лучах заката, и её копьё — синее, светящееся, с острым наконечником — она держала в правой руке, опустив остриё к земле. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная готовность к бою, которая появлялась у неё всегда, когда она была в незнакомом месте. — Стоять! — рявкнул Муфаса, и его голос разнёсся по саванне, как удар грома. — Ты кто? Зачем ты пыталась убить моего сына? Он сделал шаг вперёд, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Андайн, накрыв её целиком. Его грива встала дыбом, его хвост замер, и он смотрел на неё сверху вниз, пытаясь подавить её своим весом, своим ростом, своей властью. Андайн не двинулась с места. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Муфасу — на его огромную гриву, на его мускулистые лапы, на его оранжевые глаза, которые горели гневом, — и в этом взгляде не было ни страха, ни уважения, ни даже простого любопытства. — Чё? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде. — Ты кто? Она не повысила голос. Она не сделала шаг назад. Она просто стояла, и её копьё было опущено, но её пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Муфаса замер. Он привык, что его боятся. Он привык, что при одном его виде звери разбегались, а враги отступали. Он привык, что его голос заставлял трепетать даже самых смелых. Но эта синяя рыба с копьём смотрела на него так, будто он был не королём саванны, а просто очередным препятствием на её пути. — Я Муфаса, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Король Лев. Владыка Земель Прайда. И ты ответишь мне: зачем ты пыталась убить моего сына? — И чё? — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Я не пыталась убить твоего сына. Я просто сказала ему «не подходи». Он не слушался. Я повторила. Он всё равно не слушался. Тогда я ушла. — Ты угрожала ему копьём! — зарычал Муфаса, и его рычание было низким, глухим, как далёкий гром. Он сделал ещё шаг вперёд, и его грива встала дыбом, делая его ещё больше, ещё страшнее. — Я угрожаю копьём всем, кто подходит слишком близко, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Твой сын не исключение. Он подошёл. Я сказала «не подходи». Он не ушёл. Я ушла сама. Всё. Муфаса зарычал. На этот раз громче — так громко, что птицы, сидевшие на акациях, сорвались с веток и улетели прочь, каркая от ужаса. Его рычание разнеслось по саванне, и где-то вдалеке завыли гиены, услышав голос короля. Он пытался припугнуть Андайн. Он пытался заставить её отступить. Он пытался показать ей, кто здесь хозяин. Андайн смотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. Она не вздрогнула. Она не отступила. Она даже не моргнула. — И чё? — сказала Андайн, и её голос был таким же ровным, таким же спокойным. Она смотрела на него сверху вниз — хотя он был выше, крупнее, массивнее, — и в её взгляде было что-то, чего Муфаса никогда не видел. Не страх. Не вызов. А полное, абсолютное безразличие. Муфаса замер. Впервые в жизни кто-то не испугался его рычания. Он смотрел на Андайн, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками появилась растерянность — та самая, которая появляется у королей, когда они понимают, что их власть не абсолютна. — Я тоже рычать умею, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Муфаса посмеялся. Коротко, резко, без радости. — А ну, давай, — сказал Муфаса, и он усмехнулся — криво, зло, обнажая свои огромные, жёлтые клыки. — Покажи. Он отошёл на шаг, скрестил лапы на груди и смотрел на неё с вызовом. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. Она сделала глубокий вдох. — НГААААААААААААААААААААААААААААААААААХ!!!!!!! Крик был оглушительным. Он разнёсся по саванне, как взрыв, как удар молнии, как конец света. Воздух задрожал, и песок под ногами Андайн взметнулся вверх, образуя вокруг неё облако пыли. Деревья, стоявшие вдалеке, зашатались, и с их веток посыпались сухие листья. Птицы, которые только что вернулись на свои места, снова сорвались и улетели. Муфаса отступил. Его грива, которая ещё минуту назад топорщилась от гнева, теперь прижалась к голове, как у испуганного котёнка. Его уши прижались к черепу, и он смотрел на Андайн так, будто видел перед собой не рыбу, а самого духа смерти. Он не ожидал. Он не мог ожидать. Никто не мог ожидать. Андайн замолчала. Её грудь тяжело вздымалась, и её красные волосы развевались на ветру. — Ну как? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что сказать. — Ты... — начал Муфаса, и его голос сорвался. — Я капитан Королевской стражи, — сказала Андайн, и она подняла копьё. — Я здесь не для того, чтобы воевать. Я здесь, чтобы найти своих. Она развернулась и пошла прочь. Муфаса смотрел ей вслед. Его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. — Стой, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. Андайн остановилась. Она не обернулась. — Кого ты ищешь? — спросил Муфаса. — Своих, — сказала Андайн, и она пошла дальше. Муфаса стоял на песке, смотрел на удаляющуюся фигуру, и его оранжевые глаза были пустыми. — Странная, — сказал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он развернулся и пошёл обратно к Скале Прайда. — Сынок, — сказал Муфаса, когда вошёл в пещеру, — ты был прав. Она странная. — Я же говорил, — сказал Симба, и он улыбнулся. Муфаса лёг на землю и закрыл глаза. — Спокойной ночи, сынок, — сказал Муфаса. — Спокойной ночи, папа, — сказал Симба. Он заснул, и ему снилась синяя рыба с копьём, которая кричала громче любого льва. На следующее утро саванна встретила новый день так же, как встречала его тысячи лет — ослепительным солнцем, выжигающим из травы последнюю влагу, и горячим, сухим ветром, который нёс запахи пыли, нагретого камня и далёкой воды. На востоке небо было бледно-голубым, почти белым у горизонта, и только на западе ещё висели остатки ночной прохлады, которые таяли с каждой минутой. Симба проснулся рано. Он вылез из пещеры на Скале Прайда, потянулся — его маленькое тело выгнулось дугой, передние лапы вытянулись вперёд, задние — назад, — и зевнул, показав свой розовый язык и ещё не острые, молочные клыки. Его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена после сна, и он пригладил её языком, как учила мать. — Нала! — крикнул Симба, спускаясь по скалистому склону, и его голос звонко разнёсся над саванной. Нала ждала его внизу, у подножия Скалы. Она сидела на нагретом камне, положив лапы на колени, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в лучах утреннего солнца. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Симбу с той детской, озорной искоркой, которая появлялась у неё всегда, когда она была готова к новым приключениям . — Ты выспался? — спросила Нала, и она встала с камня. — Я уже час жду. — Прости, — сказал Симба, и он виновато улыбнулся. — Завтрак был вкусный. Я не мог оторваться. — Мама хорошо готовит, — сказала Нала, и она фыркнула. — Пошли. Они пошли по саванне. Трава была высокой, жёлтой, и она доходила им до плеч. Ветер шевелил её, и она шелестела, как тысячи шёпотов, которые не могли разобрать даже самые чуткие уши. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу — старый носорог, который следил за порядком в прайде с высоты. — Куда идём? — спросила Нала, когда они отошли от Скалы на безопасное расстояние. — Не знаю, — сказал Симба, и он пожал плечами. — Просто гуляем. — Ты опять хочешь пойти на слоновье кладбище? — спросила Нала, и в её голосе появилось подозрение. — Нет, — сказал Симба, и он покачал головой. — Честно. — Тогда куда? — Туда, — сказал Симба, и он показал лапой на горизонт. Они шли, и саванна расступалась перед ними, как море перед кораблём. Песок был горячим, и он обжигал подушечки лап, но они не обращали внимания — они привыкли. Они увидели неизвестную компанию детей. Дети были незнакомыми — Симба знал всех львят в прайде, знал их поимённо, знал их привычки, знал их слабые места. Но этих он видел впервые. Они стояли рядом с какими-то шалашами, которые были сплетены из веток акации и покрыты сухой травой. Шалаши были маленькими, низкими, и они теснились друг к другу, как стайка испуганных зверьков, которые искали убежище от ветра и солнца. Там были Азриэль, Яра, Рэй и Кияра. Азриэль стоял на песке, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко блестела на солнце. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени, и он иногда прикасался к ним лапой, проверяя, не отклеился ли пластырь. На нём был его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. Яра стояла рядом, и её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть тускло блестела в лучах солнца. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на чужих львят с той странной, настороженной смесью любопытства и страха, которая появляется у матерей, когда они видят незнакомцев рядом со своими детьми. Её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас лежал на земле неподвижно, как сломанная ветка. Рэй стоял чуть поодаль, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела на солнце. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Симбу и Налу с любопытством и лёгкой настороженностью. Кияра была на руках у Яры. Маленькая, белая, с тёмными пятнышками и двумя крошечными рожками на голове, она спала, уткнувшись носом в плечо матери. Её уши с кисточками на концах время от времени подрагивали, и она иногда чмокала во сне, как будто пила молоко. — А это что за львёнок? — спросила Нала, и она показала лапой на Рэя. — Он не из нашего прайда. Я всех знаю. Его я не видела никогда. Она нахмурилась, и её брови — тонкие, аккуратные — сошлись на переносице. — Может, он из другого прайда? — предположил Симба, и он наклонил голову набок. — Из-за гор? — Не знаю, — сказала Нала, и она покачала головой. — Но он не лев. Он... кто он? Они подошли к ребятам. Песок хрустел под их лапами, и шалаши, сплетённые из веток, тихо скрипели на ветру. Азриэль поднял голову и увидел двух львят, которые приближались к ним с той лёгкой, пружинистой походкой, которая отличает всех кошек, от маленьких котят до больших львов. — Привет, — сказал Симба, и его голос был звонким, как колокольчик, но в этой звонкости чувствовалась та детская, наивная смелость, которая появляется у львят, когда они встречают незнакомцев и не знают, бояться их или интересоваться. Он остановился в нескольких шагах от Азриэля, и его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёрнулся. — Привет? — ответил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он сделал шаг вперёд, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на песок. — А вы кто? — спросила Нала, и её голос был твёрдым, почти командным. Она подошла ближе и встала рядом с Симбой, и её шерсть — светло-рыжевато-коричневая — почти соприкоснулась с его золотистой. — Я Азриэль, — сказал Азриэль, и он прижал лапу к груди. — Это Яра. Это Рэй. А это... это Кияра. Он показал на Яру, на Рэя, на маленькую девочку, которая спала на руках у матери. — Кияра? — переспросила Нала, и она наклонила голову набок. — Красивое имя. — Спасибо, — сказала Яра, и она улыбнулась — слабо, неуверенно, но искренне. Симба смотрел на Рысь — Кияру. Его глаза расширились, и он сделал шаг вперёд. — А что ты за животное? — спросил Симба, и его голос дрогнул. Он смотрел на маленькую девочку, на её белые пятнышки, на её крошечные рожки, на её уши с кисточками, и не мог понять, кто она — лев, пантера, или кто-то ещё. — Я рысь, — сказала Яра, и она поправила одеяло, которым была укрыта Кияра. — Мы все... мы не отсюда. — Рысь? — переспросил Симба, и его глаза расширились. — Но тут нет рысей... Откуда вы? — Мы с тайги, — сказал Азриэль, и он показал рукой на небо, на горизонт, на ту сторону, где не было видно ничего, кроме бескрайней, жёлтой саванны. — С Приморского края. — Ух ты! — закричал Симба, и он подпрыгнул на месте. — Вы гости с другой страны? — Ага, — сказал Азриэль, и он кивнул. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у детей, когда они понимают, что их приняли. Симба посмотрел на Кияру. На её маленькое лицо, на её закрытые глаза, на её розовые губки, которые иногда чмокали во сне. — Твоя сестрёнка? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не знал, почему спросил. Просто ему показалось, что маленькая девочка похожа на Яру — те же пятнышки, те же уши. — Ээ... Как тебе сказать... — сказала Яра, и она немного покраснела. Её щёки загорелись, и даже сквозь коричневую шерсть было видно, как кровь прилила к лицу. Симба немного наклонил голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к Яре, и он ждал ответа. — Она дочь моя, — сказала Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она сжала Кияру крепче, и её пальцы — длинные, с острыми когтями — легли на одеяло, как будто она хотела защитить ребёнка от чужих глаз. Симба подпрыгнул. Его лапы оторвались от земли, и он приземлился на песок с глухим стуком. — Дочь? — закричал Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. — А сколько тебе лет? Он смотрел на Яру, на её молодое лицо, на её фиолетовые глаза, и не мог поверить. — Мне двенадцать, — сказала Яра, и она показала на Азриэля. — А он... он отец. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Мне столько же лет, сколько и вам, по вашим меркам, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Только немного постарше. Симба замолчал. Он посмотрел на Налу, и его глаза были широко открыты. — Они дети, — прошептал Симба, и он наклонился к уху Налы. — И у них есть ребёнок. — Да, — сказала Нала, и она кивнула. — Значит... она была беременна? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Похоже на то, — сказала Нала, и она пожала плечами. Симба смотрел на Яру, на Азриэля, на маленькую Кияру, которая спала на руках у матери. — Как это возможно? — спросил Симба, и он покачал головой. — Они же дети. — Не знаю, — сказала Нала, и она вздохнула. — Но это так. Они стояли на песке, смотрели на чужих детей и не знали, что сказать. — Добро пожаловать в саванну, — сказал Симба наконец, и он улыбнулся. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся в ответ. Ветер стих. Солнце стояло высоко. И где-то там, за горизонтом, Андайн шла по саванне, и её красные волосы развевались на ветру, и она искала своих. Она найдёт. Она всегда находила. — Вообще, я тоже с саванны, — сказал Рэй, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о своей родине. Он стоял на песке, его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в лучах утреннего солнца, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Симбу с той детской, наивной уверенностью, которая появляется у детей, когда они рассказывают о том, что знают. Он не был похож на львов этого прайда — он был меньше, стройнее, и его шерсть была светлее, почти золотой, как песок, на котором они стояли. Но в нём чувствовалась та же грация, та же сила, которая отличает всех кошек, от маленьких котят до больших львов. — Только в другом месте, — добавил Рэй, и он пожал плечами. — Не здесь. Дальше. Там, где саванна другая — с другими запахами, другими звуками, другими зверями. — А кто твой отец? — спросил Симба, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. Он сделал шаг вперёд, и его маленькие лапки с розовыми подушечками утонули в песке. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и он смотрел на Рэя так, будто тот был загадкой, которую нужно разгадать. — Мой отец — Царь зверей, — сказал Рэй, и его голос был твёрдым, почти торжественным. Он произнёс это так, будто говорил о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без гордости, без вызова, просто констатируя факт. — Что? — переспросил Симба, и его глаза расширились ещё сильнее. Он отступил на шаг, и его лапы вдавились в песок, как будто он искал опору. — Твой отец тоже король? — спросил Симба, и он перевёл взгляд на Азриэля. Азриэль стоял чуть поодаль, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко блестела на солнце. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени, и он иногда прикасался к ним лапой, проверяя, не отклеился ли пластырь. На нём был его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. — Мой отец — тоже король, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Но в его больших тёмных глазах с длинными ресницами мелькнуло что-то — не гордость, не вызов, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что знают. — ЧТОООО? — закричал Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он подпрыгнул на месте, и его маленькие лапки оторвались от земли на несколько сантиметров. Его грива — которой ещё почти не было, только несколько жёстких рыжеватых волосков вокруг шеи — встала дыбом, и он смотрел на Азриэля так, будто увидел призрака. Офигевший, он отступил ещё на шаг, и его хвост прижался к ноге. — Вы все — с королевской семьи? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ну... я нет, — сказала Яра, и она поправила одеяло, которым была укрыта Кияра. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть тускло блестела в лучах солнца, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Симбу с той странной, почти извиняющейся улыбкой, которая появляется у людей, когда они чувствуют себя не в своей тарелке. Её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас лежал на земле неподвижно, как сломанная ветка. — А твой отец — король каких прайдов? — спросил Симба, и он посмотрел на Азриэля. Он пытался понять. Он пытался представить себе другие земли, другие прайды, других львов, которые правят так же, как его отец. Но его воображения не хватало. — У нас нет прайдов, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Мой отец — король монстров. Он сказал это так же буднично, как говорил о чём-то привычном, о своём доме, о своей семье. Без страха, без вызова, просто констатируя факт. — М-монстров? — переспросил Симба, и его голос дрогнул. Он сделал шаг назад. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и в них застыл страх — тот самый, который появляется у детей, когда они слышат слово, которое они не до конца понимают, но которое пугает их. — Я монстр, — сказал Азриэль, и он посмотрел на Симбу в упор. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами были спокойны, и в них не было ничего, кроме правды. Симба смотрел на него долгим взглядом. На его белую шерсть, на его маленькие рожки, на его зелёно-жёлтый полосатый свитер. Он не знал, что думать. Монстры были из легенд, из страшных сказок, которые рассказывали на ночь, чтобы дети не выходили из пещер после заката. Но этот монстр был похож на него — маленький, неуклюжий, с большими глазами и детской улыбкой. — А тебя отец на скале подымал? — спросил Симба, и он повернулся к Рэю. — Как меня? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ну... не знаю, — сказал Симба, и он пожал плечами. — У нас это традиция. Король поднимает своего сына на вершину Скалы Прайда, чтобы показать ему его будущее королевство. Чтобы он увидел все земли, которыми будет править. Чтобы он понял, что его ждёт. Он замолчал, и в его оранжевых глазах появилась та детская, наивная гордость, которая появляется у детей, когда они говорят о своих отцах. — Наверное, — сказал Рэй, и он покачал головой. — Я не знаю. Может быть. Я был маленьким. Я не помню. — А тебя? — спросил Симба, и он повернулся к Азриэлю. — Нет, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Что? — переспросил Симба, и его глаза расширились. — Почему? Никто не видел будущего короля? Он не понимал. В его мире король должен был показать себя, чтобы его видели, чтобы его знали, чтобы его уважали. Традиции были важны — они связывали прошлое с настоящим, отцов с сыновьями. — А зачем? — спросил Азриэль, и он наклонил голову набок. — Что? — переспросил Симба, и он замер. — Зачем показывать будущего короля? — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Он же просто ребёнок. Он ещё ничего не решил. Он ещё ничего не сделал. — У нас это традиция, — сказал Симба, и его голос был твёрдым. — Че за традиция? — спросил Азриэль, и он сел на песок. Симба сел напротив. Его маленькие лапки были сложены на коленях, и его хвост лежал на песке неподвижно. — У нас, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, — когда рождается наследник, его поднимают на Скалу Прайда. И все звери смотрят на него. Они видят его. Они знают, что он — будущий король. И когда он вырастет, он будет править, и никто не будет спорить, потому что все видели его. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Азриэль выслушал. Его большие тёмные глаза с длинними ресницами были спокойны, и он не перебивал. — У нас газеты есть, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Там пишут новости. Типа кто родился, кого назначили. — А что такое газета? — спросила Нала, и она наклонила голову набок. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела на солнце, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Азриэля с любопытством. Она села рядом с Симбой, и её хвост обвил его хвост, как будто она искала поддержку. — Газета, — сказал Азриэль, и он провёл лапой по песку, чертя в воздухе невидимый прямоугольник, — это... листы бумаги, на которых напечатаны новости. Их делают люди. Или монстры. Много копий. Их читают. Узнают, что происходит в мире. Он замолчал, подбирая слова. — У нас нет газет, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А как вы узнаёте новости? — спросил Азриэль, и он наклонил голову набок. — Нам рассказывают, — сказала Нала, и она пожала плечами. — Зазу прилетает. Или другие птицы. Или звери. Они видят — они рассказывают. — А если никто не видел? — спросил Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Симба и Нала переглянулись. — Тогда никто не знает, — сказал Симба, и он опустил голову. Они сидели на песке, и ветер играл с их шерстью. Симба смотрел на Азриэля, на Рэя, на Яру, на маленькую Кияру, которая спала на руках у матери, и думал о том, что мир большой. Огромный. Бесконечный. И что там, за горизонтом, есть места, где новости печатают на бумаге, а королей не показывают народу, потому что это не важно. — Странно, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что странно? — спросил Азриэль. — Всё, — сказал Симба, и он улыбнулся. Он встал, отряхнул песок и посмотрел на саванну. — Пошли, — сказал Симба. — Я покажу вам свои земли. — Пошли, — сказала Нала, и она встала. Они пошли к Скале Прайда. Их лапы ступали по песку, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Впереди, на вершине скалы, виднелась фигура Муфасы — огромного, величественного, с гривой, развевающейся на ветру. — Папа! — крикнул Симба, и его голос разнёсся по саванне. — Папа, у нас гости! Муфаса посмотрел вниз. — Вижу, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Он смотрел на детей, на монстров, на рысь, на маленького львёнка из другой саванны — и думал о том, что круг жизни не имеет границ. Он охватывает всё — тайгу, саванну, горы, реки, и даже те места, где новости печатают на бумаге. — Добро пожаловать в Земли Прайда, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Ветер стих. Солнце стояло высоко. И где-то там, за горизонтом, Андайн шла по саванне, и её красные волосы развевались на ветру. Она найдёт своих. Она всегда находила. Андайн бродила по саванне уже несколько часов. Солнце поднялось высоко, и его лучи падали на землю, как раскалённые иглы, прожигая жёлтую траву, высушенную до состояния ломкой, хрустящей соломы. Воздух дрожал над землёй, и горизонт плыл, превращая далёкие акации в расплывчатые, призрачные тени. Где-то вдалеке кричали обезьяны, где-то рычал лев, но все эти звуки тонули в бесконечном, давящем шуме цикад, которые стрекотали так громко, что, казалось, земля вибрировала. Андайн была голодна. Она не ела со вчерашнего дня, с того самого момента, как они попали в этот мир. В тайге она могла позволить себе пропустить обед, перекусить на ходу или просто забыть о еде, потому что рядом всегда была Ториэль с её пирогами, а в холодильнике — чипсы и пиво. Но здесь, в саванне, не было ни холодильника, ни Ториэль, ни пирогов. Были только песок, трава и звери, которые смотрели на неё с недоверием и страхом. Её живот урчал — громко, настойчиво, как у зверя, которого не кормили несколько дней. Она не обращала на это внимания. Она шла, и её красные сапоги тяжело ступали по песку, и её тень — длинная, чёрная — тянулась за ней, как плащ. Её доспехи были покрыты пылью, и на них блестели капельки пота, которые скатывались по синему металлу и падали на землю, исчезая в горячем песке. Она нашла Муфасу. Он стоял на вершине небольшого холма, обводя взглядом свои владения. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, где саванна сливалась с небом, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они думают о будущем. Андайн подошла к нему и остановилась в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе. Ветер дул в лицо, горячий, сухой, и её красные волосы развевались за спиной, как знамя. — Слушай, чел... — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той самой металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда ей было неловко просить. Она замолчала, подбирая слова. Слова не подбирались. Она вообще не умела просить — она привыкла брать, требовать, приказывать. Но здесь, в чужом мире, среди чужих зверей, она была никем. Просто синей рыбой, которая забрела на чужую территорию. — Я понимаю, что вчера было, — сказала Андайн, и она провела ладонью по лицу — синей, с перепонками между пальцев, с короткими когтями. — Но я жрать хочу. Как-бы... не накормишь? Она посмотрела на него, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усталость, которая появляется у людей, когда они слишком долго борются и слишком мало отдыхают. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не жалость, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они видят тех, кто слабее их. — А поклониться перед королём? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Он не требовал. Он предлагал. В его голосе не было наглости, не было вызова — только спокойная, уверенная сила. — Пожалуйста, — добавил Муфаса, и он чуть склонил голову. Андайн замерла. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сузился, и она смотрела на него, на его огромную гриву, на его мускулистые лапы, на его оранжевые глаза. — Я не очень хочу этого делать, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но ладно... Она встала на одно колено. Её доспехи лязгнули — глухо, тяжело, как кандалы на ногах каторжника, — и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Она опустила голову, и её копьё, которое она держала в правой руке, воткнулось в песок, как посох. Она не хотела этого делать. Внутри неё всё кипело — злость, гордость, то самое, что заставляло её идти вперёд, даже когда все остальные отступали. Но она была голодна. И она понимала, что в этом мире, в саванне, законы другие. Здесь король — это король, и ему кланяются. — Встань, — сказал Муфаса, и его голос был мягким, почти нежным. — Не надо себя заставлять. Андайн подняла голову. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Почему? — спросил Муфаса, и он сел на песок, положив лапы на колени. — Почему ты не хочешь поклониться? Это тебя унижает? Он не осуждал. Он просто спрашивал. Андайн посмотрела на него долгим взглядом. Потом села на песок напротив. — У меня есть король, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Азгор. Я поклоняюсь только ему. И то не каждый день. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как цикады стрекочут, как ветер шумит в сухой траве. — Ты не должна была мне кланяться, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Я не твой король. Я король своих земель. Ты — гостья. — Знаю, — сказала Андайн, и она кивнула. — Но ты попросил. А я... я попросила еды. — Ладно, — сказал Муфаса, и он встал. — Я накормлю тебя. И познакомлю с моим прайдом. И с сыном. Он повернулся и пошёл к Скале Прайда. — Идём, — сказал Муфаса, не оборачиваясь. — Мои львицы недавно принесли антилопу. Есть чем поделиться. Андайн встала, отряхнула песок и пошла за ним. — Спасибо, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — В саванне никто не должен голодать. Даже рыбы. Они шли по песку, и их тени — огромная львиная и длинная, тонкая рыбы — скользили по земле, как призраки прошлого. — Твой сын, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Он не боится меня? — Нет, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Он любопытный. Слишком любопытный. Это пугает меня больше, чем любой враг. — Дети, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Все одинаковые. — Да, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Все одинаковые. Они шли к Скале Прайда, и Андайн впервые за долгое время чувствовала, что голод отступает. — Антилопа, — сказала Андайн, и её голос был мечтательным. — Давно не ела антилопу. — Ты ела антилопу? — спросил Муфаса, и его бровь приподнялась. — Нет, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Но звучит вкусно. Муфаса рассмеялся — громко, радостно, и его смех разнёсся над саванной. — Странная ты, — сказал Муфаса, и он ускорил шаг. — Знаю, — сказала Андайн, и она улыбнулась. Она шла за ним, и её красные волосы развевались на ветру, и она думала о том, что мир — странное место. Ты убиваешь королей, строишь деревни, командуешь стражей, а потом просишь еды у льва в саванне. — Жизнь, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла к Скале Прайда, где её ждали. Не её друзья. Не её семья. Просто еда. И этого было достаточно. Рядом стояли кучу зверей. Симба и Нала, прижавшись друг к другу, смотрели на Андайн с той смесью страха и любопытства, которая появляется у детей, когда они видят что-то необычное и не знают, бояться этого или интересоваться. За ними, чуть поодаль, стояли львицы — Сараби, мать Симбы, и ещё несколько самок, которые смотрели на синюю рыбу в доспехах с настороженностью и недоверием. Их глаза — жёлтые, карие, зелёные — следили за каждым движением Андайн, за её копьём, за её красными волосами, которые развевались на ветру, как знамя. Зазу сидел на камне, его сине-белое оперение блестело на солнце, и он сжимал клюв так сильно, что костяшки — если бы у него были костяшки — побелели. Он не сводил глаз с Андайн, и в его чёрных, бусинках глаз была тревога. Шрам стоял в тени скалы, прислонившись плечом к холодному камню, и его тёмная, почти чёрная грива сливалась с тенью, делая его похожим на часть скалы. Его жёлтые глаза смотрели на Андайн с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у тех, кто давно потерял веру в добро. Он не подходил близко. Он наблюдал. — А кто твой отец? — спросил Симба, и его голос был звонким, как колокольчик. Он сделал шаг вперёд, и его маленькие лапки с розовыми подушечками утонули в песке. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и он смотрел на Андайн с тем же выражением, с которым смотрел на отца, когда тот рассказывал ему о Великих Королях Прошлого. — Король монстров, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Азгор. Она произнесла это имя, и оно повисло в воздухе, как камень, брошенный в тихое озеро. Никто из зверей не знал этого имени. Никто из них не знал, что такое монстры. Но слово прозвучало тяжело, важно, почти угрожающе. — Я видел козлика, — сказал Симба, и он наклонил голову набок. — Азриэль, вроде. И он тоже сын короля? — Азриэль? — переспросила Андайн, и она усмехнулась — криво, зло, обнажая свои острые жёлтые клыки. — Ха, это мой брат. Младший. Правда, сводный. Она произнесла «сводный» так, будто это не имело никакого значения, будто кровь не была важна, а важны были только поступки. — В смысле? — спросил Симба, и его глаза расширились. Он не понимал. В его мире король передавал трон сыну, сын — внуку. Кровь была важна. Она определяла, кто будет править, а кто будет подчиняться. — А когда отец уйдёт с престола, ты станешь наследницей? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла ближе и встала рядом с Симбой, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкоснулась с его золотистой. — С хуя ли я наследница? — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти грубым. — Он мой приёмный отец. Я не королевской крови. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — И не наследница, — продолжила Андайн, и её голос стал тише, почти задумчивым. — Наследник — Азриэль. Он — принц. Он — будущий король. — А ты тогда кто? — спросила Нала, и её брови — тонкие, аккуратные — сошлись на переносице. — А я — капитан Королевской стражи, — сказала Андайн, и она подняла копьё. — Правая рука Азгора. Я командую армией. Я тренирую солдат. Я защищаю границы. Она опустила копьё, и его наконечник упёрся в песок. — И на мою должность есть наследник, — добавила Андайн, и она посмотрела на Симбу. — Ондин. Мой младший брат. Он станет капитаном после меня. — Кто? — спросил Симба, и его глаза расширились. — Ондин, — повторила Андайн, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они говорят о тех, кого любят. — Он сейчас здесь. Где-то в саванне. — А тебя настоящие родители подымали на вершине горы? — спросила Нала, и она наклонила голову набок. — Как наследницу? — Нет, конечно! — сказала Андайн, и она рассмеялась — громко, резко, без радости. — Они не дураки. Она посмотрела на Налу, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Мой отец сказал мне: «Придёт время, и ты станешь королевским стражем. А потом будешь тренировать своего младшего брата — Ондина». — А ты Ондина подымала, когда он был маленький? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. Он подошёл ближе и встал рядом с сыном, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Андайн. — Конечно нет, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Когда он был маленький, я сама была маленькая. — В смысле? — спросил Симба, и его глаза расширились. — Вы думаете, моему брату лет пять-шесть? Он посмотрел на Андайн, на её синюю кожу, на её доспехи, на её копьё. Она выглядела взрослой. Она выглядела сильной. Она выглядела так, будто ей не двадцать с небольшим, а все тридцать. — Хахахаха, нет, — сказала Андайн, и она рассмеялась — на этот раз искренне, весело. — Ему двадцать один. А мне двадцать пять. Разница в четыре года. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Когда он родился, мне было четыре года, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Мы сверстники. Практически. Она посмотрела на Симбу, на его маленькое тело, на его ещё не выросшую гриву. — Вы все здесь такие маленькие, — сказала Андайн, и она покачала головой. — А ведёте себя так, будто вам сотни лет. — Традиции, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Они важны. — Знаю, — сказала Андайн, и она кивнула. — У нас тоже есть традиции. Просто другие. Сюда пришёл Шрам. Он вышел из тени, и его тёмная грива встала дыбом, как будто он хотел казаться больше, страшнее, важнее. Его жёлтые глаза смотрели на Андайн с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у тех, кто привык насмехаться над всем, что не понимает. — Хохохо, — сказал Шрам, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Они нашли ту рыбку. Он подошёл к брату и остановился рядом, и его тень — длинная, чёрная — упала на песок, смешиваясь с тенью Муфасы. — А вот и наследничек, — сказал Шрам, и он посмотрел на брата с насмешкой. — Старший брат. — Что ты хочешь? — спросил Муфаса, и его голос был недовольным, почти резким. Он не доверял Шраму. Он никогда не доверял ему. Но он был его братом, и он терпел его присутствие, потому что так велел закон. — Ничего, — сказал Шрам, и он пожал плечами. — Просто хочу понять: почему ты наследник, а не я? — Так родители решили, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Вы щас серьёзно? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Шрам посмотрел на неё. Его жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками сузились, и он не понял, что она имеет в виду. — В смысле? — спросил Шрам, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Вы реально воюете из-за престола? — спросила Андайн, и она рассмеялась — громко, резко, безжалостно. — Хахахахахахахахах! Её смех разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. — А че ты ржёшь? — спросил Шрам, и его голос стал злым. Он сделал шаг к ней, но Муфаса преградил ему путь. — Кто это? — спросил Шрам, и он посмотрел на брата. Муфаса вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. — Она — дочь короля, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Приёмная. У неё есть два младших брата — Ондин и Азриэль. Азриэль — наследник. — Что? — сказал Шрам, и его глаза расширились. Он посмотрел на Андайн, на её синюю кожу, на её доспехи, на её копьё. Он пытался понять. Он пытался сопоставить факты. — И вы не враждуете? — спросил Шрам, и его голос дрогнул. — Ты — приёмная дочь, а наследник — чужой? И ты спокойно это принимаешь? Андайн посмотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — А зачем мне воевать? — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — У меня есть своя роль. Я — капитан. Я — правая рука короля. Мне не нужен трон. Она подошла к Шраму и остановилась в метре от него. Её тень — длинная, чёрная — упала на его лицо. — Ты хочешь быть королём? — спросила Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Докажи, что ты достоин. Не убийством. Не интригами. А делами. Она развернулась и пошла прочь. — Идём, — сказала Андайн, и она махнула рукой. — Я хочу есть. Муфаса пошёл за ней. Симба побежал следом. Нала — за ним. Шрам остался стоять в тени. — Странная, — сказал Шрам, и его голос утонул в шуме ветра. Он смотрел ей вслед, и в его жёлтых глазах было что-то — не злость, не страх, а скорее растерянность. — Очень странная, — сказал Шрам, и он ушёл в тень. Солнце стояло высоко. Ветер стих. И где-то там, в саванне, Андайн ела антилопу, и её красные волосы развевались на ветру, и она думала о доме. Она скучала. Но она не показывала этого. Никогда. — Кстати, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Она откусила кусок мяса — антилопа была жилистой, но вкусной, пахла дымом и травами, — и прожевала, не торопясь. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком скользнул по лицам зверей, которые сидели вокруг неё в тени скалы, и в этом взгляде было что-то — не усмешка, не вызов, а скорее та странная, почти детская игривость, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила о чём-то, что считала забавным. — А вы знали, что у моего брата Ондина есть роман со старшей сводной сестрой? — сказала Андайн, и она облизнула пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, — вытирая жир. — Они встречаются. И целуются. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как цикады стрекочут — громко, настойчиво, как будто они тоже хотели услышать продолжение. Все ахуели. Раскрыли пасть. Муфаса перестал жевать. Его огромные челюсти, которые только что перемалывали кусок антилопы, замерли, и мясо повисло на его жёлтых клыках, не проглоченное. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн так, будто она только что сказала, что небо упало на землю. Симба замер с открытым ртом. Его маленькие молочные зубы блестели на солнце, и он не закрывал его, потому что забыл, как это делается. Его хвост с маленькой кисточкой на конце замер, как сломанная ветка. Нала прижала лапу к груди, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом на загривке. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были широко открыты, и она смотрела на Андайн с выражением, в котором смешались ужас, любопытство и непонимание. Зазу, сидевший на камне, выронил свой клюв — нет, он не мог выронить клюв, но его клюв раскрылся так широко, что, казалось, вот-вот отвалится. Его маленькие чёрные глазки бегали по лицам, и он не знал, что сказать. Сараби, мать Симбы, стояла чуть поодаль, и её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце. Её глаза — тёплые, карие — были полны ужаса. — Че? — переспросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — И кто эта сестра? Он положил кусок мяса на землю, потому что есть больше не мог. В горле стоял комок, который не проглатывался и не выкашливался. Андайн посмотрела на него. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Альфис, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Жёлтая. В очках. Учёная. Она откусила ещё кусок мяса и прожевала, не торопясь. — Мы все — приёмные дети Азгора, — сказала Андайн, и её голос стал задумчивым. — Альфис — старшая. Ондин — младший. Между ними нет кровной связи. Но формально они брат и сестра. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как Симба сглотнул — громко, на весь прайд. — И они... встречаются? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Встречаются, — сказала Андайн, и она кивнула. — И целуются. И обнимаются. И, наверное, делают другие вещи, которые я предпочла бы не знать. Она усмехнулась — криво, зло, но в этой усмешке не было осуждения. — А она не будет наследницей? — спросил Симба, и его голос был высоким, почти истеричным. Он подпрыгнул на месте, и его маленькие лапки оторвались от земли на несколько сантиметров. — Кто? — спросила Андайн, и она наклонила голову набок. — Альфис! — закричал Симба. — Она же старшая! Если король приёмный, а наследник — Азриэль, то она должна была быть... или нет? Я не понимаю! Он схватился за голову лапами, и его золотистая шерсть была взъерошена. — Она вообще учёный, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Ей не нужен трон. Ей нужна лаборатория. И чертежи. И книги. И, видимо, Ондин. Она откусила последний кусок мяса, прожевала и проглотила. — У нас всё просто, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Азгор — король. Азриэль — наследник. Я — капитан. Ондин — мой заместитель. Альфис — учёный. Санс — ленивая задница. Папирус — шеф-повар. Она перечислила их, как будто читала список покупок. — А если Азриэль откажется от престола? — спросил Шрам, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял в тени, прислонившись плечом к скале, и его жёлтые глаза смотрели на Андайн с той холодной, циничной усмешкой, которая появлялась у него, когда он говорил о власти. — Не откажется, — сказала Андайн, и её голос стал твёрдым, как сталь. — Он принц. Он знает свой долг. — А если его убьют? — спросил Шрам, и его усмешка стала шире. — Тогда наследником станет его ребёнок, — сказала Андайн, и она посмотрела на него в упор. — Кияра. Её дочь. Шрам замолчал. Его жёлтые глаза сузились, и он отступил в тень. — А если и она умрёт? — спросил Шрам, и его голос был тихим, почти неслышным. — Тогда трон перейдёт к заслуженным, — сказала Андайн, и она встала. — К тем, кто доказал свою преданность и силу. Она подняла копьё и воткнула его в песок. — Ты хочешь стать королём, Шрам? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Заслужи. Она развернулась и пошла прочь. — Идём, — сказала Андайн, и она махнула рукой. — Я хочу найти своих. Муфаса смотрел ей вслед. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Странная, — сказал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. — Очень странная, — сказал Симба, и он кивнул. Они смотрели, как синяя рыба в доспехах уходит в саванну, и её красные волосы развевались на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А если бы у меня был брат, который хотел бы трон... ты бы его убил? Муфаса посмотрел на сына долгим взглядом. — Нет, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Я бы поговорил с ним. Объяснил. Доказал, что корона — это не игрушка. — А если бы он не понял? — спросил Симба. — Тогда бы я защищал свой прайд, — сказал Муфаса. — Как и велит закон. Они сидели на Скале Прайда, и ветер играл с их гривами — у Симбы она ещё не выросла, у Муфасы — была густой, тёмной, с проседью. — Папа, — сказал Симба. — А ты научишь меня быть королём? — Научу, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Всему. Постепенно. — А рыбу с копьём ты научишь быть капитаном? — Нет, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Она уже капитан. Ей не нужны мои уроки. Они смотрели на саванну, и солнце клонилось к закату, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Папа, — сказал Симба. — А она вернётся? — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но если вернётся... мы её накормим. — Хорошо, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они сидели на скале, и ветер нёс их слова в саванну, в тайгу, в тот мир, откуда пришла синяя рыба с копьём. Она вернётся. Или нет. Но это уже другая история. Они смотрели на саванну. Солнце клонилось к закату, и его лучи — золотистые, мягкие — ложились на песок, на траву, на скалы, окрашивая всё вокруг в тёплые, оранжевые тона. Тени становились длиннее, и они тянулись к горизонту, как пальцы, которые хотят дотянуться до края мира. Муфаса сидел на вершине Скалы Прайда, положив свои огромные лапы на край уступа. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на саванну, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они думают о будущем. Симба сидел рядом, прижавшись к отцу, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в лучах заката. Его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на камне неподвижно, и он смотрел туда же, куда смотрел отец — на бескрайнюю равнину, где паслись антилопы и зебры, и где, где-то там, за горизонтом, бродила синяя рыба с копьём. Нала сидела чуть поодаль, на соседнем камне, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела на солнце. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были прикованы к тому же горизонту, и она иногда поворачивала голову, проверяя, не идёт ли кто. Они посмотрели на дерево. Акация стояла на краю скалы, старая, корявая, с раскидистой кроной, которая давала тень в самые жаркие часы. Её ветви были сухими, ломкими, и кора была покрыта трещинами, в которых жили муравьи и мелкие ящерицы. На ветке сидел Санс. Он сидел, свесив костяные ноги, и его розовые тапочки — один на ноге, второй болтался на пальце — покачивались в воздухе. На нём была его синяя толстовка, расстёгнутая, под которой виднелись рёбра и позвонки, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Его белые зрачки в чёрных глазницах смотрели на саванну — лениво, сонно, как будто он видел её сотни раз и она уже не вызывала в нём никакого интереса. Он был здесь. Не в тайге. Не в доме монстров. Не в лаборатории Альфис. А здесь, в саванне, в «Короле Льве», на ветке старой акации. И он не смотрел на львов. Он смотрел на небо, на облака, которые плыли по синему, как большие, белые корабли. Муфаса повернул голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками скользнули по дереву, по веткам, по листьям, и остановились на скелете. — Кто это? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная настороженность, которая появлялась у королей, когда они видели что-то, чего не могли объяснить. Он не видел скелетов раньше. В саванне не было скелетов. Звери умирали, и их кости белели на солнце, растаскивались гиенами и стервятниками, но они никогда не сидели на ветках и не пили кетчуп. Симба поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на скелета так, будто увидел призрака. — Я не знаю, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Нала привстала на задние лапы, чтобы лучше видеть. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом на загривке, и её уши прижались к голове. — Это... это кто-то из них? — спросила Нала, и её голос дрогнул. — Из её друзей? — Может быть, — сказал Муфаса, и он не стал гадать. Санс заметил, что на него смотрят. Он медленно повернул голову — его костяная шея хрустнула, как сухая ветка, — и его белые зрачки в чёрных глазницах встретились с оранжевыми глазами Муфасы. Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался. Но на его костяной морде — вечно улыбающейся, неизменной — мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Он поднял бутылку кетчупа, салютуя львам, и сделал большой глоток. Потом он исчез. Просто — исчез. Не растворился в воздухе, не телепортировался с хлопком, не превратился в пыль. Был — и нет. Только пустая ветка, которая слегка покачнулась, и лёгкое дуновение ветра, которое принесло запах кетчупа и озона. Муфаса замер. Его грива, которая ещё минуту назад развевалась на ветру, вдруг прижалась к голове, как у испуганного котёнка. — Что это было? — спросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. — Я не знаю, — сказал Симба, и он прижался к отцу. — Но мне страшно. — Не бойся, — сказал Муфаса, и он обнял сына лапой. — Я здесь. Они сидели на Скале Прайда, смотрели на пустую ветку и не знали, что думать. — Может, это один из её друзей? — предположила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Может, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но зачем он здесь? И почему он убежал? — Он не убежал, — сказал Симба, и его голос был твёрдым. — Он просто... исчез. — Телепортировался, — сказал чей-то голос сзади. Они обернулись. Андайн стояла на краю скалы, её красные волосы развевались на ветру, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холодным, спокойным. — Это Санс, — сказала Андайн, и она подошла к ним. — Мой брат. Приёмный. — Он... он скелет, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Он скелет. — И он умеет исчезать? — спросил Симба, и его глаза расширились. — Телепортироваться, — поправила Андайн. — Да. Он умеет. — Зачем он здесь? — спросил Муфаса, и его голос стал твёрже. — Ищет нас, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Наверное. Или просто гуляет. Санс любит гулять. Она посмотрела на пустую ветку, на которой только что сидел скелет. — Не бойтесь его, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Он безобидный. Ленивый. Пьёт кетчуп и спит. Всё. — Пьёт кетчуп? — переспросила Нала, и её голос дрогнул. — Да, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Прямо из бутылки. Она развернулась и пошла прочь. — Я найду его, — сказала Андайн. — И найду остальных. — Стой! — крикнул Муфаса, и Андайн остановилась. — Вы... вы все такие? — Какие? — спросила Андайн, и она не обернулась. — Странные, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она пошла дальше. — Все такие. Она спустилась со скалы и исчезла в саванне. Муфаса смотрел ей вслед. Симба смотрел на пустую ветку. Нала смотрела на закат. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А они вернутся? — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но если вернутся... мы будем готовы. — К чему? — спросил Симба. — К чуду, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — К самому настоящему чуду. Они сидели на Скале Прайда, и ветер играл с их гривами, и закат догорал за горизонтом. А где-то в саванне Санс сидел на другой ветке, пил кетчуп и смотрел на звёзды, которые только начинали загораться на тёмно-синем небосклоне. — Странные вы, — сказал Санс, и его голос утонул в шуме ветра. — Но, наверное, хорошие. Он допил кетчуп, смял бутылку и спрятал её в карман. — Пора искать остальных, — сказал Санс, и он исчез. Только лёгкое дуновение ветра, и запах кетчупа, и тишина. Тайга ждала. Саванна ждала. И монстры возвращались домой. Андайн нашла деревню. Не ту, которую они строили в тайге — сруб из толстых брёвен, резные наличники и высокую крышу, — а временный лагерь, который её семья разбила на краю саванны, у подножия невысокого холма, поросшего колючими кустами и сухой, жёлтой травой. Шалаши, сплетённые из веток акации и покрытые сухой травой, стояли в небольшом круге. Внутри этого круга горел костёр — маленький, аккуратный, который Ториэль разожгла, чтобы согреть воду для чая. Дым поднимался к небу тонкой, едва заметной струйкой, и в сухом, горячем воздухе саванны он таял быстрее, чем успевал подняться выше кустов. Азгор сидел у костра, положив свои огромные руки на колени, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в лучах заходящего солнца. Ториэль стояла рядом, помешивая в маленьком котелке что-то, что пахло травами и мёдом, и её фиолетовое платье было перепачкано пылью и пеплом. Альфис сидела на камне, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что смотрела на планшет, на котором мерцали какие-то схемы. Ондин стоял у шалаша, скрестив руки на груди, и его красные волосы, распущенные, падали на плечи, закрывая левый глаз. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на саванну, туда, где солнце уже коснулось горизонта, и небо окрасилось в багровые и золотистые тона. Папирус и Санс сидели рядом на песке. Папирус что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, а Санс слушал, отпивая кетчуп из бутылки, и его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты — он не спал, но и не бодрствовал, находясь в том странном, полусонном состоянии, которое появлялось у него всякий раз, когда ему было лень что-либо делать. Рэй, Азриэль, Яра и Кияра сидели чуть поодаль, под большим камнем, который давал тень. Кияра спала в корзинке, укрытая одеялом, и её маленькое личико — белое, с тёмными пятнышками — было спокойным, почти безмятежным. Андайн вышла из-за кустов, и её красные сапоги тяжело ступили на песок. Её доспехи были покрыты пылью, и на них блестели капельки пота, которые скатывались по синему металлу и падали на землю, исчезая в горячем песке. Её красные волосы растрепались, и несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя повязку на левом глазу. — Ты где пропала? — спросил Ондин, и он подошёл к ней, обняв сестру. Его руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сомкнулись вокруг её плеч, и он прижал её к себе, как будто боялся, что она снова исчезнет. Его красные волосы коснулись её красных волос, и они смешались, как языки пламени. — Гуляла, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усталость, которая появляется у людей, когда они слишком долго идут и слишком мало отдыхают. Она обняла его в ответ — коротко, крепко, по-военному, — и отступила. — Мы тебя долго ищем! — сказала Альфис, и она подняла голову от планшета. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Андайн с укором и облегчением. — Нашла, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Я же сказала, что найду. Она подошла к костру, села на песок и взяла кружку с чаем, которую Ториэль протянула ей. Чай был мятным, с мёдом, и он обжёг губы, но она не поморщилась. — А тут неплохие ребята, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Мы познакомились с прайдом. Симба — забавный. Нала — умная. Муфаса — настоящий король. — Слушай, — сказала Андайн, и она отпила чай. — А тут Муфаса есть. Король. Она поставила кружку на песок и посмотрела на Альфис. — Значит, мы в начале мультфильма? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она сняла очки, протёрла их о край лабораторного халата и снова надела. — В каком смысле? — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — В том смысле, — сказала Альфис, и она встала, — что всё только начинается. Она подошла к краю холма и посмотрела на саванну. — Если мы в начале, — сказала Альфис, и её голос был задумчивым, — то Шрам ещё не предал Муфасу. Симба ещё маленький. И мы можем... Она замолчала. — Что можем? — спросил Ондин, и он подошёл к ней. — Изменить историю, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Или не вмешиваться. — А что будет, если мы не вмешаемся? — спросил Азриэль, и он поднял голову. — Муфаса умрёт, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Симба убежит. Шрам станет королём. И только через много лет Симба вернётся и отвоюет трон. — А если вмешаемся? — спросил Папирус, и его голос был громким, почти крикливым. — Тогда всё может измениться, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — К лучшему. Или к худшему. Андайн встала и подошла к ней. — Мы не боги, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. — Мы не решаем, кому жить, а кому умирать. — Но мы можем помочь, — сказала Альфис, и она посмотрела на Андайн. — Если захотим. — Поможем, — сказала Андайн, и она кивнула. — Если попросят. Они стояли на холме, смотрели на саванну, и ветер играл с их волосами — красными, фиолетовыми, жёлтыми. — А ты видела Санса? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Видела, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Сидел на дереве. Пил кетчуп. Исчез. — Он всегда такой, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Ленивый. — Но надёжный, — сказала Андайн, и она улыбнулась. Они вернулись к костру, и Ториэль разлила чай по кружкам. — Завтра, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, — мы решим, что делать. А сегодня — отдыхаем. — Отдыхаем, — повторил Рэй, и он зевнул. Они сидели у костра, смотрели на звёзды, которые загорались на небе, и слушали, как ветер шумит в сухой траве. — Мама, — сказал Азриэль, и он посмотрел на Ториэль. — А мы вернёмся домой? — Вернёмся, — сказала Ториэль, и она погладила его по голове. — Когда приключения закончатся. — А они когда закончатся? — спросил Азриэль, и его глаза были большими, тёмными, с длинными ресницами. — Никогда, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Приключения никогда не заканчиваются. Она отпила чай и посмотрела на звёзды. — И это прекрасно, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Они сидели у костра, и тайга, и саванна, и монстры, и звери — всё смешалось в одну большую, бесконечную историю, которая не имела ни начала, ни конца. — Спокойной ночи, — сказал Азгор. — Спокойной ночи, — сказали все. Костер погас. Звёзды замерли. И где-то в саванне Симба спал, прижавшись к отцу, и ему снились синие рыбы с копьями, которые кричали громче любого льва. — Спокойной ночи, сынок, — сказал Муфаса, и он закрыл глаза. — Спокойной ночи, папа, — сказал Симба, и он улыбнулся во сне. Саванна спала. Тайга спала. И монстры спали, свернувшись калачиком в своих шалашах, и им снился дом — тот, который они построили, и тот, который они ещё построят. Андайн нашла деревню. Не ту, которую они строили в тайге — сруб из толстых брёвен, резные наличники и высокую крышу, — а временный лагерь, который её семья разбила на краю саванны, у подножия невысокого холма, поросшего колючими кустами и сухой, жёлтой травой. Шалаши, сплетённые из веток акации и покрытые сухой травой, стояли в небольшом круге. Внутри этого круга горел костёр — маленький, аккуратный, который Ториэль разожгла, чтобы согреть воду для чая. Дым поднимался к небу тонкой, едва заметной струйкой, и в сухом, горячем воздухе саванны он таял быстрее, чем успевал подняться выше кустов. Азгор сидел у костра, положив свои огромные руки на колени, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в лучах заходящего солнца. Ториэль стояла рядом, помешивая в маленьком котелке что-то, что пахло травами и мёдом, и её фиолетовое платье было перепачкано пылью и пеплом. Альфис сидела на камне, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что смотрела на планшет, на котором мерцали какие-то схемы. Ондин стоял у шалаша, скрестив руки на груди, и его красные волосы, распущенные, падали на плечи, закрывая левый глаз. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на саванну, туда, где солнце уже коснулось горизонта, и небо окрасилось в багровые и золотистые тона. Папирус и Санс сидели рядом на песке. Папирус что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, а Санс слушал, отпивая кетчуп из бутылки, и его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты — он не спал, но и не бодрствовал, находясь в том странном, полусонном состоянии, которое появлялось у него всякий раз, когда ему было лень что-либо делать. Рэй, Азриэль, Яра и Кияра сидели чуть поодаль, под большим камнем, который давал тень. Кияра спала в корзинке, укрытая одеялом, и её маленькое личико — белое, с тёмными пятнышками — было спокойным, почти безмятежным. Андайн вышла из-за кустов, и её красные сапоги тяжело ступили на песок. Её доспехи были покрыты пылью, и на них блестели капельки пота, которые скатывались по синему металлу и падали на землю, исчезая в горячем песке. Её красные волосы растрепались, и несколько прядей выбились и падали на лицо, обрамляя повязку на левом глазу. — Ты где пропала? — спросил Ондин, и он подошёл к ней, обняв сестру. Его руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сомкнулись вокруг её плеч, и он прижал её к себе, как будто боялся, что она снова исчезнет. Его красные волосы коснулись её красных волос, и они смешались, как языки пламени. — Гуляла, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усталость, которая появляется у людей, когда они слишком долго идут и слишком мало отдыхают. Она обняла его в ответ — коротко, крепко, по-военному, — и отступила. — Мы тебя долго ищем! — сказала Альфис, и она подняла голову от планшета. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Андайн с укором и облегчением. — Нашла, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Я же сказала, что найду. Она подошла к костру, села на песок и взяла кружку с чаем, которую Ториэль протянула ей. Чай был мятным, с мёдом, и он обжёг губы, но она не поморщилась. — А тут неплохие ребята, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Мы познакомились с прайдом. Симба — забавный. Нала — умная. Муфаса — настоящий король. — Слушай, — сказала Андайн, и она отпила чай. — А тут Муфаса есть. Король. Она поставила кружку на песок и посмотрела на Альфис. — Значит, мы в начале мультфильма? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она сняла очки, протёрла их о край лабораторного халата и снова надела. — В каком смысле? — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — В том смысле, — сказала Альфис, и она встала, — что всё только начинается. Она подошла к краю холма и посмотрела на саванну. — Если мы в начале, — сказала Альфис, и её голос был задумчивым, — то Шрам ещё не предал Муфасу. Симба ещё маленький. И мы можем... Она замолчала. — Что можем? — спросил Ондин, и он подошёл к ней. — Изменить историю, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Или не вмешиваться. — А что будет, если мы не вмешаемся? — спросил Азриэль, и он поднял голову. — Муфаса умрёт, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Симба убежит. Шрам станет королём. И только через много лет Симба вернётся и отвоюет трон. — А если вмешаемся? — спросил Папирус, и его голос был громким, почти крикливым. — Тогда всё может измениться, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — К лучшему. Или к худшему. Андайн встала и подошла к ней. — Мы не боги, — сказала Андайн, и её голос был твёрдым, как сталь. — Мы не решаем, кому жить, а кому умирать. — Но мы можем помочь, — сказала Альфис, и она посмотрела на Андайн. — Если захотим. — Поможем, — сказала Андайн, и она кивнула. — Если попросят. Они стояли на холме, смотрели на саванну, и ветер играл с их волосами — красными, фиолетовыми, жёлтыми. — А ты видела Санса? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Видела, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Сидел на дереве. Пил кетчуп. Исчез. — Он всегда такой, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Ленивый. — Но надёжный, — сказала Андайн, и она улыбнулась. Они вернулись к костру, и Ториэль разлила чай по кружкам. — Завтра, — сказал Азгор, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, — мы решим, что делать. А сегодня — отдыхаем. — Отдыхаем, — повторил Рэй, и он зевнул. Они сидели у костра, смотрели на звёзды, которые загорались на небе, и слушали, как ветер шумит в сухой траве. — Мама, — сказал Азриэль, и он посмотрел на Ториэль. — А мы вернёмся домой? — Вернёмся, — сказала Ториэль, и она погладила его по голове. — Когда приключения закончатся. — А они когда закончатся? — спросил Азриэль, и его глаза были большими, тёмными, с длинными ресницами. — Никогда, — сказала Андайн, и она усмехнулась. — Приключения никогда не заканчиваются. Она отпила чай и посмотрела на звёзды. — И это прекрасно, — сказала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Они сидели у костра, и тайга, и саванна, и монстры, и звери — всё смешалось в одну большую, бесконечную историю, которая не имела ни начала, ни конца. — Спокойной ночи, — сказал Азгор. — Спокойной ночи, — сказали все. Костер погас. Звёзды замерли. И где-то в саванне Симба спал, прижавшись к отцу, и ему снились синие рыбы с копьями, которые кричали громче любого льва. — Спокойной ночи, сынок, — сказал Муфаса, и он закрыл глаза. — Спокойной ночи, папа, — сказал Симба, и он улыбнулся во сне. Саванна спала. Тайга спала. И монстры спали, свернувшись калачиком в своих шалашах, и им снился дом — тот, который они построили, и тот, который они ещё построят. На следующее утро саванна проснулась поздно. Солнце, огромное и жёлтое, уже оторвалось от горизонта и поднялось высоко, выжигая из травы последнюю влагу, но воздух всё ещё был прохладным после ночи, и тени от акаций лежали на песке длинные, чёрные, как пальцы мертвеца. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу, высматривая добычу для прайда. Азриэль проснулся рано. Он вылез из шалаша, потянулся, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на холодный песок. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде была взъерошена после сна, и он пригладил её языком, как учила Ториэль. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели в лучах утреннего солнца, и он иногда прикасался к ним лапой, проверяя, не отклеился ли пластырь. Он огляделся. Костер погас, и только серый пепел напоминал о том, что вчера здесь сидели его родители, его братья, его сёстры, его друзья. Шалаши стояли пустые — все спали. Только Ондин, который, наверное, ушёл к воде, и Андайн, которая, наверное, бродила по саванне, не спали. Азриэль зевнул, прикрыв рот ладонью, и пошёл гулять. Он не знал, куда идёт. Он просто шёл, и его маленькие копытца стучали по песку, и ветер играл с его шерстью, и солнце грело его спину. Он думал о доме, о тайге, о кедрах, о снеге, который, наверное, уже выпал и теперь лежит пушистым, белым одеялом, укрывая землю до весны. Он забрёл далеко — дальше, чем планировал. Шалаши остались позади, и саванна расступилась перед ним, как море перед кораблём. Трава была высокой, жёлтой, и она доходила ему до плеч. Ветер шевелил её, и она шелестела, как тысячи шёпотов, которые не могли разобрать даже самые чуткие уши. Он вышел на открытое место и увидел львов. Муфаса лежал на большом плоском камне, положив голову на лапы, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полуприкрыты. Он не спал — он отдыхал, наслаждаясь утренней прохладой, которая скоро уйдёт, уступив место невыносимой жаре. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Симба сидел рядом, на песке, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце. Он смотрел на отца с той детской, наивной любовью, которая появляется у детей, когда они смотрят на тех, кто для них — целый мир. Нала сидела чуть поодаль, на соседнем камне, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела на солнце. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были прикованы к Симбе, и она иногда улыбалась, но не отводила взгляда. Азриэль подошёл ближе. Песок хрустел под его копытцами, и Муфаса поднял голову. — Ты кто, малыш? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Он сел на камне, и его огромная грива встала дыбом, делая его ещё больше, ещё величественнее. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Азриэля с любопытством и лёгкой настороженностью. Азриэль остановился. Его маленькие копытца вдавились в песок, и он замер, не решаясь подойти ближе. — Я Азриэль Дриммур, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал громко, как колокол. Он выпрямился, расправил плечи, и его маленькие рожки блеснули на солнце. — По словам отца, — сказал Азриэль, и его голос стал чуть громче, чуть увереннее, — я будущий король монстров. Он произнёс это так, будто говорил о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без гордости, без вызова, просто констатируя факт. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не насмешка, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они видят тех, кто однажды займёт их место. — О, — сказал Муфаса, и он чуть наклонил голову. — Так ты король? Он поднялся с камня, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля, накрыв его целиком. Он сделал шаг вперёд, и его лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями — ступили на песок. — Ну что, — сказал Муфаса, и он улыбнулся — широко, добродушно, обнажая свои огромные жёлтые клыки, — поприветствуем нового короля! Он прижал лапу к груди и чуть склонил голову. — Приветствую тебя, король Азриэль, — сказал Муфаса, и его голос был тёплым, как солнце. — Добро пожаловать в мои земли. Симба вскочил на ноги и подбежал к отцу. Его маленькая золотистая шерсть была взъерошена, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Азриэля с восторгом. — Ты король? — закричал Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. — Настоящий король? — Будущий, — сказал Азриэль, и он пожал плечами. — Я ещё маленький. Он показал на свои маленькие рожки, заклеенные пластырем, и на свой зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. — Я ещё учусь, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Учусь быть королём. — Это правильно, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Королями не рождаются. Королями становятся. Он сел на песок, и его огромное тело опустилось на землю, как гора, которая решила отдохнуть. — Расскажи мне, Азриэль, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Каково это — быть будущим королём монстров? Страшно? Азриэль подошёл ближе и сел на песок напротив Муфасы. Его маленькие копытца утонули в песке, и он обхватил колени руками. — Страшно, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Очень страшно. Я боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что подведу отца. Боюсь, что мой народ будет страдать из-за моих ошибок. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Но я стараюсь, — сказал Азриэль, и он поднял голову. — Я учусь. Я слушаю отца. Я слушаю мать. Я слушаю Андайн и Ондина и Альфис. Они умные. Они знают, что делать. — Это хорошо, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Хороший король слушает тех, кто мудрее его. Хороший король не боится признавать свои ошибки. Хороший король... Он замолчал и посмотрел на Симбу. — Хороший король помнит, что он — часть круга жизни, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Что он не выше других, а среди других. Симба слушал, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А я буду хорошим королём? — Будешь, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Если будешь стараться. Азриэль смотрел на них, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не зависть, не грусть, а скорее та тихая, спокойная надежда, которая появляется у детей, когда они видят, что хорошие отцы существуют не только в их семье, но и в других мирах. — Ваш прайд, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Он большой. И красивый. И вы все такие... сильные. — Сила не в мышцах, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Сила в сердце. И в уме. И в вере. Он встал и посмотрел на саванну. — Пойдём, — сказал Муфаса. — Я покажу тебе наши земли. Познакомлю с моим прайдом. — А можно? — спросил Азриэль, и его глаза загорелись. — Можно, — сказал Муфаса. — Ты гость. А гостей мы уважаем. Они пошли по саванне — Муфаса впереди, Симба и Азриэль рядом, Нала чуть поодаль. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — А ты видел когда-нибудь короля монстров? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но я вижу тебя. И верю, что ты станешь великим королём. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они шли по саванне, и солнце поднималось всё выше, и ветер стих, и где-то вдалеке, на горизонте, виднелась Скала Прайда, и на её вершине стояла Андайн, и её красные волосы развевались на ветру, и она смотрела на них сверху вниз. — Азриэль! — крикнула Андайн, и её голос разнёсся по саванне. — Ты где пропадал? — Я здесь! — крикнул Азриэль, и он помахал ей рукой. — Я с новыми друзьями! — Возвращайся! — крикнула Андайн. — Завтрак готов! — Иду! — крикнул Азриэль, и он повернулся к Муфасе. — Спасибо за прогулку. — Не за что, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Приходи ещё. — Приду, — сказал Азриэль, и он побежал к скале. Его маленькие копытца стучали по песку, и его тень — короткая, детская — скользила по земле, как призрак будущего. Симба смотрел ему вслед. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А он правда станет королём? — Правда, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Если будет стараться. — Я тоже буду стараться, — сказал Симба, и он посмотрел на отца. — Знаю, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Знаю. Они стояли на песке, смотрели на скалу, на синюю рыбу в доспехах, на маленького белого козлёнка, который бежал к ним, и думали о том, что мир — огромен, что в нём есть место для всех — и для львов, и для монстров, и для королей, и для детей, которые только учатся быть королями. — Пойдём, сынок, — сказал Муфаса, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, папа, — сказал Симба, и он пошёл за отцом. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. Азриэль шёл по песку, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали по горячей поверхности легко, почти невесомо, как будто он боялся потревожить саванну, которая спала вокруг него после утренней прохлады. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи — жёлтые, ослепительные — падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Ветер, который ещё час назад приносил прохладу, теперь стих, и воздух стал тяжёлым, густым, как старая патока, которую не проглотить, но и выплюнуть стыдно. Он не заметил, как телефон выскользнул из кармана его свитера — зелёно-жёлтого, слишком большого для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. Аппарат упал в песок беззвучно, потому что песок был мягким, податливым, и он принял в себя чужой предмет, как принимает всё, что падает с неба — камни, семена, забытые вещи. Муфаса сидел на скале, положив голову на лапы, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками лениво следили за саванной. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на слабом ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки, которые он не замечал. Он увидел телефон, когда тот блеснул на солнце — маленький, чёрный, чужой среди жёлтого песка и серых камней. — Что это? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та лёгкая, почти незаметная настороженность, которая появляется у королей, когда они видят что-то, чего не могут объяснить. Он медленно поднялся с камня, и его огромное тело — мускулистое, мощное, покрытое золотистой шерстью, которая блестела на солнце, как броня, — выпрямилось во весь рост. Он хмыкнул — негромко, скорее себе под нос, чем для кого-то, — и подошёл к телефону. Его лапа — огромная, с тёмными, тупыми когтями, которые не втягивались, как у мелких кошек, а всегда оставались на виду, — нависла над устройством. Он осторожно, как будто боялся, что оно может взорваться или укусить, ткнул в экран подушечкой лапы. Экран засветился. Муфаса отступил на шаг, и его грива встала дыбом, как у испуганного котёнка. Но свет не исчез. На экране появились маленькие значки — квадратики, кружочки, непонятные символы, которые двигались под его лапой, когда он касался их. Он не знал, что это. Он не знал, что такое телефон. В саванне не было телефонов. Звери общались голосом, ветром, птицами, которые приносили новости из дальних земель. Но этот маленький чёрный прямоугольник светился и отвечал на прикосновения, как живой. Он ткнул ещё раз, и экран изменился. Это оказалась галерея. Муфаса не знал этого слова, но он увидел фотографии. Изображения, застывшие во времени. Они были маленькими, но яркими — цветными, живыми, как будто кто-то запер кусочек реальности в этой плоской, блестящей штуке. Он стал смотреть. Первая фотография была из тайги. Азриэль стоял на фоне огромных кедров, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко контрастировала с тёмно-зелёной хвоей, которая окружала его со всех сторон. Рядом с ним стояли Андайн — в доспехах, с копьём в руке, её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел в камеру с той холодной, спокойной уверенностью, которая появлялась у неё только тогда, когда она чувствовала себя в безопасности, — и Ондин, его красные волосы были распущены и падали на плечи, и он улыбался — редко, но искренне. Тайга на фотографии была мрачной. Деревья стояли стеной — высокая, непроницаемая, и их ветви сплетались вверху, образуя густой, почти чёрный полог, через который с трудом пробивались редкие лучи солнца. Земля была покрыта мхом и прошлогодними иголками, и она казалась мягкой, податливой, но в этой мягкости чувствовалась какая-то древняя, первобытная сила, которая пугала и завораживала одновременно. Воздух на фотографии, казалось, был влажным, тяжёлым, и он пах хвоей, смолой и тем особенным, лесным запахом, которого не было в саванне. — Что это за место? — спросил Симба, подходя ближе и заглядывая на экран через плечо отца. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Тайга, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Так сказал тот маленький козлёнок. Это лес. Огромный лес, где деревья выше любых скал, а снег лежит месяцами. — Страшно, — сказал Симба, и он поёжился. — Там темно. — Там по-другому, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Не страшно. Просто... другое. Он полистал дальше. Следующая фотография была из Подземелья. Она была сделана в Вотерфолле — третьей локации Подземелья, которую Азриэль и его семья покинули, когда вышли на поверхность, но которая осталась в их памяти навсегда . Муфаса замер, глядя на экран. Перед ним простиралась тёмная, слабоосвещённая область, где преобладали синие и чёрные оттенки, и где воздух, казалось, был пропитан влагой и тишиной . Всюду были чёрные и тёмно-синие пещерные породы, испещрённые разноцветными драгоценными камнями — красными, синими, фиолетовыми, — которые тускло мерцали в полумраке, как далёкие звёзды, которые никогда не погаснут . В центре кадра бил водопад. Вода падала с высоты, и её струи — серебряные, светящиеся — разбивались о камни, поднимая тысячи мелких брызг, которые сверкали в темноте, как маленькие бриллианты. Вокруг росли эхо-цветы — странные растения, которые, как говорили, повторяли последнюю фразу, сказанную рядом с ними, и их лепестки — бледно-голубые, почти прозрачные — светились изнутри, как маленькие лампы . На стенах были высечены древние скрижали — каменные плиты, покрытые письменами, которые рассказывали историю монстров, их изгнание, их боль, их надежду. Текст был вырезан глубоко, аккуратно, и на фотографии его можно было разглядеть, даже не увеличивая изображение. На переднем плане, у самой воды, росли голубые грибы — большие, с широкими шляпками, которые светились в темноте ярким, холодным светом. Они были источником освещения в этом тёмном, сыром месте, и их голубоватое сияние отражалось в воде, создавая иллюзию второго неба, которое лежало под ногами . Где-то вдалеке, на заднем плане, виднелись чьи-то тени — маленькие, неразборчивые, но, наверное, это были другие монстры, которые жили в этих пещерах и привыкли к вечному полумраку. — Это... это Подземелье, — прошептал Азриэль, который уже вернулся и стоял рядом, сжимая в руках кружку с чаем. — Подземелье? — переспросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. — Где мы жили, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Тысячи лет. Без солнца. Без неба. Без надежды. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Там красиво, — сказал Симба, и его голос был удивлённым. — Но странно. Очень странно. — Там было наше всё, — сказал Азриэль, и он сжал кружку. — Наш дом. Наша тюрьма. Наша свобода. Сараби, мать Симбы, подошла ближе и заглянула на экран. Её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце, и её тёплые, карие глаза были полны удивления. — Вода падает сверху, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Как в горах. Но гор там нет. Только камни. — И цветы, — сказала Нала, и она показала лапой на эхо-цветы. — Они светятся. Как звёзды. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Как звёзды. Он смотрел на фотографию, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами были полны той странной, смешанной тоски, которая появляется у людей, когда они вспоминают дом, который оставили, но который никогда не переставал быть домом. — Вы скучаете? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — По Подземелью? — спросил Азриэль, и он покачал головой. — Нет. По тайге? Да. Он отпил чай и посмотрел на саванну. — Но здесь тоже хорошо, — сказал Азриэль. — Просто... по-другому. Муфаса кивнул, и он вернул телефон Азриэлю. — Странные вы, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Но, наверное, хорошие. Он не знал, что такое Подземелье, не знал, что такое тайга, не знал, что такое телефоны и фотографии. Но он знал, что мир огромен. Бесконечен. Полон чудес, которые он никогда не увидит, и тайн, которые никогда не разгадает. — Странные, — повторил Симба, и он посмотрел на Азриэля. — Но я рад, что вы здесь. — Я тоже, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они стояли на скале, смотрели на саванну, и ветер играл с их шерстью — золотистой, белой, коричневой — и нёс их слова в тайгу, в Подземелье, в тот мир, откуда пришли монстры, чтобы однажды вернуться обратно. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он пошёл за ним. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и солнце стояло высоко, и саванна жила своей жизнью, не зная, что только что к ней прикоснулся другой мир — мир, который был заперт под землёй тысячи лет и наконец вышел на свет. Азриэль убрал телефон в карман своего зелёно-жёлтого полосатого свитера, слишком большого для него, с рукавами, которые он закатал до локтя. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали по песку, и он иногда останавливался, глядя на саванну, на бескрайнюю жёлтую равнину, где солнце выжигало из травы последнюю влагу, а горизонт дрожал в горячей, призрачной дымке. Муфаса сидел на камне, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на слабом ветру. Симба сидел рядом, прижавшись к отцу, и его маленькие оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Азриэля с любопытством. — Но есть ещё одно красивое место в Подземелье, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который вспоминает что-то важное, что было очень давно. Он посмотрел на свои копытца, на песок, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. — Ядро, — сказал Азриэль, и это слово повисло в воздухе, как камень, брошенный в тихое озеро. — Что? — спросил Симба, и его голос был звонким, как колокольчик. Он подпрыгнул на месте, и его маленькие лапки с розовыми подушечками оторвались от земли на несколько сантиметров. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и он смотрел на Азриэля так, будто тот только что сказал, что небо упало на землю. — Ядро, — повторил Азриэль, и он провёл лапой по своим маленьким рожкам, заклеенным пластырем, проверяя, не отклеился ли пластырь. — Это... это сердце Подземелья. Источник всей магии. Где оно бьётся, пульсирует, живёт. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Азриэль начал рассказывать. — Ядро — это огромный механический комплекс, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Оно находится в Хотленде, за курортом МТТ. Это самое технологически продвинутое место во всём Подземелье. Оно обеспечивает магическим электричеством всех монстров. Без него не было бы света, не было бы тепла, не было бы жизни. Он замолчал, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не грусть, не тоска, а скорее та тихая, спокойная память, которая появляется у людей, когда они вспоминают дом. — Ядро построил великий учёный, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — В. Д. Гастер. Он был королевским учёным до Альфис. Он создал это чудо. Он вложил в него всю свою душу, всю свою магию, всю свою жизнь. Он посмотрел на Симбу, на его маленькое, ещё не знающее боли лицо. — А потом он упал в Ядро, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — И исчез. Навсегда. Остались только его творения. И его тайны. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Муфаса вздохнул — глубоко, тяжело, как у человека, который знает, что такое терять. — Ядро — это целый мир, — сказал Азриэль, и его голос стал громче, почти восторженным. — Оно состоит из множества комнат, которые меняют своё расположение. Комнаты могут двигаться, поворачиваться, исчезать и появляться снова. Это лабиринт, в котором легко заблудиться, даже если ты знаешь дорогу. Он провёл лапой по песку, чертя невидимую карту. — Везде — голубые и синие тона, — сказал Азриэль, и его голос стал мечтательным. — С красными отделками. Фиолетовые дорожки и мосты. Всё сверкает, переливается, как будто ты внутри драгоценного камня. Неоновые трубки украшают стены, и они светятся разными цветами — красным, синим, зелёным. Полы покрыты узорами — сложными, загадочными, как будто кто-то зашифровал в них древние знания. Он поднял голову и посмотрел на саванну. — Лазеры, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Там везде лазеры. Оранжевые и синие. Оранжевые нужно проходить, когда они не движутся, а синие — когда движутся. Это опасно. Это страшно. Но это красиво. Симба смотрел на него, открыв рот. — Там есть воздух, который пахнет озоном, — сказал Азриэль, и он вдохнул, как будто пытался вспомнить этот запах. — Озон — это побочный продукт электричества. Он разъедает всё, кроме металла. Поэтому Ядро сделано из нержавеющей стали, титана, платины. Оно блестит. Оно сияет. Оно кажется живым. Он провёл лапой по своим маленьким рожкам, заклеенным пластырем. — А ещё там есть лёд, — сказал Азриэль, и его голос стал удивлённым. — Странно, да? В самом жарком месте Подземелья — лёд. Его бросают сверху, из Сноудина. Он плавает по реке, попадает в Ядро и тает, охлаждая механизмы. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Но самое красивое — это виды, — сказал Азриэль, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Когда ты стоишь на мосту, который ведёт к Ядру, и смотришь вниз. Там, внизу, — бесконечная пропасть. Огни. Механизмы. Движение. Как будто ты стоишь на краю мира и смотришь в его сердце. Он повернулся к Муфасе. — Альфис боялась этого места, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Она всегда боялась. Потому что Ядро — это её работа. Её ответственность. Если оно перестанет работать — всё Подземелье погрузится во тьму. Он посмотрел на Симбу. — Однажды я пошёл туда с Андайн, — сказал Азриэль, и его голос стал теплее. — Она показывала мне, где тренировалась. Где сражалась. Где училась быть сильной. — А что ты там делал? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Просто смотрел, — сказал Азриэль, и он пожал плечами. — Просто запоминал. — Зачем? — спросила Нала, и она наклонила голову набок. — Чтобы помнить, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Чтобы знать, откуда мы пришли. И куда идём. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не жалость, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они слышат истории, которые не в силах изменить. — Ядро, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Странное название. Оно говорит о центре. О сердце. О том, без чего нельзя жить. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Без Ядра Подземелье умерло бы. — А без саванны? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Без саванны, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове, — мы бы тоже умерли. Круг жизни. Он везде. Азриэль посмотрел на небо. На солнце. На облака. — Я хочу показать вам Ядро, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Но не могу. Оно далеко. В другом мире. — А в телефоне есть фотографии? — спросил Симба, и его глаза загорелись. — Нет, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Я не фотографировал. Я просто... жил там. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Жили, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Теперь вы здесь. В саванне. — Да, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Теперь мы здесь. — И вам нравится? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Здесь красиво. По-другому. — Мы рады, — сказал Муфаса, и он встал. Его огромное тело поднялось с камня, и его тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля, накрыв его целиком. — Пойдём, — сказал Муфаса. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он встал. Они пошли по саванне — Муфаса впереди, Симба рядом, Нала чуть поодаль, Азриэль сзади. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в Подземелье, в тот мир, откуда пришли монстры, чтобы однажды вернуться обратно. — А Ядро правда такое красивое? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Правда, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Очень красивое. — Хочу увидеть, — сказал Симба. — Увидишь, — сказал Азриэль, и он погладил его по голове. — Когда-нибудь. — Обещаешь? — спросил Симба. — Обещаю, — сказал Азриэль, и его голос был твёрдым, как сталь. Они шли по саванне, и солнце стояло высоко, и ветер стих, и где-то вдалеке, на горизонте, виднелась Скала Прайда, и на её вершине стояла Андайн, и её красные волосы развевались на ветру, и она смотрела на них сверху вниз. — Азриэль! — крикнула Андайн, и её голос разнёсся по саванне. — Ты где пропадал? — Я здесь! — крикнул Азриэль, и он помахал ей рукой. — Я рассказывал про Ядро! — Возвращайся! — крикнула Андайн. — Завтрак готов! — Иду! — крикнул Азриэль, и он повернулся к Муфасе. — Спасибо за прогулку. — Не за что, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Приходи ещё. — Приду, — сказал Азриэль, и он побежал к скале. Его маленькие копытца стучали по песку, и его тень — короткая, детская — скользила по земле, как призрак будущего. Симба смотрел ему вслед. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А что такое Ядро? — Сердце, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Сердце их мира. Как наше сердце — в груди. Как сердце саванны — в земле. — Оно красивое? — спросил Симба. — Думаю, да, — сказал Муфаса. — Если они любят его — значит, красивое. — Я хочу увидеть, — сказал Симба. — Увидишь, — сказал Муфаса. — Если они вернутся. — А они вернутся? — спросил Симба. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но если вернутся — мы будем ждать. Они стояли на песке, смотрели на скалу, на синюю рыбу в доспехах, на маленького белого козлёнка, который бежал к ним, и думали о том, что мир — огромен, что в нём есть место для всего — и для львов, и для монстров, и для ядер, и для сердец, и для детей, которые только учатся быть королями. — Пойдём, сынок, — сказал Муфаса, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, папа, — сказал Симба, и он пошёл за отцом. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. — Я видел какого-то льва, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Он стоял в тени скалы и смотрел на нас. Его шерсть была тёмной, почти чёрной, и он был худым, поджарым, как будто его никогда не кормили. На его морде был ужасный шрам — старый, заживший, но он рассекал его лицо от лба до подбородка, делая его похожим на злого призрака. И его глаза... они были холодными, как лёд. Азриэль посмотрел на свои копытца, на песок, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами были полны недоумения. — Почему вы так его не любите? — спросил Азриэль, и его голос дрогнул. — Он же... он же ваш брат. Муфаса молчал. Он сидел на камне, его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на слабом ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к горизонту, где саванна сливалась с небом, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная боль, которая появляется у людей, когда они вспоминают тех, кого когда-то любили, но больше не могут. Симба, сидевший рядом с отцом, прижался к его лапе. Его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, и его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на камне неподвижно. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А правда, почему? Дядя Шрам же хороший. Он смотрел на отца, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было искреннее недоумение. Для него дядя был просто дядей — тем, кто иногда ворчал, но никогда не делал ничего плохого. Тем, кто учил его, как красться в высокой траве. Тем, кто рассказывал ему про тени за скалами и про то, что мир не всегда справедлив. Муфаса долго молчал. Ветер играл с его гривой, и где-то далеко кричали обезьяны. Песок перекатывался под лёгкими порывами ветра, и солнце стояло высоко, и тени от скал были короткими, как уходящее время. — Шрам, — сказал Муфаса наконец, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная печаль, которая появляется у королей, когда они говорят о тех, кто предал их, — не всегда был таким. Он провёл лапой по песку, и его огромные когти — тёмные, тупые — оставили на земле глубокие, длинные борозды. — Он был моим младшим братом, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Мы родились от одних родителей. Росли вместе. Играли вместе. Дрались вместе. Как все братья. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Но Шрам всегда завидовал мне, — сказал Муфаса, и его голос стал глубже, почти горьким. — Он завидовал, потому что я был старшим. Потому что наш отец, король Ахади, выбрал меня наследником. Потому что трон достался мне, а не ему. — И что? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А то, — сказал Муфаса, и его голос стал твёрже, как сталь, — что Шрам не смог смириться с этим. Он посмотрел на сына, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не злость, не боль, а скорее та тихая, спокойная мудрость, которая появляется у королей, когда они смотрят на своих детей и понимают, что те однажды узнают правду. — Шрам — поджарый, худощавый, гибкий лев с тёмно-рыжей гладкой шерстью и негустой чёрной гривой, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — У него тёмные окантовки вокруг глаз и холодные изумрудные глаза, которые смотрят на мир с той циничной насмешкой, которая появляется у тех, кто давно потерял веру в добро . И, конечно, его отличительная черта — тонкий розовый шрам, рассекающий левый глаз, благодаря которому он и получил своё имя . Муфаса замолчал, и в его голосе появилась та странная, почти ностальгическая нотка, которая появляется у людей, когда они вспоминают прошлое. — Он всегда был умным, — сказал Муфаса. — Умнее меня. Он умел говорить красиво, убедительно, так, что даже самые злые слова звучали как мёд. Он умел манипулировать, обманывать, выворачивать правду наизнанку так, что никто не замечал подвоха . Азриэль слушал, затаив дыхание. Его маленькие копытца были прижаты к песку, и он не шевелился, боясь пропустить хоть слово. — Но он был слабым, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Не телом — душой. Он не мог проигрывать. Не мог быть вторым. Не мог жить в тени. Он посмотрел на Симбу, на его маленькое лицо, на его ещё не знающие боли глаза. — Когда родился ты, — сказал Муфаса, и его голос дрогнул, — Шрам понял, что никогда не станет королём. Что даже если я умру, престол перейдёт не к нему, а к тебе. И тогда... тогда он решился на страшное. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Он хотел убить тебя, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Он заманил тебя на Слоновье кладбище, где тебя чуть не сожрали гиены . А когда я спас тебя, он придумал новый план. Симба сжался. Его маленькое тело задрожало, и он прижался к отцу. — Он убил меня, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Он сбросил меня со скалы, когда я спасал тебя в ущелье . — Как? — прошептал Симба, и его голос был чужим, не своим. — Он подставил тебя, — сказал Муфаса. — Он сказал тебе, что я тренировал здесь рык. Он привёл тебя в ущелье. А потом гиены погнали стадо антилоп гну прямо на тебя . Муфаса замолчал, и в его глазах была боль. — Я спас тебя, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я вытащил тебя из стада. Я залез на скалу. А он... он ждал меня там. — И что он сделал? — спросил Азриэль, и его голос дрогнул. — Он схватил меня за лапы, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Он посмотрел мне в глаза. И сказал: "Да здравствует король" . Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Симба плачет — тихо, беззвучно, и его слёзы падают на песок. — А потом сбросил меня вниз, — сказал Муфаса. — В бегущее стадо. Симба прижался к отцу, и его маленькое тело сотрясалось от рыданий. — Он убил моего брата, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Он предал свою семью. Он предал свой прайд. Он предал круг жизни. — Но почему? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Почему он это сделал? — Потому что хотел власти, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Потому что не умел любить. Потому что считал, что корона важнее родной крови. Он посмотрел на Азриэля, на его маленькие рожки, заклеенные пластырем, на его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него. — Не все братья любят друг друга, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — И это самое страшное. Азриэль смотрел на него долгим взглядом. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами были полны той тихой, спокойной печали, которая появляется у детей, когда они узнают, что мир не всегда справедлив. — Шрам — это одиночество, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Он отверг любовь. Он отверг семью. Он отверг круг жизни. И круг жизни отверг его. — А что с ним стало? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Он погиб, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Его убили те, кого он предал. Гиены, которым он обещал всё, а дал ничего . Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Теперь ты знаешь, — сказал Муфаса, и он погладил сына по голове. — Почему мы не любим Шрама. Симба поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были красными, опухшими, и он смотрел на отца с той смесью боли и благодарности, которая появляется у детей, когда они понимают, что правда — это не всегда то, что хочется слышать. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А я когда-нибудь стану таким, как он? — Нет, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Ты — мой сын. Ты не такой. Ты никогда не будешь таким. Он обнял Симбу, и его огромная лапа легла на маленькое плечо сына. — Ты будешь хорошим королём, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Лучшим, чем я. Лучшим, чем мой отец. Лучшим, чем все короли до тебя. — Обещаешь? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Обещаю, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Они сидели на скале, смотрели на саванну, и ветер играл с их гривами, и где-то там, за горизонтом, солнце клонилось к закату. — Азриэль, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты тоже боишься, что станешь плохим королём? — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Очень боюсь. — А ты? — спросил Симба. — А я, — сказал Азриэль, и его голос стал твёрже, — я буду стараться. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Он посмотрел на Муфасу, на его огромную гриву, на его оранжевые глаза. — И я буду помнить эту историю, — сказал Азриэль. — Чтобы не повторить ошибок. — Хорошо, — сказал Муфаса, и он кивнул. — Помни. И не повторяй. Они сидели на скале, и солнце садилось, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он встал. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он встал. Они пошли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. — А Шрам действительно был хорошим? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Он был злым. Но когда-то, очень давно, он был просто моим братом. — И ты его любил? — спросил Симба. — Да, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Очень любил. — И сейчас любишь? — спросил Симба. Муфаса посмотрел на саванну, на закат, на горизонт. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Наверное, да. Наверное, всегда буду. Они шли по саванне, и солнце садилось, и мир был огромен, и в нём было место и для любви, и для ненависти, и для боли, и для прощения. — Ты хороший король, папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Спасибо, сынок, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. — А как думаешь, кто сильнее Шрама? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится услышать ответ, но не может не задать вопрос. Она сидела на песке, поджав под себя лапы, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в лучах утреннего солнца. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Азриэля с той детской, наивной серьёзностью, которая появляется у детей, когда они хотят понять, как устроен мир. Вокруг них, на камнях и на траве, сидели львы и львицы прайда, а Симба, прижавшись к отцу, слушал, затаив дыхание. Азриэль задумался. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — перебирали песок, и он иногда останавливался, глядя на горизонт, где саванна сливалась с небом. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко контрастировала с жёлтым песком, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. — Андайн, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который называет имя того, в ком не сомневается. Он произнёс это имя, и оно повисло в воздухе, как камень, брошенный в тихое озеро. Симба замер, Нала замерла, Муфаса перестал чесать за ухом. Все смотрели на Азриэля, и в их глазах было удивление. — Почему ты так думаешь? — спросил Симба, и его голос был громким, почти крикливым. Он подпрыгнул на месте, и его маленькие лапки с розовыми подушечками оторвались от земли на несколько сантиметров. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и он смотрел на Азриэля так, будто тот только что сказал, что небо упало на землю. — Почему ты так думаешь?! — повторила Нала, и её глаза расширились. Азриэль посмотрел на них. На их удивлённые лица, на их распахнутые глаза, на их напряжённые тела. Он вздохнул — глубоко, тяжело, как у человека, который собирается рассказывать долгую историю, и не знает, с чего начать. — Андайн — это не просто капитан Королевской стражи, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Это... это монстр. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Муфаса подался вперёд, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — встала дыбом, как у хищника, который почуял опасность. — Она — антропоморфная рыба, — сказал Азриэль, и он провёл лапой по своим маленьким рожкам, заклеенным пластырем, проверяя, не отклеился ли пластырь. — У неё светло-синяя чешуя. Она блестит на солнце, как рыбий хвост, выброшенный на берег. Её красные волосы, собранные в высокий хвост, развеваются на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. По бокам головы у неё красно-голубые полосатые отростки — плавники, которые делают её похожей на морскую царевну из древних легенд . Он замолчал, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не страх, не гордость, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они говорят о тех, кого знают лучше всех. — На левом глазу у неё чёрная повязка, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Под ней нет глаза. Только пустая глазница. Шрам от раны, которую она получила в битве. Он не уточнил, в какой. Не сейчас. — Её правый глаз — жёлтый, с чёрным вертикальным зрачком, как у хищника, — сказал Азриэль. — Когда она злится, он начинает светиться. А когда она переходит в свою боевую форму, который мы называем «Бессмертной», её волосы растрепаются, а из пустой глазницы вырывается луч света, похожий на копье . Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Азриэля так, будто видел его впервые. — Её броня меняется, — сказал Азриэль, и его голос стал громче, почти восторженным. — На ней появляются широкие наплечники, изображение сердца на груди, перчатки с сердцами. Вся она становится похожей на воина из древних легенд, на героиню, которая готова сражаться до последнего вздоха . — И что, она сильная? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Очень, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Она тренируется каждый день. Она поднимает гири, которые весят больше, чем ты, и твой отец, и я, и все мы вместе взятые. Она может вырвать дерево с корнем. Она может разбить камень голыми руками. Она — одна из сильнейших монстров в Подземелье . Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Но главное не в этом, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Главное — её магия. — Магия? — переспросила Нала, и её глаза расширились. — Она создаёт копья, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Много копий. Они появляются из воздуха — синие, светящиеся, с острыми наконечниками, которые блестят на солнце, как маленькие, далёкие звёзды. Он поднял лапу и провёл по воздуху, как будто рисовал невидимую картину. — Есть синие копья, — сказал Азриэль. — Они летят со всех четырёх сторон. Иногда быстро, иногда медленно. Они не дают врагу расслабиться, не дают передохнуть, не дают сбежать . Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень страха. — А есть жёлтые копья, — сказал Азриэль. — Они самые опасные. Они летят к врагу, и когда кажется, что ты ушёл от удара, они меняют направление. Летят обратно. Они не прощают ошибок . Симба сжался, прижавшись к отцу. — А ещё она может менять цвет души, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — У людей души красные. У монстров — белые. Но когда Андайн переводит душу врага в зелёный режим, тот не может двигаться. Только защищаться. Блокировать её копья своими. Он посмотрел на Симбу, на его маленькое, ещё не знающее боли лицо. — Она учит своих врагов, — сказал Азриэль. — Она даёт им шанс. Но если они его не используют... она не прощает. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не страх, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они видят тех, кто сильнее их. — Но у Андайн есть кое-что ещё, — сказал Азриэль, и его голос стал таинственным, почти заговорщическим. — Что же? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная настороженность, которая появляется у королей, когда они слышат нечто, что может изменить всё. Азриэль посмотрел на него. На его огромную гриву, на его мускулистые лапы, на его оранжевые глаза. Потом перевёл взгляд на Симбу, на Налу, на остальных львов, которые сидели вокруг и ждали. — У неё есть форма, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Бессмертная Андайн. — Бессмертная? — переспросил Симба, и его голос дрогнул. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Когда она в ярости. Когда те, кого она любит, в опасности. Когда мир рушится на её глазах — она становится другой. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — В этой форме её повязка пропадает, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Открывается пустая глазница. И из неё вырывается луч света — такой яркий, такой сильный, что он похож на копьё правосудия. Он провёл лапой по воздуху, как будто показывал этот луч. — Её волосы становятся длиннее, острее, — сказал Азриэль. — Её броня покрывается рисунками в форме сердец. Она становится выше, сильнее, быстрее. Она не чувствует боли. Она не чувствует страха. Она только сражается. Он замолчал, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не гордость, не страх, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что знают. — В этой форме, — сказал Азриэль, и его голос стал твёрже, — её атаки становятся быстрее. Её копья летят чаще. Её защита становится крепче. Она не сдаётся. Даже когда её здоровье падает до нуля — она продолжает сражаться. Потому что она не может проиграть. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. — Она может убить Шрама? — спросил Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Она может убить кого угодно, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Вопрос в другом. — В чём? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Захочет ли она, — сказал Азриэль. — Она не убивает без причины. Она не убивает слабых. Она не убивает детей. Он посмотрел на Симбу. — Если Шрам нападёт на неё, — сказал Азриэль, — она убьёт его. Если Шрам нападёт на тех, кого она любит, — она убьёт его. Но если он просто будет стоять в тени и смотреть — она не тронет его. — Почему? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Потому что она не злая, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Она просто... сильная. Муфаса медленно кивнул. — Сильная, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — И мудрая. — Да, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Очень мудрая. Они сидели на скале, смотрели на саванну, и ветер играл с их гривами — у Симбы она ещё не выросла, у Муфасы была густой, тёмной, с проседью. Нала прижалась к Симбе, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкоснулась с его золотистой. — А если Шрам нападёт на неё, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что тогда? — Тогда, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным, — Шрам умрёт. — Как? — спросила Нала. — Быстро, — сказал Азриэль. — И больно. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как сердце Симбы колотится где-то в горле. — Она добрая, — сказал Азриэль. — Но она не прощает. Они сидели на скале, и солнце клонилось к закату, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он встал. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. — Пойдём, — сказала Нала, и она встала. Они пошли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. Прошло несколько дней. Саванна за это время успела нагреться до предела, и даже ветер, который иногда налетал с востока, не приносил прохлады — он был сухим, горячим, как дыхание раскалённой печи. Трава пожелтела ещё сильнее, и она хрустела под лапами, как старая бумага, которую вот-вот разорвут на части. Солнце стояло высоко, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Азриэль шёл по саванне один. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали по песку легко, почти невесомо, как будто он боялся потревожить этот чужой, жаркий мир, в который они попали случайно и из которого когда-нибудь должны были вернуться. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко контрастировала с жёлтым песком, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. На нём был его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя, и когда он шёл, свитер сползал с плеча, открывая белую шерсть. Он нашёл их на том же месте, где и в прошлый раз — у подножия Скалы Прайда, где камни были гладкими от времени и где тень от скалы падала на песок, давая спасение от палящего солнца. Симба и Нала сидели на нагретом камне и о чём-то тихо говорили. Симба жестикулировал, размахивая лапами, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце, а Нала слушала, наклонив голову набок, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были полны внимания. — Ээ... Привет, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который не уверен, что его ждут. Он остановился в нескольких метрах от них, и его маленькие копытца вдавились в песок. — Привет, — ответили Симба и Нала одновременно, и в их голосах было столько дружелюбия, столько радости, что Азриэль улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они понимают, что их приняли. — Слушайте, — сказал Азриэль, и его голос стал чуть громче, чуть увереннее, — хотите, познакомлю с моим "прайдом"? Он не знал, как ещё назвать свою семью. В тайге они были просто семьёй — монстры, которые жили вместе, ели вместе, сражались вместе. Но здесь, в саванне, где львы жили прайдами, слово "прайд" казалось более подходящим. — Хочу, — сказал Симба, и он подпрыгнул на месте, его лапки оторвались от земли на несколько сантиметров. — Щас я отца позову! Он побежал. Его маленькие лапки стучали по песку, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Он скрылся за скалой, и его голос — звонкий, радостный — разнёсся по саванне: — Папа! Папа! Нас приглашают в гости! Нала осталась сидеть на камне, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела на солнце. Она смотрела на Азриэля, и в её глазах было любопытство. — А у вас много монстров? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Много, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Но все они — моя семья. Даже те, кто не родной по крови. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Через девять минут — Азриэль считал, потому что ему было интересно, как быстро львы могут собраться, если их позвать — из-за скалы вышли Муфаса, Сараби и Зазу. Муфаса шёл впереди, его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось любопытство. Сараби шла рядом, её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце, и её тёплые, карие глаза смотрели на Азриэля с мягкой, почти материнской улыбкой. Зазу летел чуть поодаль, его сине-белое оперение блестело, и его маленькие чёрные глазки бегали по сторонам. — Ну, веди, — сказал Симба, и его голос был нетерпеливым, почти крикливым. Он подбежал к отцу и встал рядом, прижавшись к его лапе. — Окей, — сказал Азриэль, и он повернулся. Они пошли. Дорога до временной деревни монстров заняла шесть минут. Азриэль шёл впереди, его маленькие копытца стучали по песку, и он иногда оглядывался, проверяя, все ли идут. Муфаса шёл за ним, его огромная тень — длинная, чёрная — скользила по земле, накрывая Азриэля целиком. Симба и Нала бежали рядом, перегоняя друг друга, и их голоса — звонкие, радостные — разносились по саванне. Сараби шла спокойно, не торопясь, и её шаги были мягкими, почти бесшумными. Зазу летел над ними, и его тень — маленькая, чёрная — мелькала на песке. Лагерь монстров был разбит в небольшой низине, у подножия холма, поросшего колючими кустами и сухой, жёлтой травой. Шалаши, сплетённые из веток акации и покрытые сухой травой, стояли в небольшом круге. Внутри этого круга горел костёр — маленький, аккуратный, который Ториэль разожгла, чтобы согреть воду для чая. Дым поднимался к небу тонкой, едва заметной струйкой, и в сухом, горячем воздухе саванны он таял быстрее, чем успевал подняться выше кустов. За брёвнами, где горел костёр, сидели монстры. Андайн сидела на бревне, поджав одну ногу под себя, и её доспехи были сняты — впервые за долгое время. На ней была её обычная чёрная майка-алкоголичка и синие джинсы, босиком, и её красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был полуприкрыт — она не спала, но и не бодрствовала, находясь в том странном, расслабленном состоянии, которое появлялось у неё только тогда, когда она была в безопасности. В правой руке она держала банку пива — холодную, с каплями конденсата на блестящей поверхности, — и иногда отпивала из неё, глядя на огонь. Ондин сидел рядом с ней, и его красные волосы, распущенные, падали на плечи, закрывая левый глаз. Он был в своей серой футболке и чёрных спортивных штанах, босиком, и в руке он держал кружку с зелёным чаем — свежим, горячим, который Ториэль заварила только что. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на костёр, и он иногда отпивал маленький глоток, не чувствуя ни вкуса, ни температуры. Санс сидел на бревне, откинувшись на спинку, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты — он не спал, но и не бодрствовал, находясь в том странном, полусонном состоянии, которое появлялось у него всякий раз, когда ему было лень что-либо делать. Его розовые тапочки — один на ноге, второй валялся в песке — болтались в воздухе. Папирус сидел рядом с Сансом, и его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке. Он был в своём боевом наряде — нагрудник, наплечники, перчатки без пальцев, — и его глазницы горели энтузиазмом. Он что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, и его костяные пальцы чуть не задели люстру — если бы в саванне были люстры. Альфис сидела на камне, поджав под себя ноги — жёлтые, рептильи, с тремя пальцами на каждой, — и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник. Её белый лабораторный халат был накинут поверх фиолетовой водолазки, и он чуть сполз с левого плеча, открывая жёлтую чешую . Очки сидели криво — левая дужка выше правой — и она не поправляла их, потому что смотрела на планшет, на котором мерцали какие-то схемы. Азгор сидел у костра, положив свои огромные руки на колени, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в лучах солнца. Его фиолетовый плащ был накинут на плечи, и он чуть сполз с левого плеча, открывая серую рубашку с закатанными рукавами. Его красные глаза с длинными ресницами смотрели на огонь, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они отдыхают от своих забот. Ториэль стояла у костра, помешивая в маленьком котелке что-то, что пахло травами и мёдом, и её фиолетовое платье было перепачкано пылью и пеплом. Её красные глаза с длинными ресницами смотрели на огонь, и она иногда улыбалась — той улыбкой, которая появляется у матерей, когда их дети рядом. Рэй, Азриэль, Яра и Кияра сидели чуть поодаль, под большим камнем, который давал тень. Рэй сидел, скрестив ноги, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела на солнце. Яра сидела рядом, и её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть тускло блестела в лучах солнца. Её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Кияру, которая спала в корзинке, укрытая одеялом. Маленькая девочка — белая, с тёмными пятнышками и двумя крошечными рожками на голове — спала, и её уши с кисточками на концах время от времени подрагивали. Симба, подойдя ближе, замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Санса — на его костяную морду, на его синюю толстовку, на его розовые тапочки — и в его голове что-то щёлкнуло. Он вспомнил. Тот скелет на дереве. Тот, кто пил кетчуп и исчез. Тот, кто был здесь, в саванне, и кого он видел своими глазами. — Ты... — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я видел тебя. Ты сидел на дереве. Санс медленно повернул голову. Его белые зрачки в чёрных глазницах встретились с оранжевыми глазами Симбы, и на его костяной морде — вечно улыбающейся, неизменной — мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Ага, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — Я был. — Ты исчез, — сказал Симба, и его голос дрогнул. — Как? — Телепортировался, — сказал Санс, и он пожал плечами. — Это моя фишка. Азриэль подошёл к ним и встал рядом, его маленькие копытца ступили на песок. — Это Санс, — сказал Азриэль, и он показал на скелета. — Мой брат. Приёмный. Симба смотрел на Санса, на его костяные пальцы, сжимавшие бутылку кетчупа, и не знал, что сказать. — Он безобидный, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Ленивый. Пьёт кетчуп и спит. Всё. — Ага, — сказал Санс, и он закрыл глаза. Азриэль стал представлять всех. — Это Андайн, — сказал Азриэль, и он показал на синюю рыбу в чёрной майке. — Моя сестра. Капитан Королевской стражи. Она сильная. Очень сильная. Андайн подняла голову, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком посмотрел на Симбу. Она не улыбнулась. Она вообще редко улыбалась. Но в её взгляде не было враждебности. — Привет, — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким. — П-привет, — сказал Симба, и он сглотнул. — Это Ондин, — сказал Азриэль, и он показал на синего монстра с красными волосами. — Тоже мой брат. Он — заместитель Андайн. И её родной брат. Ондин кивнул, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками скользнули по львам. — Приятно познакомиться, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Это Альфис, — сказал Азриэль, и он показал на жёлтую рептилию в очках. — Моя сестра. Королевский учёный. Она очень умная. Альфис подняла голову и поправила очки — левая дужка снова съехала. — Здравствуйте, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Муфаса смотрел на каждого из них, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не страх, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они видят тех, кто сильнее их. Внимание Муфасы привлекло Ондина. Точнее, то, что происходило между Ондином и Альфис. Ондин сидел рядом с Альфис, и их плечи почти соприкасались. Он смотрел на неё, и в его жёлтых глазах с чёрными вертикальными зрачками было что-то — не холод, не равнодушие, а скорее та тихая, тёплая нежность, которая появляется у людей, когда они смотрят на тех, кого любят. Альфис смотрела на него, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были полны той же нежности. Они не заметили, что на них смотрят. Ондин наклонился. Альфис закрыла глаза. Их губы встретились. Поцелуй был недолгим — всего секунда, может, две, — но он был нежным, тёплым, настоящим. Ондин отстранился, и его красные волосы упали на лицо, закрывая левый глаз. Альфис открыла глаза, и её щёки — жёлтые, с едва заметными чешуйками — покраснели. Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Ондина и Альфис так, будто увидел призрака. — Они... они брат и сестра? — спросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. — Да, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Приёмные. — И они целуются? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Они встречаются. Симба смотрел на Ондина и Альфис, на их красные и жёлтые чешуйки, на их переплетённые пальцы, и не знал, что сказать. — Но они же брат и сестра, — сказала Нала, и её голос дрогнул. — Приёмные, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Не кровные. Они не связаны родством. Они просто выросли вместе. Муфаса смотрел на них долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не осуждение, не удивление, а скорее понимание. — У нас в прайде такое не принято, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Но вы — не львы. У вас свои законы. — Да, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — У нас свои законы. Симба смотрел на Ондина и Альфис, на то, как они смотрели друг на друга, на то, как их пальцы переплетались, и думал о том, что мир огромен. Бесконечен. Полон чудес, которые он никогда не увидит, и тайн, которые никогда не разгадает. — Странные вы, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаем, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они сидели у костра, смотрели на огонь, и ветер играл с их шерстью — золотистой, белой, коричневой — и нёс их слова в тайгу, в Подземелье, в тот мир, откуда пришли монстры, чтобы однажды вернуться обратно. Муфаса сидел на бревне, положив свои огромные лапы на колени, и смотрел на Ондина и Альфис. Они уже не целовались — они просто сидели рядом, и их плечи почти соприкасались, и их пальцы были переплетены. Он смотрел на них, и в его глазах было что-то — не осуждение, не удивление, а скорее уважение. — Они счастливы, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Очень счастливы. — Это главное, — сказал Муфаса. — Счастье. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как сердце Симбы колотится где-то в горле. — Пойдём, сынок, — сказал Муфаса, и он встал. — Нас ждут. — Пойдём, папа, — сказал Симба, и он встал. Они пошли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и ветер нёс их слова в тайгу, в дом монстров, в тот мир, откуда пришли гости, чтобы однажды вернуться обратно. — Стойте! — сказала Альфис, и её голос, обычно тихий и неуверенный, вдруг прозвучал громко, почти требовательно, заставив всех замереть на месте. Она подняла руку — жёлтую, рептилью, с тремя обычными пальцами и одним большим, — и её фиолетовый хвост, который до этого медленно покачивался из стороны в сторону, замер, как сломанная ветка. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что все её внимание было сосредоточено на львах, которые уже развернулись, собираясь уходить. Муфаса остановился. Его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — качнулась, и он медленно повернул голову, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Альфис с удивлением и любопытством. Симба, который уже сделал несколько шагов в сторону лагеря, замер и обернулся, его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце. Нала остановилась рядом с ним, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были широко открыты. — Я хочу пригласить вас к себе в гости, — сказала Альфис, и её голос стал тише, но в этой тишине чувствовалась та скрытая, почти незаметная гордость, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила о своём доме. — В тайгу. Муфаса подошёл ближе, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Альфис, накрыв её целиком. — В тайгу? — переспросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась настороженность. — Куда? — В наш дом, — сказала Альфис, и она кивнула. — Там, где мы живём. Где снег и деревья. Где холодно. Где по-другому. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Там не так, как здесь, — продолжила Альфис, и её голос стал задумчивым. — Там нет песка. Нет солнца в таком количестве. Там есть кедры, сосны, реки. И снег. — Снег? — переспросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не знал, что такое снег. В саванне его не было никогда. Только песок, камни и жёлтая, выжженная солнцем трава. — Да, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Белое. Холодное. Оно падает с неба и покрывает землю, как одеяло. Она замолчала, и в её жёлтых рептильих глазах с узкими вертикальными зрачками было что-то — не тоска, не грусть, а скорее та тихая, спокойная радость, которая появляется у людей, когда они вспоминают что-то родное. — Мы заберём одного друга, — сказала Альфис, и её голос стал чуть тише, почти шёпотом. — Он... немного эгоистичен. И самовлюблён. И иногда может показаться грубым. Так что... не обращайте внимания на его поведение. — Кто он? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Увидите, — сказала Альфис, и она загадочно улыбнулась. Муфаса смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не страх, не сомнение, а скорее любопытство. — Пойдёмте, — сказала Альфис, и она повернулась. Она повела их к шалашу, который стоял чуть поодаль от основного лагеря. Шалаш был маленьким, сплетённым из веток акации и покрытым сухой травой, и он почти сливался с окружающим ландшафтом. Внутри, на деревянном столике, стояло устройство — то самое, которое она собирала несколько месяцев в своей лаборатории. Устройство было небольшим, размером с большую книгу, и состояло из множества металлических пластин, проводов и мигающих огоньков. В центре устройства было круглое отверстие, из которого время от времени вырывались голубоватые искры, и оно тихо гудело — негромко, но настойчиво, как спящий зверь, который вот-вот проснётся. Альфис подошла к устройству, её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, и она положила руку на панель управления. — Готовы? — спросила Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Готовы, — сказал Муфаса, и он кивнул. Альфис нажала на кнопку. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Он ударил в потолок шалаша, и сухие ветки, на секунду осветившись, заскрипели. Альфис шагнула вперёд, и её тело растворилось в луче света, как утренний туман. Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на устройство так, будто видел перед собой чудо. Симба прижался к отцу, его маленькое тело дрожало. Нала сделала шаг назад, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом на загривке. — Идите за мной, — сказала Альфис, и её голос доносился откуда-то из света, как сквозь толщу воды. Муфаса сделал шаг. Потом ещё один. Он вошёл в свет, и его огромное тело исчезло, как исчезают сны, когда просыпаешься. Симба побежал за ним, и его маленькие лапки стучали по песку. Нала — следом. Их затянуло. Телепортация длилась всего несколько секунд. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как патока, из которой не выбраться. Потом появился звук — ветер, но не тот, горячий и сухой, который дул в саванне, а другой — холодный, влажный, пахнущий хвоей и смолой. Потом свет — бледный, сероватый, пробивающийся сквозь облака, которые висели низко, почти касаясь земли. Они оказались в доме монстров в тайге. Муфаса открыл глаза и замер. Он стоял в гостиной — просторной, с деревянными стенами, резными наличниками и высоким потолком, на котором висела старая люстра с лампочками, затянутыми паутиной. Пол был деревянным, скрипучим, и на нём лежал выцветший ковёр с длинным ворсом, в котором застряли хвоя и мелкий мусор. В углу стоял камин — массивный, каменный, и в нём горел огонь, разбрасывая золотые искры и наполняя комнату теплом. — Это... это ваш дом? — спросил Муфаса, и его голос был чужим, не своим. Он повернулся, и его огромная грива задела край книжного шкафа, стоявшего у стены. Книги покачнулись, но не упали. — Да, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Добро пожаловать. Все были в шоке от такой магии. Симба стоял с открытым ртом, его маленькая золотистая шерсть была взъерошена, и он смотрел на потолок, на лампу, на камин — на всё, что было вокруг, и не мог поверить, что это реально. Нала прижалась к нему, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть дрожала. Сараби стояла у двери, её золотисто-коричневая шерсть блестела в свете лампы, и её тёплые, карие глаза были полны удивления. Зазу сидел на подоконнике, его сине-белое оперение блестело, и он сжимал клюв так сильно, что костяшки — если бы у него были костяшки — побелели. — ДА КТО ТЫ ТАКАЯ? — прорычал Муфаса, и его голос разнёсся по гостиной, заставив стены содрогнуться. Он сделал шаг к Альфис, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на неё, накрыв целиком. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом и страхом. — Альфис, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Учёный. Та, кто создала устройство. Та, кто пригласила вас в гости. — Но как? — спросил Муфаса, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Как это возможно? — Наука, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — И магия. Симба, который до этого стоял неподвижно, вдруг повернул голову и посмотрел в окно. Стекло было холодным, и он прижался к нему носом, оставляя на нём маленькое, влажное пятно. А там был снег. Белый, пушистый, он лежал на земле толстым слоем, закрывая всё — камни, траву, корни деревьев. Сосны и кедры стояли стеной, их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Неба почти не было видно — только серые, тяжёлые облака, которые висели низко и, казалось, давили на землю. Снег падал. Медленно, плавно, как тысячи маленьких белых мух, которые кружились в воздухе и опускались на землю, исчезая в белой толще. И песка не было практически. Только белый снег, бескрайний, холодный, чужой. — А что это за белое? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к окну и встала рядом с Симбой, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой. — Это снег, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Вода, которая замёрзла в небе и падает на землю. — Вода? — переспросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Вода падает с неба? — Да, — сказала Альфис, и она кивнула. — Вода падает с неба. Симба вышел на улицу. Он открыл дверь — тяжёлую, деревянную, с кованой ручкой, — и шагнул на крыльцо. Холод ударил в лицо, и он замер на секунду, чувствуя, как его шерсть встаёт дыбом. Он сделал шаг вперёд, и его маленькие лапки утонули в снегу по самые колени. Снег был холодным. Очень холодным. Он обжигал подушечки лап, и Симба подпрыгнул, пытаясь стряхнуть его, но снег лип к шерсти, таял и превращался в воду, которая стекала на землю. Он упал. Его лапки скользнули, и он шлёпнулся прямо в сугроб, и его морда утонула в снегу. Он замер на секунду, не двигаясь, потом поднял голову, и его морда была белой — белой от снега, который прилип к его шерсти, к его ушам, к его носу. — Бр... Холодно, — сказал Симба, и его голос дрожал. Он встал, отряхнулся и побежал обратно в дом, оставляя за собой глубокие, чёткие следы на белом снегу. Они вернулись в дом. Дверь закрылась за ними, и холод остался снаружи. Все стали осматривать дом. Муфаса подошёл к камину и протянул лапы к огню, чувствуя, как тепло разливается по телу. Сараби стояла у книжного шкафа и смотрела на корешки книг — они были на незнакомом языке, и она не понимала ни слова. Зазу взлетел на люстру и сел на неё, его маленькие чёрные глазки бегали по сторонам. Кроме Альфис. Она стояла в центре гостиной, скрестив руки на груди, и смотрела на львов с той тихой, спокойной улыбкой, которая появляется у людей, когда они видят, что их гостям нравится. — За мной, — сказала Альфис, и она повернулась. Она повела их по коридору. Половицы скрипели под их лапами, и стены были увешаны фотографиями — Азгор и Ториэль, Андайн и Ондин, Санс и Папирус, Азриэль и Яра, Фриск и Чара. Симба смотрел на них, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Кто это? — спросил Симба, показывая на фотографию, где Андайн стояла с копьём, окружённая монстрами. — Наша семья, — сказала Альфис, и её голос был тёплым, почти нежным. Они подошли к двери. Она была фиолетовой, с нарисованными на ней золотыми звёздами, которые тускло мерцали в свете лампы, висевшей под потолком. На двери была табличка — серебряная, с выгравированными буквами: V.I.P. — Что это значит? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Very Important Person, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Очень Важная Персона. Она открыла дверь. Комната за ней была похожа на сцену. Пол был чёрным и блестящим, как зеркало, и на нём стояли прожекторы — большие, металлические, направленные в центр. Стены были увешаны постерами — Меттатон в разных позах, Меттатон с микрофоном, Меттатон в розовых сапогах на каблуках. В центре комнаты стоял он. Меттатон был высоким — почти два метра ростом, стройным, с идеальными пропорциями . Его тело было сделано из блестящего металла, который тускло мерцал в свете прожекторов. На нём была розовая пластина на груди, и его руки были длинными, тонкими, с белыми перчатками. На ногах — розовые сапоги на высоких каблуках. Его волосы были чёрными, уложенными в стильную причёску с длинной чёлкой, которая закрывала правый глаз. Левая сторона его лица была белой, с роботизированными панелями ниже левого глаза . Он стоял, уперев руку в бок, и его поза была такой, будто он позировал для фотографии. Его голова была чуть повёрнута, и его единственный видимый глаз — красный, светящийся — смотрел на Альфис с нетерпением. — Альфис, дорогая, — сказал Меттатон, и его голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Ты привела гостей? И не предупредила меня? Я бы подготовился! Причесался! Выбрал бы наряд! Он провёл рукой по своим чёрным волосам, и его жест был таким театральным, таким отточенным, что, казалось, он репетировал его сотни раз. — Меттатон, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это Муфаса, король львов. Его сын Симба. Его племянница Нала. Его... — Да-да, — сказал Меттатон, и он перебил её, даже не дослушав. — Я понял, дорогая. Гости. Из саванны. Львы. Очень... экзотично. Он повернулся к львам, и его красный глаз скользнул по их лицам — по Муфасе, по Симбе, по Нале, по Сараби, по Зазу. В его взгляде было любопытство, но также и лёгкое, почти незаметное высокомерие. — Я — Меттатон, — сказал Меттатон, и его голос стал громче, почти торжественным. — Звезда. Легенда. Икона. Вы меня знаете? — Нет, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаете? — переспросил Меттатон, и его глаз сузился. — Как это — не знаете? Меня все знают! Он подошёл к ним, и его розовые сапоги на каблуках громко стучали по полу. Он остановился в нескольких шагах от Симбы и наклонился, рассматривая маленького львёнка. — Милый, — сказал Меттатон, и он улыбнулся. — Маленький. Пушистый. Телегенный. Он выпрямился и повернулся к Альфис. — А ты говорила, что они не знают меня, — сказал Меттатон, и его голос был обиженным. — Я не говорила, — сказала Альфис, и она покачала головой. — Ты сказала «не знают», — сказал Меттатон, и он упёр руки в бока. — Это одно и то же. Муфаса смотрел на Меттатона, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны. — Ты — сын Альфис? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Да, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я создала его. Он — мой сын. Она произнесла это, и в её голосе было столько гордости, столько любви, что Муфаса замолчал. — Я — её величайшее достижение, — сказал Меттатон, и он поправил свой воротник — которого у него не было. — Лучшее, что она создала. Красивейшее. Талантливейшее. Гениальнейшее. — И скромнейшее, — сказал Санс, который незаметно появился в дверях, и его голос был ровным, спокойным. Меттатон повернулся к нему, и его красный глаз сверкнул. — Ты, — сказал Меттатон, и его голос стал холодным. — Что ты здесь делаешь? — Живу, — сказал Санс, и он отпил кетчупа. — А ты? — Я — звезда, — сказал Меттатон. — Я везде. Симба смотрел на Меттатона, на его блестящее тело, на его розовые сапоги, на его чёрные волосы, и не знал, что думать. Он видел много странных существ в своей жизни — и гиен, и слонов, и носорогов, — но такого он не видел никогда. — Ты... ты робот? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я — звезда, — сказал Меттатон, и он улыбнулся. — Робот — это так... приземлённо. Я — Меттатон. Он подошёл к Симбе и протянул руку. Его белая перчатка блестела в свете прожекторов. — Приятно познакомиться, — сказал Меттатон, и его голос был тёплым, почти дружелюбным. Симба протянул лапу и коснулся его перчатки. Металл был холодным, но в этом холоде чувствовалась какая-то странная, почти живая теплота. — Приятно познакомиться, — сказал Симба, и он улыбнулся. — Дорогая, — сказал Меттатон, поворачиваясь к Альфис. — Ты привела их в гости? Надолго? — Не знаю, — сказала Альфис, и она пожала плечами. — Наверное, ненадолго. — Тогда, — сказал Меттатон, и его голос стал громче, почти торжественным, — я устрою шоу! Для наших гостей! Шоу, которое они никогда не забудут! Он поднял руки вверх, и прожекторы замигали, и музыка заиграла — громкая, ритмичная, похожая на ту, что играла в его шоу. Муфаса смотрел на него, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не страх, не удивление, а скорее понимание. — Странные вы, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Но... добрые. — Это мы, — сказала Альфис, и она улыбнулась. Они стояли в комнате Меттатона, и свет прожекторов падал на их лица, и музыка играла, и звёзды на фиолетовой двери мерцали, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Добро пожаловать в нашу семью, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Муфаса кивнул. — Спасибо, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Они стояли в комнате, и музыка играла, и прожекторы мигали, и где-то там, за окном, падал снег, и тайга шумела, и мир был огромен. — Ну что, — сказал Меттатон, и его голос был громким, почти крикливым. — Начинаем шоу! Остальные остались у вас, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который принимает решение, не сомневаясь в его правильности. Она стояла в дверях гостиной, её белый лабораторный халат был накинут поверх фиолетовой водолазки, и он чуть сполз с левого плеча, открывая жёлтую чешую, которая тускло блестела в свете лампы. Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что её мысли были уже далеко, за пределами этого дома, где её ждали другие дела. — Останетесь с ночёвкой, — сказала Альфис, и её голос стал чуть тише, почти шёпотом, как у человека, который приглашает гостей в свой дом и хочет, чтобы они чувствовали себя как дома. — И вы у нас в тайге. Муфаса сидел в кресле у камина, и его огромное тело — золотистое, мускулистое, покрытое густой шерстью — почти не помещалось в старом, продавленном кресле, которое Азгор притащил с чердака несколько месяцев назад. Его лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями — свисали с подлокотников, и он иногда касался ими пола, проверяя, не провалится ли кресло под его весом. Его грива — густая, тёмная, с проседью — была взъерошена, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки, которые он не замечал. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на огонь, который лизал чёрные, обуглившиеся поленья, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они оказываются в чужом месте и не знают, чего ожидать. Симба сидел на полу, на выцветшем ковре с длинным ворсом, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете лампы. Его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на ковре неподвижно, и он иногда постукивал им по полу, как будто выбивал дробь. Нала сидела рядом с ним, поджав под себя лапы, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были широко открыты, и она смотрела на Альфис с той детской, наивной надеждой, которая появляется у детей, когда они попадают в новый, незнакомый мир. Сараби стояла у книжного шкафа, и её золотисто-коричневая шерсть блестела в свете лампы. Её тёплые, карие глаза смотрели на корешки книг, которые были на незнакомом языке, и она не понимала ни слова. Зазу сидел на подоконнике, его сине-белое оперение блестело, и он сжимал клюв так сильно, что костяшки — если бы у них были костяшки — побелели. Его маленькие чёрные глазки бегали по сторонам, и он был готов взлететь в любую секунду. — Я вас с кое-кем познакомлю, — сказала Альфис, и её голос стал загадочным, почти таинственным. Она повернулась и вышла из дома. Дверь за ней закрылась с тихим, жалобным скрипом, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — затихли на крыльце. И что делать? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она встала с пола, прошла к дивану и прыгнула на него. Диван был старым, продавленным, с обивкой в мелкий цветочек — розовый на бежевом, — и он жалобно скрипнул под её весом. Нала устроилась на подушках, поджав под себя лапы, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти слилась с обивкой. — Прикольно, — сказала Нала, и её голос был удивлённым, почти восторженным. — Удобно... И мягко. Она провела лапой по обивке, и её когти — маленькие, острые — зацепились за ткань, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на потолок, на лампу, на деревянные балки, и в её глазах было что-то — не страх, не удивление, а скорее восхищение. Симба подошёл к ней и прыгнул на диван рядом. Его маленькое тело утонуло в подушках, и он засмеялся — звонко, радостно, как будто он был не в чужом доме, а дома, в саванне, на мягкой траве. — Мягко, — сказал Симба, и он уткнулся мордой в подушку. Как вдруг в дверь постучали. Звук был громким, резким, с такой силой, что деревянные половицы на крыльце задрожали, а петли жалобно скрипнули, как будто дом пытался предупредить тех, кто был внутри: «Осторожно, гости». Стук разнёсся по коридору, по лестнице, по всем комнатам, заставляя стены содрогаться, а стёкла в окнах — мелко дребезжать. Все навострили уши. Муфаса поднял голову, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. Его грива встала дыбом, и он сжал лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями. Сараби замерла у книжного шкафа, и её золотисто-коричневая шерсть встала дыбом на загривке. Зазу взлетел с подоконника и сел на люстру, его сине-белое оперение блестело, и его маленькие чёрные глазки бегали по сторонам. Симба спрыгнул с дивана и подошёл к двери. Он поднялся на задние лапы, пытаясь дотянуться до ручки, но его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — скользили по дереву, и он не мог ухватиться. Он попробовал ещё раз, и ещё, и ещё. Ручка не поддавалась. У них были не такие лапки, как у жителей тайги. У них не было пальцев, которые могли бы сжать металл. У них были только когти и подушечки. Симба наклонился и взял ручку в рот. Его зубы — маленькие, молочные — сжались вокруг холодного металла, и он повернул голову. Ручка щёлкнула, и дверь открылась. На крыльце стояли звери. Их было пятеро — нет, больше. Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла, Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино. Все те, кто жил в тайге, кто знал Азриэля, кто слышал о монстрах, но не все видели их. Симба напрягся. Его шерсть встала дыбом на загривке, и он оскалил зубы, зашипев — тихо, угрожающе, как умеют шипеть только кошки, когда видят опасность. Его хвост с маленькой кисточкой на конце замер, и он прижал уши к голове. — Это че за амёба? — спросил Тиг, и его голос был хриплым, почти рычащим. Он стоял на задних лапах, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами блестела в свете лампы. Он был высоким — почти два метра ростом, — и его тело было мускулистым, мощным, как у настоящего тигра, но он стоял на двух ногах, как человек, и его лапы — передние — были сложены на груди, как будто он был человеком в костюме тигра. — Это брат Рэя? — спросила Мила, и её голос был звонким, как колокольчик. Она стояла рядом с Тигом, её рыжевато-оранжевая шерсть была взъерошена, и её голубовато-зелёные глаза с длинными ресницами смотрели на Симбу с любопытством. — Да не похож он на Рэя, — сказал Чит, и его голос был ровным, спокойным. Он подошёл ближе, и его огненно-жёлтая шерсть с чёрными пятнышками блестела в свете лампы. Он был гепардом — стройным, гибким, с длинным хвостом, который нервно дёргался. Он стоял на двух ногах, и его передние лапы были опущены вдоль тела, как руки. Симба смотрел на них, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он видел, как они стоят на двух ногах, как их передние лапы — не лапы, а руки, с пальцами, которые сжимались и разжимались, как у монстров. Он видел, как они двигаются — плавно, уверенно, как будто всю жизнь ходили на двух ногах. — А вы знаете Азриэля? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она подошла к двери и встала рядом с Симбой, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой. — Ну... — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Он наш друг. Он стоял впереди всех, и его ярко-жёлтая шерсть с чёрными точками блестела в свете лампы. Он был леопардом — стройным, гибким, с длинным хвостом, который иногда дёргался. Он стоял на двух ногах, и его передние лапы — руки — были опущены вдоль тела. — А ты гепард? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Как у нас в саванне? Он смотрел на Лео, на его пятнистую шерсть, на его стройное тело, и в его голове что-то щёлкнуло. Гепарды были в саванне. Они были быстрыми, стройными, с чёрными слезами от глаз до рта. Но Лео не был похож на них. Он был другим. — Нет, — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. — Я не гепард. Я леопард. Симба удивлённо раскрыл глаза. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Лео так, будто увидел призрака. Леопарды были в саванне. Но они не были такими. Они не стояли на двух ногах. У них не было рук с пальцами. — А кто? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Леопард, — повторил Лео, и он улыбнулся. — Только из тайги. Симба смотрел на него, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он видел, как Лео стоит на двух ногах, как его лапы — руки — сжимаются и разжимаются, как пальцы, которые могли держать предметы. Он пытался понять, как это возможно. Как можно стоять на двух ногах и не падать. Как можно ходить, как человек, но быть зверем. — А вы мама Симбы? — спросил Тиг, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся к Сараби, и его оранжево-рыжая шерсть с чёрными полосами блестела в свете лампы. Сараби кивнула. Её золотисто-коричневая шерсть блестела в свете лампы, и её тёплые, карие глаза смотрели на Тига с той мягкой, почти материнской улыбкой, которая появляется у матерей, когда они видят тех, кто дружит с их детьми. — Да, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. Симба заметил, что они могут стоять на двух ногах. Он видел, как Лео, Тиг, Мила, Яра, Куба, Мартик, Вилли, Леонелла, Чит, Рэй, Уолору, Вейшенг, Кино стояли на задних лапах, как люди. Их передние лапы были сложены на груди или опущены вдоль тела, как руки. Они складывали их, когда передвигались на четырёх лапах, и делали себе руки, как у монстров, с пальцами, которые могли сжиматься и разжиматься. Симба попытался встать на задние лапы. Он поднялся, его маленькие лапки оторвались от земли, и он попытался удержать равновесие. Но его тело — маленькое, неуклюжее — качнулось, и он упал на четвереньки. Он попробовал ещё раз, и ещё, и ещё. Каждый раз он падал, его лапы скользили по полу, и он не мог удержать равновесие. Он попытался сделать лапы, как у них. Он поднял переднюю лапу и попытался сжать её в кулак, но его когти мешали, и лапа не слушалась. Он не мог сделать пальцы. У него не было пальцев. У него были только когти и подушечки. — А как вы это сделали? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на Лео, на его руки, на его пальцы, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не страх, не зависть, а скорее то странное, почти детское восхищение, которое появляется у детей, когда они видят что-то, чего не могут понять. — Мы родились такими, — сказал Лео, и его голос был ровным, спокойным. Симба смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он пытался понять, как это возможно — родиться таким, чтобы стоять на двух ногах, чтобы иметь руки с пальцами, чтобы быть зверем, но не совсем зверем. — Странные вы, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаем, — сказал Лео, и он улыбнулся. Они стояли на крыльце, и снег падал за их спинами, и тайга шумела, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Проходите, — сказала Нала, и она отступила в сторону. — Альфис ушла, но она скоро вернётся. — Спасибо, — сказал Лео, и он шагнул через порог. Звери вошли в дом. Их шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по деревянному полу, и они оглядывались по сторонам, рассматривая дом монстров, в котором они никогда не были, но о котором так много слышали. — Уютно, — сказала Мила, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она села на диван, и её рыжевато-оранжевая шерсть почти слилась с обивкой. — Да, — сказала Яра, и она села рядом. Муфаса смотрел на них, на зверей тайги, которые стояли на двух ногах и сжимали пальцы, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не страх, не удивление, а скорее принятие. — Добро пожаловать, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Спасибо, — сказал Лео, и он кивнул. Они стояли в гостиной, и огонь в камине трещал, и снег падал за окном, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Ну что, — сказал Симба, и его голос был звонким, как колокольчик, — познакомимся? — Познакомимся, — сказал Лео, и он улыбнулся. Они сели в круг — львы и звери, монстры и не монстры, — и начали рассказывать друг другу свои истории. И ветер за окном стих, и снег перестал падать, и тайга замерла, слушая. — А у вас есть хвосты? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Есть, — сказал Лео, и он показал свой хвост — длинный, с чёрным кончиком, который дёргался, как у всех кошек. — И вы ими можете двигать? — спросил Симба. — Можем, — сказал Тиг, и он дёрнул своим хвостом — полосатым, оранжево-рыжим. — А мы можем, — сказал Симба, и он дёрнул своим хвостом — маленьким, с кисточкой на конце. — Мы знаем, — сказал Лео, и он улыбнулся. Они сидели в кругу, и огонь в камине трещал, и снег падал за окном, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Странные вы, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаем, — сказал Лео, и он улыбнулся. — Но хорошие, — сказал Симба, и он улыбнулся в ответ. — Да, — сказал Лео, и он кивнул. — Хорошие. Они сидели в кругу, и огонь в камине трещал, и снег падал за окном, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И где-то там, в глубине тайги, Альфис шла по снегу, и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, и она думала о том, что этот мир — мир, где львы и звери, монстры и люди могут сидеть в одном кругу и рассказывать истории, — стоит того, чтобы его беречь. Они увидели комнату Альфис. Дверь была приоткрыта — всего на несколько сантиметров, узкая полоска света падала на половицы, выхватывая из темноты пылинки, которые танцевали в воздухе, как маленькие золотистые рыбки в аквариуме. Симба заметил её не сразу — сначала он рассматривал книжный шкаф, где на полках теснились старые, потрёпанные тома с корешками, выцветшими от времени, и статуэтки каких-то странных существ с большими глазами и неестественно длинными ногами. Потом его взгляд упал на дверь, и он почувствовал, как любопытство защекотало его изнутри, как щекотка, от которой невозможно избавиться. — Можно войти? — спросил Симба, оборачиваясь к Муфасе. Голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится, что его услышат те, кому не положено, и запретят то, что он хочет сделать. Муфаса сидел в кресле у камина, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на огонь. Пламя лизало чёрные, обуглившиеся поленья, и тени плясали на его лице, делая его похожим на древнюю маску, вырезанную из дерева. Он кивнул — медленно, не отрывая взгляда от огня, и его грива — густая, тёмная, с проседью — качнулась, как ветви старого дуба под порывом ветра. — Не знаю, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та лёгкая, почти незаметная настороженность, которая появляется у королей, когда их дети исследуют чужие владения. — Но если Альфис не запретила... Он не договорил. Симба уже бежал к двери. Его маленькие лапки с розовыми подушечками стучали по деревянному полу, и этот звук — тихий, дробный — разносился по коридору, как капли дождя, которые падают на подоконник. Нала, сидевшая на диване, подняла голову и проводила его взглядом, но не двинулась с места. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете лампы, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — следили за Симбой с той странной, почти материнской тревогой, которая появляется у подруг, когда они видят, что их друзья делают что-то, чего не понимают. Симба подошёл к двери и толкнул её лапой. Дверь медленно открылась, и её петли жалобно скрипнули, как будто она не открывалась уже очень давно — может быть, несколько месяцев, а может быть, и лет. Он шагнул внутрь, и его маленькие лапки ступили на гладкий, холодный пол, который блестел в свете ламп, как зеркало, и отражал его перевёрнутое отражение — маленького золотистого львёнка с любопытными глазами и непослушным хвостом. Комната Альфис была похожа на лабораторию из его кошмаров. Но не из тех кошмаров, где прячутся монстры под кроватью, а из тех, которые снятся после долгих разговоров с Зазу, когда старый носорог рассказывает о том, как устроен мир и откуда берутся болезни. Вдоль стен стояли длинные металлические столы, на которых теснились пробирки — маленькие и большие, с разноцветными жидкостями внутри. Одни были красными, как кровь, которую Симба видел, когда гиены загнали антилопу, и её внутренности вывалились наружу, розовые и скользкие. Другие были синими, как небо над саванной в сухой сезон, когда облака не закрывают солнце и оно печёт нещадно, выжигая из травы последнюю влагу. Третьи были зелёными, как трава после первых дождей, когда земля ещё пахнет пылью и водой, и всё вокруг цветёт и пахнет, и хочется бежать и прыгать, и радоваться тому, что ты жив. Колбы пузырились, издавая тихое, едва уловимое шипение, и из них поднимался пар, который пах озоном — тем самым запахом, который бывает после грозы, когда молния ударяет в землю и воздух становится свежим и чистым, — и чем-то ещё. Чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах гниющих фруктов, которые лежат на солнце и медленно разлагаются, привлекая мух и других насекомых. От этого запаха у Симбы засосало под ложечкой, и он почувствовал, как его желудок сжался в тугой, болезненный комок. На соседнем столе лежали инструменты. Скальпели — маленькие, блестящие, с тонкими лезвиями, которые отражали свет лампы, как маленькие зеркала, и казались почти прозрачными, как лезвия травы после росы. Зажимы — металлические, с зубчиками, похожие на челюсти хищников, которые сжимаются и не отпускают добычу, даже когда она уже мертва. Иглы — длинные, тонкие, с нитками, которые были чёрными, как сама тьма, и шёлковыми, как паутина, которую плетут пауки по утрам, когда солнце ещё не взошло и мир спит. И маленькие баночки с какими-то жидкостями, которые пахли спиртом — резко, обжигающе, так что у Симбы защипало в носу, и он чихнул, и эхо его чиха разнеслось по комнате, ударилось о стены и вернулось обратно, как будто кто-то насмехался над ним. — Вау! — сказал Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он подпрыгнул от радости, и его маленькое тело оторвалось от земли на несколько сантиметров. Его лапки — с розовыми подушечками, которые никогда не ступали на такой гладкий, скользкий пол, — приземлились обратно, и он чуть не поскользнулся, но удержал равновесие, широко расставив их в стороны, как делают маленькие котята, когда учатся ходить по льду. Его хвост с маленькой кисточкой на конце дёргался, как у змеи, которую разбудили посреди зимней спячки, и он крутил головой, пытаясь рассмотреть всё сразу — пробирки, колбы, инструменты, странные устройства, которые мигали огоньками и издавали тихое, монотонное гудение, похожее на жужжание пчелы, залетевшей в банку и не могущей найти выход. — Что это? — спросил Симба, и он подошёл к столу, где лежали скальпели. Он встал на задние лапы, пытаясь разглядеть инструменты поближе, и его маленькие лапки скользнули по гладкой поверхности стола, оставляя на ней влажные следы от подушечек. Он протянул лапу — переднюю, правую, ту, которой он обычно здоровался с новыми друзьями, — и коснулся одного из скальпелей. Металл был холодным. Таким холодным, что Симба чуть не отдёрнул лапу, но любопытство пересилило. Он чувствовал, как холод поднимается от подушечки вверх, по лапе, к плечу, и ему показалось, что он прикоснулся к самой смерти, которая спряталась в этом блестящем, остром предмете, затаилась и ждала, когда кто-нибудь возьмёт её в руки. Он провёл подушечкой лапы по лезвию — легонько, почти невесомо, как гладят котёнка, который боится и не знает, убежать ему или остаться, — и почувствовал, как оно скользит по его коже, острое, как утренняя роса на лезвии травы, как зуб гиены, который может перекусить кость, как коготь Муфасы, который он никогда не выпускал, потому что боялся поранить своих. — Ауч, — сказал Симба, и он отдёрнул лапу. На подушечке выступила кровь. Маленькая, алая капля, которая блестела на его светло-рыжеватой шерсти, как рубин на золотой цепи, как капля утренней росы на лепестке цветка, который только что распустился и ещё не знает, что его сорвут и поставят в вазу. Кровь была горячей, и она стекала по его лапе, оставляя за собой тонкий, красный след, похожий на нить, которая связывает прошлое с настоящим, жизнь со смертью, сон с явью. Он поднёс лапу ко рту и начал вылизывать ранку. Его язык был шершавым, горячим, как песок в полдень, когда солнце стоит в зените и от него негде спрятаться, и он чувствовал вкус крови — металлический, солёный, чужой, как будто это была не его кровь, а кого-то другого, кто жил в его теле и иногда выходил наружу, когда его ранили. — Маленький порез, — сказал Симба, и он облизал лапу ещё раз. Он не заметил, как его взгляд скользнул дальше — к альбому, который лежал на столе, прижатый стопкой книг. Альбом был старым, потрёпанным, с выцветшей обложкой, на которой когда-то был нарисован цветок, а теперь остались только смутные очертания — лепестки, стебель, листья, которые уже нельзя было разобрать, потому что краска выцвела и стёрлась, как стираются воспоминания о тех, кого мы любили, но потеряли. Корешок был треснут, и из него торчали нитки, которыми когда-то сшивали страницы, — нитки были чёрными, толстыми, похожими на те, которыми Альфис зашивала раны, и они торчали во все стороны, как усы у старого кота, который уже ничего не видит и не слышит, но всё ещё чувствует запах мышей. Альбом был толстым — наверное, в нём было больше ста страниц, — и он лежал на самом краю стола, как будто кто-то специально положил его так, чтобы его можно было взять, но не заметить. Как будто кто-то хотел, чтобы его тайны были найдены, но не сразу, а постепенно, по одной, по странице, по фотографии. Симба протянул лапу и открыл альбом. Страницы были шершавыми, пожелтевшими от времени, и они пахли старой бумагой, пылью и чем-то ещё. Чем-то кислым, неприятным, от чего у него засосало под ложечкой, и он почувствовал, как его желудок сжался в тугой, болезненный комок. Он перевернул первую страницу. И замер. Там была фотография. Настоящая, не рисованная — с живыми цветами, с тенями, с бликами, которые отражались на глянцевой поверхности, как на поверхности воды в полнолуние. На фотографии были кишки. Длинные, извивающиеся, похожие на змей, которые спали в желудке и не знали, что их фотографируют. Они были розовыми, влажными, и на них блестели капли какой-то жидкости, которая, наверное, была лимфой или ещё чем-то, что Симба не знал и не хотел знать. Они лежали на металлическом столе, такие же холодные и блестящие, как скальпели, и казались почти живыми, как будто в любой момент могли зашевелиться, свернуться в кольца и уползти прочь, в темноту, откуда пришли. Он перевернул страницу. Органы. Сердце — маленькое, сморщенное, похожее на засохший плод, который упал с дерева и пролежал на солнце несколько дней, пока не высох и не превратился в твёрдый, безжизненный комок. На срезе виднелись клапаны — тонкие, полупрозрачные, похожие на крылья бабочки, — и Симба вдруг подумал о том, что это сердце когда-то билось. Оно качало кровь, оно заставляло чьё-то тело жить, двигаться, дышать, а теперь лежит на столе, мёртвое, неподвижное, и никто никогда не узнает, кому оно принадлежало — антилопе, зебре или, может быть, льву. Лёгкие — розовые, губчатые, похожие на губку, которой мать Симбы вытирала воду с камней после дождя. Они были разрезаны пополам, и на срезе виднелись тонкие, извилистые каналы, по которым когда-то бежал воздух, насыщая кровь кислородом. Симба представил, как этот воздух входил в чьи-то лёгкие, наполнял их, расширял, а потом выходил обратно, и этот ритм — вдох, выдох, вдох, выдох — был таким же естественным, как смена дня и ночи, как восход и закат, как круговорот воды в природе, о котором рассказывал Зазу. Печень — тёмно-коричневая, гладкая, как камень, который лежит на дне реки и который нельзя поднять, потому что он слишком тяжёлый. Она была разрезана на несколько частей, и на срезе виднелись тёмные, почти чёрные пятна, которые, наверное, были болезнью или чем-то ещё, чего Симба не понимал, но что пугало его своей непонятностью. Он перевернул страницу. Череп. Череп был большим — наверное, он принадлежал какому-то крупному зверю, может быть, антилопе гну, а может быть, даже буйволу. Глазницы были пустыми, чёрными, и они смотрели на Симбу оттуда, из прошлого, из того места, где этот череп когда-то был частью живого существа. Они смотрели и не мигали, и Симба почувствовал, как по его спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл ледяной лапой по его позвоночнику. Зубы были жёлтыми, острыми, и они скалились в безмолвном крике, который никто никогда не услышит, потому что тот, кому принадлежали эти зубы, уже умер, и его голос растворился в вечности. Симба испугался. Его шерсть встала дыбом на загривке, и он отшатнулся от стола, чуть не упав. Его лапки скользнули по гладкому полу, и он ударился боком о край стола, но не почувствовал боли. Его хвост прижался к ноге, и его уши прижались к голове, как у испуганного котёнка, который увидел собаку и не знает, бежать ему или прятаться. Он смотрел на альбом, на эти фотографии, на эти кишки и органы, на этот череп с пустыми глазницами, и не мог поверить, что Альфис — жёлтая, с выступающими зубами, которые то ли два, то ли четыре, в зависимости от того, в какую сторону она поворачивала голову, в очках и белом лабораторном халате, который пахнет травами и чем-то ещё, — могла хранить такое в своей комнате. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом ещё. Его лапки дрожали, и он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как птица, которая бьётся в клетку и не может вылететь. Он хотел убежать. Хотел закрыть глаза. Хотел забыть то, что увидел. Но альбом оставался открытым. И фотографии смотрели на него. И череп скалился. И кишки лежали на столе, розовые и влажные, и ждали, когда их кто-нибудь снова рассмотрит. — Симба? — раздался голос Налы из коридора. — Ты там? Симба не ответил. Он стоял, вжавшись в стену, и смотрел на альбом, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. — Симба! — позвала Нала громче. — Я... — сказал Симба, и его голос сорвался. — Я здесь. Он не знал, почему соврал. Но ему показалось, что если он скажет правду — что он видел кишки, органы, череп, — то Нала испугается ещё больше, чем он сам. — Альфис пришла, — сказала Нала. — Она ищет тебя. Симба сглотнул. Его горло пересохло, и он с трудом проглотил слюну. — Иду, — сказал Симба, и он шагнул к выходу. Он не оглянулся. Он не мог оглянуться. Он боялся, что если оглянется, то увидит что-то ещё, что-то, что заставит его кричать. Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Его лапка дрожала, когда он нажимал на ручку, и ручка была холодной, как скальпель, которым он порезался. Нала стояла у двери, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в свете лампы. — Ты чего такой бледный? — спросила Нала, и её голос был удивлённым. — Ничего, — сказал Симба, и он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неестественной, как маска, которая съехала набок. — Просто... комната странная. — Лаборатория, — сказала Альфис, появляясь в конце коридора. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. — Я же говорила, что я учёный. — Да, — сказал Симба, и он опустил голову. Он не смотрел на неё. Он смотрел на свои лапы — на маленькую, ещё не зажившую ранку, из которой сочилась кровь, и думал о том, что этот мир — мир, где есть лаборатории и скальпели, где есть кишки и органы, где есть черепа с пустыми глазницами, — никогда не станет для него таким же, как раньше. В это время в Саванне. Солнце стояло высоко, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Ветра не было, и воздух застыл, как старая патока, которую не проглотить, но и выплюнуть стыдно. Трава была жёлтой, сухой, и она хрустела под лапами, как старая бумага, которую вот-вот разорвут на части. Ондин вышел из лагеря рано утром, когда остальные ещё спали. Он не любил спать долго — его тело, привыкшее к тренировкам и патрулям, просыпалось с первыми лучами солнца, требуя движения, действия, крови. Он был в своей серой футболке и чёрных спортивных штанах, босиком, и его красные волосы, распущенные, падали на плечи, как языки пламени. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны и спокойны, но в их глубине чувствовалась та скрытая, почти незаметная жажда приключений, которая появлялась у него всякий раз, когда он оказывался в новом, незнакомом месте. Он решил пройтись, не спрашивая разрешения, не предупреждая никого. Он просто пошёл, и его шаги — бесшумные, лёгкие — заскользили по песку, как тень, которая забыла своё тело. Он пошёл за горы. Муфаса показывал им границы Земель Прайда вчера, когда они гуляли по саванне. Он стоял на вершине скалы, его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и он показывал лапой на север, туда, где за скалистыми гребнями виднелась тёмная, мрачная полоса. — Туда нельзя ходить, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная тревога, которая появляется у королей, когда они говорят о запретных местах. — Это место за пределами нашего королевства. — Что там? — спросил Симба, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Тёмное место, — ответил Муфаса, и он покачал головой. — Опасное. Не ходи туда. Ондин запомнил. Он всегда запоминал, куда нельзя ходить. Потому что именно там, где запрещают, чаще всего происходит что-то интересное. Горы были крутыми, каменистыми, с острыми вершинами, которые вонзались в небо, как зубы древнего чудовища. Тропинка, которой он шёл, была узкой, извилистой, и он иногда останавливался, глядя на пропасть, которая открывалась слева, — тёмную, бездонную, полную теней, которые шевелились внизу, как змеи в гнезде. Он попал на Слоновье кладбище не сразу. Сначала он почувствовал запах — сладковатый, приторный, похожий на запах гниющих фруктов, которые лежат на солнце и медленно разлагаются, привлекая мух и других насекомых. Потом он увидел кости. Они были разбросаны по земле — большие, массивные, белые, как мел, и они блестели на солнце, как драгоценности, которые кто-то забыл и не забрал. Черепа с пустыми глазницами смотрели на него оттуда, из прошлого, из того места, где эти слоны когда-то были живыми и бродили по саванне, поднимая хоботами пыль и издавая низкие, трубные звуки. Слоновье кладбище — это место за пределами Земель Прайда, куда Муфаса запрещал ходить Симбе . Это мрачное, пустынное место, где даже днём царит полумрак, а воздух пахнет смертью и разложением . Оно усеяно костями мёртвых слонов — огромными черепами, рёбрами, бивнями, которые торчат из земли, как пальцы мертвецов, тянущиеся к солнцу . Здесь живут гиены — те, кто служат Шраму, те, кто ненавидят львов и мечтают править саванной . Он увидел трёх гиен и Шрама. Гиены стояли вокруг костра, который горел в центре небольшой поляны, окружённой огромными черепами. Их шкура была светло-серой, с тёмными пятнами, и их глаза — жёлтые, с чёрными горизонтальными зрачками — смотрели на мир с той холодной, циничной жестокостью, которая появляется у падальщиков, привыкших питаться мёртвыми . Шензи была вожаком стаи — высокая, худая, с длинной чёлкой, которая падала на глаза, и её голос был низким, хриплым, с той металлической ноткой, которая появляется у тех, кто привык командовать и не терпит возражений . Банзай стоял рядом — коренастый, с густыми чёрными бровями и широкой мордой, и он постоянно оглядывался, как будто ждал нападения с любой стороны . Эд сидел у костра, свесив язык, и его глаза косили в разные стороны, и он иногда издавал странные, гортанные звуки, похожие на смех или на рычание . Шрам стоял чуть поодаль, в тени огромного черепа, и его тёмная, почти чёрная грива сливалась с тенью, делая его похожим на часть этого мрачного, мёртвого места. Его шрам — тонкий, розовый, рассекающий левый глаз — блестел в свете костра, и его изумрудные глаза смотрели на гиен с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у тех, кто давно потерял веру в добро . — О... А вот и Андайн пришла, — сказал Шрам, и его голос был низким, глухим, с той насмешливой ноткой, которая появляется у него всякий раз, когда он видит того, кого считает слабее себя. Он усмехнулся — криво, зло, обнажая свои огромные, жёлтые клыки, — и его усмешка разнеслась по кладбищу, как эхо в пещере. Ондин остановился. Его босые ступни вдавились в песок, и он замер, не решаясь подойти ближе. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на Шрама, на его тёмную гриву, на его шрам, на его усмешку, и в этом взгляде не было ни страха, ни уважения, ни даже простого любопытства. — Че? — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который говорит о погоде. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на песок, на кости, на лица гиен. — Ты меня путаешь, — сказал Ондин, и он положил руку на грудь — синюю, с перепонками между пальцев, с короткими когтями. — Я не Андайн. Я её младший брат. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как костёр трещит, как где-то вдалеке кричат обезьяны. — Великий... — сказал Ондин, и его голос стал громче, почти торжественным. Он поднял руку вверх, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев — разжались, как будто он хотел обнять весь мир. — Умный... — сказал Ондин, и он коснулся пальцами своего виска. — Сильный... — сказал Ондин, и он сжал руку в кулак, и мышцы на его синей руке вздулись, как канаты. — Будущий капитан Королевской стражи... — сказал Ондин, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная гордость, которая появляется у людей, когда они говорят о своей мечте. Он замолчал, и в его глазах — жёлтых, с чёрными вертикальными зрачками — загорелся тот самый огонь, который появлялся у него только тогда, когда он говорил о том, что было для него важнее всего. — Незабываемый, — сказал Ондин, и он широко развёл руки в стороны, — великий... — ОНДИН! — закричал он, и его голос разнёсся по кладбищу, пугая птиц и мелких зверьков, которые прятались в костях. Гиены замерли. Шензи сделала шаг назад, и её длинная чёлка упала на глаза, но она не поправила её. Банзай открыл рот, и его густые чёрные брови поднялись вверх, как у испуганного котёнка. Эд замер с открытым ртом, и его язык высунулся ещё сильнее, и его глаза — косые, безумные — смотрели на Ондина так, будто он увидел призрака. — Так покажи, на что ты способен, — сказала Шензи, и её голос был низким, хриплым, с той выжидательной ноткой, которая появляется у хищников, когда они проверяют добычу на прочность. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Ондина, накрыв его целиком. — Хотите фокус? — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Покажу. Вы никогда такого не видели. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они знают, что их противники не понимают, с кем имеют дело. — Охотхоххохоох, — засмеялась Шензи, и её смех был низким, глухим, похожим на кашель старой гиены, которая наелась тухлого мяса. — Ты ещё и колдун? Она повернулась к Банзаю и Эду, и её глаза сверкнули в свете костра. — Ну давай, удиви, рыба, — сказала Шензи, и она скрестила лапы на груди. В руках у Ондина появилось копьё. Оно возникло из воздуха — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел в свете костра, как маленькая, далёкая звезда. Оно было длинным — почти с его рост, — и он держал его легко, как игрушку, хотя весило оно, наверное, столько же, сколько сам Банзай. Это было магическое копьё — такое же, как у Андайн, но с одной важной разницей. Оно было не просто оружием. Это было продолжением его души, его решительности, его воли . Ондин закрыл глаза, и его лицо стало спокойным, почти безмятежным. Он чувствовал, как магия течёт по его телу, как она собирается в руке, в пальцах, в копье. Он чувствовал, как копьё пульсирует в его руке, как живое, как будто оно было не предметом, а частью его самого. Он открыл глаза. Копья появились вокруг него — десятки, сотни, тысячи. Они висели в воздухе, синие, светящиеся, с острыми наконечниками, которые были направлены на гиен и Шрама. Они вращались медленно, хищно, как рой смертоносных пчёл, которые ждали только приказа, чтобы атаковать. Одни копья были синими — они летели со всех четырёх сторон, быстро и медленно, не давая врагу расслабиться, не давая передохнуть, не давая сбежать . Другие были жёлтыми — самые опасные, те, которые меняли направление, когда казалось, что ты уже ушёл от удара, и возвращались обратно, не прощая ошибок . Шензи попятилась. Её длинная чёлка упала на глаза, и она не поправила её. Банзай открыл рот, и его густые чёрные брови поднялись вверх, как у испуганного котёнка. Эд замер с открытым ртом, и его язык высунулся ещё сильнее, и его глаза — косые, безумные — смотрели на копья так, будто он увидел смерть. — Магия... — прошептал Банзай, и его голос был тихим, почти неслышным. — Магия, — сказал Ондин, и он кивнул. Он сделал шаг вперёд, и копья двинулись вместе с ним, как рой пчёл, который следует за своей маткой. — Теперь, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным, — вы хотите проверить, на что я способен? Шензи смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками были широко открыты, и она не знала, что сказать. — Мы... — начала Шензи, но её голос сорвался. — Мы уходим, — сказал Банзай, и он попятился. — Уходим, — повторил Эд, и это было первое слово, которое он произнёс за весь день. Они развернулись и побежали. Их лапы стучали по песку, и их хвосты — чёрные, с пушистыми кончиками — мелькали между костями, как змеи, которые уползают в темноту. Шрам остался стоять на месте. Его тёмная, почти чёрная грива развевалась на ветру, и его изумрудные глаза смотрели на Ондина с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у него всякий раз, когда он видит того, кого не может победить. — Ты сильный, — сказал Шрам, и его голос был низким, глухим. — Но ты не спасёшь их. — Кого? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Всех, — сказал Шрам, и он развернулся. Он ушёл в темноту, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Ондин остался стоять на кладбище, сжимая копьё в руке. — Дурак, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он разжал руку, и копья исчезли — растворились в воздухе, как утренний туман, оставив после себя только лёгкий запах озона. Он повернулся и пошёл обратно к лагерю. — Надо рассказать остальным, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл по саванне, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого, и где-то там, на Слоновьем кладбище, гиены шептались в темноте, и Шрам смотрел на огонь, и его изумрудные глаза были холодны, как лёд. — Он сильный, — сказала Шензи, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но мы сильнее, — сказал Банзай, и его голос был хриплым, почти рычащим. — Мы — стая, — сказал Эд, и он засмеялся — безумно, громко, и его смех разнёсся по кладбищу, как крик раненой птицы. — Мы — гиены, — сказала Шензи, и она улыбнулась. — И мы не сдаёмся. Они сидели у костра, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в саванне, Ондин шёл к своим, и его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что сделал всё правильно. Утром Андайн проснулась раньше всех. Солнце ещё не взошло, и тайга за окном была серой, холодной, неуютной — снег лежал толстым слоем, и деревья стояли голыми, чёрными, как обуглившиеся спички. Она не любила тайгу зимой. Слишком тихо. Слишком бело. Слишком мертво. Она села на кровати, потянулась, и её позвоночник хрустнул — громко, как сухая ветка под ногами. Её красные волосы были растрёпаны после сна, и она провела по ним рукой — синей, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, — пытаясь придать им хоть какой-то порядок. Она оделась быстро — в свою обычную чёрную майку-алкоголичку и синие джинсы, натянула красные сапоги на босу ногу. Доспехи она решила не надевать. Не хотелось. Слишком тяжело. Слишком громко. Слишком... официально. Она вышла из дома, и холод ударил в лицо — резкий, обжигающий, заставляя её зажмуриться. Она сделала глубокий вдох, и её лёгкие наполнились морозным воздухом, который пах снегом, хвоей и той особенной, утренней свежестью, которая бывает только в тайге, когда солнце ещё не взошло, а луна уже села. Она пошла гулять. Не зная куда. Не зная зачем. Просто шла, и её красные сапоги тяжело ступали по снегу, оставляя за собой глубокие, чёткие следы. Она думала о доме, о саванне, о львах, о гиенах, о Шраме, который смотрел на неё с такой ненавистью, что, казалось, его взгляд мог прожечь дыру в стене. Она думала о Симбе, о его маленьких лапках, о его любопытных глазах, о его вере в то, что мир добр и справедлив. Она думала о том, что однажды этот мир сломает его, как ломает всех, и ничего не сможет с этим поделать. Она попала в джунгли неожиданно. Сначала она заметила, что снег стал реже, потом исчез совсем. Земля стала мягкой, влажной, покрытой мхом и прелыми листьями. Деревья стали выше, их ветви сплетались вверху, образуя густой, почти непроницаемый полог, через который с трудом пробивались редкие лучи солнца. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим гнилью и цветами. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой летали птицы с яркими, разноцветными перьями. Джунгли, куда попала Андайн, были не такими, как в саванне. Они были частью Земель Прайда, но находились на самой границе, там, где заканчивались владения Муфасы и начиналась территория, которую населяли другие звери. Это был влажный, тропический лес с густой растительностью, где деревья были покрыты лианами, а земля — мхом и папоротниками. Здесь было сумрачно и влажно, и даже днём царил полумрак, в котором трудно было разглядеть дорогу. Она шла, и её красные сапоги скользили по мокрым камням, и она иногда останавливалась, оглядываясь по сторонам, проверяя, не заблудилась ли. Она не боялась заблудиться — она вообще мало чего боялась, — но ей не хотелось тратить время на блуждания. Она хотела увидеть что-то новое, что-то, чего не видела раньше, что-то, что заставило бы её забыть о тайге, о снеге, о холоде. Вдруг она услышала голоса. Они доносились откуда-то сверху, из-за густой листвы, и они были весёлыми, беззаботными, как будто их обладатели не знали ни забот, ни хлопот, ни той тяжёлой, давящей ответственности, которая лежала на плечах Андайн. Она подошла ближе и увидела их. Бородавочник и сурикат. Бородавочник был большим, серым, с огромной головой, на которой росли два изогнутых бивня — острых, белых, блестящих на солнце. Его шерсть была жёсткой, редкой, и на спине у него топорщилась щетина, как у старого кабана. Он стоял на задних лапах, опираясь на передние, и его маленькие, злые глазки смотрели на Андайн с подозрением и любопытством. Сурикат был маленьким, юрким, с длинным хвостом, который он постоянно дёргал, и с огромными глазами, которые смотрели на мир с той детской, наивной радостью, которая появляется у существ, которые никогда не знали горя. Он стоял на задних лапах, и его передние лапки были сложены на груди, как у человека, который позирует для фотографии. — Акуна Матата, — сказал сурикат, и его голос был звонким, как колокольчик, с той лёгкой, почти музыкальной ноткой, которая появляется у людей, когда они поют. — Че? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она не понимала, что от неё хотят. Она нахмурилась, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сузился. — Акуна Матата, — повторил бородавочник, и его голос был низким, глухим, похожим на хрюканье, которое застряло в горле. Он кивнул, и его бивни блеснули на солнце. — Ты блять можешь нормально по-русски сказать, что ты несешь? — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти криком. Она упёрла руки в бока, и её красные волосы развевались на ветру, как знамя, как пламя, как предупреждение. Сурикат и бородавочник переглянулись. Потом сурикат пожал плечами и улыбнулся — широко, радостно, обнажая свои маленькие, острые зубы. — Акуна Матата — это... это значит «без забот», — сказал сурикат, и его голос стал тише, почти шёпотом, как у человека, который делится секретом. — Это наша философия. Наш девиз. Наш способ жить. — Без забот? — переспросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная насмешка, которая появлялась у неё только тогда, когда она слышала что-то, что считала глупым. — Это как? — Это значит, — сказал бородавочник, и он подошёл ближе, и его маленькие, злые глазки смотрели на Андайн с той странной, почти отеческой мудростью, которая появляется у старых животных, когда они делятся опытом с молодыми, — что мы не переживаем о прошлом и не беспокоимся о будущем. Мы живём настоящим. Мы едим, когда голодны. Спим, когда устали. Поём, когда весело. И не задаём лишних вопросов. — И это работает? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Работает, — сказал сурикат, и он кивнул. — Мы счастливы. Всегда. Даже когда вокруг война, голод, смерть. Мы просто... не обращаем внимания. Андайн смотрела на них долгим взглядом. На их улыбки, на их беззаботные глаза, на их расслабленные позы. В её голове что-то щёлкнуло. Она вспомнила буддизм — философию, которую изучала в Подземелье, когда была маленькой и пыталась понять, почему мир так несправедлив. Учение о том, что страдания возникают из-за желаний, и что освободиться от страданий можно, только отказавшись от желаний. Учение о том, что прошлое уже прошло, а будущее ещё не наступило, и единственное, что у тебя есть, — это настоящее. — Так это тот же буддизм, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который наконец-то понял то, что мучило его долгое время. — Буддизм? — переспросил сурикат, и он повернул голову влево, и его огромные глаза расширились. — Это что? Он не знал. Он никогда не слышал этого слова. Для него существовала только саванна, только джунгли, только его философия, его девиз, его «Акуна Матата». Он не знал о Будде, о просветлении, о нирване. Он знал только о том, что нужно есть, спать и не задавать лишних вопросов. — Религия, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Или философия. Не важно. — Акуна Матата лучше, — сказал бородавочник, и он улыбнулся — широко, радостно, обнажая свои жёлтые, сточенные зубы. — Лучше, — сказал сурикат, и он кивнул. Андайн смотрела на них, и вдруг она почувствовала, что устала. Устала от войны, от ответственности, от того, что нужно постоянно быть сильной, когда внутри всё дрожит. Она устала от тайги, от снега, от холода, от монстров, от людей, от всего. Она хотела просто... побыть. Без забот. Без мыслей. Без планов. — Ладно, — сказала Андайн, и она села на землю. — Я останусь с вами. На некоторое время. Она решила остаться с этими двумя клоунами, как она их назвала про себя. Они не были клоунами на самом деле. Они были просто... другими. Они не знали о войне. Не знали о смерти. Не знали о том, что такое терять близких. Они жили в своём маленьком, уютном мире, где единственной проблемой было то, что делать, если кончились личинки. — У нас есть личинки, — сказал бородавочник, и он показал на кучу гниющих фруктов, где копошились белые, жирные черви. — Хочешь? — Нет, — сказала Андайн, и она поморщилась. — Спасибо. — Тогда жуки? — спросил сурикат, и он подпрыгнул на месте. — Нет. — Гусеницы? — Нет. — Что же ты ешь? — спросил бородавочник, и его маленькие, злые глазки сузились. — Мясо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Антилоп. Зебр. Буйволов. — Мясо? — переспросил сурикат, и его глаза расширились. — Ты ешь мясо? — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Я хищник. — Мы тоже, — сказал бородавочник, и он усмехнулся. — Но мы предпочитаем личинок. Они вкуснее. И полезнее. — И их не надо убивать, — сказал сурикат, и он пожал плечами. — Они просто... лежат. И ждут. — Умно, — сказала Андайн, и она не стала спорить. Они сидели на полянке, окружённые джунглями, и ветер играл с их шерстью — красной Андайн, серой бородавочника, рыжей суриката. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой летали птицы с яркими, разноцветными перьями. — Акуна Матата, — сказал сурикат, и он улыбнулся. — Акуна Матата, — сказал бородавочник, и он кивнул. — Акуна Матата, — сказала Андайн, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они наконец-то могут расслабиться и перестать думать о том, что будет завтра. Она не знала, сколько пробудет здесь. Может, час. Может, день. Может, неделю. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала себя... свободной. — Расскажи нам о себе, — сказал сурикат, и он сел рядом с ней. — Откуда ты? Кто ты? Зачем ты здесь? — Я... — начала Андайн, и она замолчала. Она не знала, что сказать. Рассказывать о Подземелье? О войне? О смерти? О монстрах? Им было всё равно. Они жили в своём мире, где не было места таким понятиям, как «долг», «честь», «справедливость». У них была только «Акуна Матата». — Я просто путница, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — Ищу... не знаю что. — Найдёшь, — сказал бородавочник, и он улыбнулся. — Всегда находится то, что ищешь. Даже если не знаешь, что это. — Мудро, — сказала Андайн, и она кивнула. Они сидели в тишине, и ветер играл с их шерстью, и где-то вдалеке кричали обезьяны, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Акуна Матата, — сказала Андайн, и она улыбнулась. — Акуна Матата, — сказали сурикат и бородавочник в ответ. Они сидели в джунглях, и Андайн впервые за долгое время чувствовала, что её сердце бьётся спокойно, ровно, без страха, без боли, без той тяжёлой, давящей ответственности, которая лежала на её плечах. — Спасибо, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — За что? — спросил сурикат, и его глаза расширились. — За то, что напомнили, — сказала Андайн. — Что жизнь... это не только война. Она встала, отряхнула песок и посмотрела на горизонт. — Мне пора, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Уже? — спросил бородавочник, и его маленькие, злые глазки стали грустными. — Уже, — сказала Андайн, и она кивнула. — Приходи ещё, — сказал сурикат, и он улыбнулся. — Обязательно, — сказала Андайн, и она развернулась. Она пошла в тайгу, и её красные сапоги тяжели ступали по мокрой земле, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Она не оглядывалась. Она знала, что если оглянется, то не сможет уйти. — Акуна Матата, — прошептала Андайн, и её голос утонул в шуме ветра. Она шла по джунглям, и где-то там, впереди, её ждали снег, тайга, холод, монстры, война. Но сейчас, в этот момент, она чувствовала себя... свободной. И этого было достаточно. В тайге, в доме монстров, было тихо и тепло. За окном медленно кружились хлопья снега, падая на ветки кедров и сосен, укрывая землю пушистым, белым одеялом. В камине потрескивали дрова, и их красноватый свет плясал на стенах, на полу, на лицах тех, кто сидел в гостиной. Симба сидел на диване, положив лапы на колени, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в свете лампы. Его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на подушке неподвижно, и он иногда постукивал им по обивке, как будто выбивал дробь. Он не знал, куда себя деть. Он не привык сидеть без дела. В саванне он всегда был в движении — бегал, прыгал, охотился, играл с Налой. А здесь, в тайге, в этом чужом доме, он чувствовал себя чужим, ненужным, потерянным. Альфис, проходя мимо, заметила его скучающий взгляд и остановилась. — Хочешь, включу тебе что-нибудь? — спросила Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом, как у человека, который хочет помочь, но не знает как. Она подошла к старому, потрёпанному телевизору, который стоял на низкой деревянной тумбе, и нажала на кнопку. Экран засветился, и на нём появились яркие, движущиеся картинки. Симба смотрел телевизор. Сначала он не понял, что это. Картинки были плоскими, неестественными, и они двигались слишком быстро, как будто кто-то листал страницы книги, не давая рассмотреть детали. Потом он привык. Он увидел мультфильмы — про зверей, про людей, про какие-то странные существа, которые летали, плавали, бегали и постоянно попадали в смешные, нелепые ситуации. Симба зевнул от скуки. Его пасть раскрылась широко, и его маленькие, молочные зубы блеснули в свете лампы. Он прикрыл рот лапой и посмотрел на Альфис. — А что ещё есть? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Много чего, — сказала Альфис, и она взяла пульт. — Есть про природу. Про космос. Про историю. Про... — Всё равно скучно, — сказал Симба, и он вздохнул. Он откинулся на спинку дивана, и его тело утонуло в подушках. Он закрыл глаза и прислушался к звукам — к треску камина, к тихому гудению телевизора, к шагам, которые доносились сверху, где кто-то ходил по коридору. Как вдруг в дверь снова кто-то постучал. Стук был громким, резким, с такой силой, что деревянные половицы на крыльце задрожали, а петли жалобно скрипнули, как будто дом пытался предупредить тех, кто был внутри: «Осторожно, гость». Симба навострил уши. Его уши — большие, чёрные с обратной стороны — повернулись в сторону двери, и он замер, прислушиваясь. Он спрыгнул с дивана. Его маленькие лапки с розовыми подушечками стукнули по полу, и он побежал к двери, не оглядываясь. Его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя, и его сердце колотилось где-то в горле — от страха, от любопытства, от того, что в этом чужом доме он не знал, чего ожидать. Он открыл дверь. На крыльце стоял огромный медведь. Он был старым, с седой шерстью, которая блестела в свете уличного фонаря, и его глаза — маленькие, мудрые, с лучиками морщин по уголкам — смотрели на Симбу с той спокойной, почти отеческой добротой, которая появляется у тех, кто пережил слишком много, чтобы удивляться чему-либо. В правой лапе он держал свою клюку — ту самую, которую никто никогда не видел в деле, но которая, по слухам, была старше самого Мапы Пандиги. На левом плече висела холщовая сумка с травами и книгами, и она заметно оттягивала его плечо. Симба заверещал. Это был не крик страха — скорее крик удивления, смешанный с ужасом. Он никогда не видел такого огромного медведя. Он отскочил назад, его лапки скользнули по полу, и он чуть не упал, но удержал равновесие, широко расставив их в стороны. — Ты чего орёшь? — спросила Нала, и её голос раздался сверху, с верхнего этажа. Она спустилась по лестнице, и её маленькие лапки стучали по ступенькам, как капли дождя, которые падают на подоконник. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть была взъерошена после сна, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Симбу с той странной, почти материнской тревогой, которая появляется у подруг, когда они видят, что их друзья напуганы. — Там... там медведь! — закричал Симба, и он показал лапой на дверь. — Я вижу, — сказала Нала, и она подошла к двери. Она встала рядом с Симбой и посмотрела на Мапу Пандигу. Её глаза — бледно-зелёные — были широко открыты, но в них не было страха. Было любопытство. — Здравствуйте, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Здравствуйте, молодёжь, — сказал Мапа Пандига, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у старых, мудрых зверей, когда они видят детей, и понимают, что будущее в хороших лапах. Они позвали Альфис. Альфис спустилась вниз, её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Она увидела Мапу Пандигу, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками расширились. — Мапа? — спросила Альфис, и её голос был удивлённым, почти радостным. — Что вы здесь делаете? — Проходил мимо, — сказал Мапа Пандига, и он пожал плечами. — Увидел свет. Решил зайти. Они о чём-то переболтали — тихо, быстро, на языке, которого Симба не понимал. Он смотрел на них, на их жесты, на их лица, и не мог разобрать ни слова. Потом Альфис повернулась к нему, и её лицо было серьёзным, почти суровым. — Короче, — сказала Альфис, и её голос стал громче, почти командным. — Мы едем обратно к вам. — Куда? — спросил Симба, и его глаза расширились. — В саванну, — сказала Альфис, и она кивнула. — Вы погостили у нас. Теперь мы отправляемся. — Мы? — переспросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я, Меттатон, — сказала Альфис, и она показала на лестницу, где уже стоял Меттатон с чемоданом в руке. Меттатон был в своей EX-форме — сверкающий, розовый, с идеальной причёской и чёрной чёлкой, закрывающей правый глаз. Его розовые сапоги на высоких каблуках громко стучали по деревянным ступенькам, и его единственный видимый глаз — красный, светящийся — смотрел на львят с нетерпением. — Ну... я готов, — сказал Меттатон, и его голос был низким, бархатным, с той лёгкой, почти незаметной хрипотцой, которая появляется у людей, когда они говорят о путешествиях. Он подошёл к Альфис и встал рядом, и его тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. Альфис нажала на кнопку на устройстве, которое стояло в углу гостиной. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Он ударил в потолок, и деревянные балки, на секунду осветившись, заскрипели. Их затянуло. Сначала была только темнота — густая, вязкая, как патока, из которой не выбраться. Потом появился звук — ветер, но не тот, холодный и влажный, который дул в тайге, а другой — горячий, сухой, пахнущий пылью и нагретой землёй. Потом свет — ослепительный, жёлтый, который ударил в глаза, заставив их зажмуриться. Все оказались опять в том же месте и мире. Симба открыл глаза и увидел саванну. Жёлтую, выжженную, бескрайнюю. Солнце стояло высоко, и его лучи падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу. — Ну... я домой, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он развернулся и побежал. Его маленькие лапки стучали по песку, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Он бежал к Скале Прайда, туда, где его ждали отец, мать, его мир, его дом. — Я с тобой! — крикнула Нала, и она побежала следом. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела на солнце, и её глаза — бледно-зелёные — сияли от радости. Сараби посмотрела на них, потом на Муфасу. — Мы тоже пойдём, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она взяла Муфасу за лапу, и они пошли к Скале Прайда. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Бля, я перегреваюсь, — сказал Меттатон, и его голос был низким, глухим, с той металлической ноткой, которая появляется у тех, кто привык к прохладе и не может выносить жару. Он поднял руку и посмотрел на неё. Его розовая пластина на груди блестела на солнце, и его чёрная чёлка прилипла к лицу от пота. — Где тут отель? — спросил Меттатон, и его голос был жалобным, почти умоляющим. — Нет тут отелей, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Они пошли к лагерю. Там уже пришла Андайн. Она сидела на бревне, скрестив ноги, и её красные волосы развевались на ветру, как знамя. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Меттатона с тем холодным, почти презрительным выражением, которое появлялось у неё всякий раз, когда она видела тех, кого считала слабыми. — Ты этого клоуна взяла? — сказала Андайн, и её голос был недовольным, почти злым. — Слышь, дорогуша, — сказал Меттатон, и его голос стал высоким, почти истеричным. — Не называй меня клоуном. Я — актёр. И звезда. — Слушай, закройся, пока я не скинула тебя в воду и ты не сдох, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Меттатон замолчал. Его красный глаз сверкнул, но он не сказал ни слова. — А где Ондин? — спросила Альфис, и её голос был удивлённым, почти встревоженным. Она огляделась по сторонам, но Ондина нигде не было. — Он ушёл с Земель Прайда, — сказала Андайн, и она пожала плечами. — По каким-то "делам". — Каким делам? — спросила Альфис, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Я хз, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Куда и что он задумал. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Но он вернётся, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Он всегда возвращается. Они сидели у костра, и Меттатон капризничал, и Андайн злилась, и Альфис переживала, и где-то там, на границе Земель Прайда, Ондин шёл по саванне, и его красные волосы развевались на ветру, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на горизонт. — Я вернусь, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого, и где-то там, впереди, его ждали приключения, опасности, и, возможно, смерть. Но он не боялся. Он был Ондином. И он никогда не боялся. Ондин пришёл к Шраму, и его шаги — бесшумные, лёгкие — заскользили по песку, как тень, которая забыла своё тело. Он шёл один, без копья, без доспехов, только в своей серой футболке и чёрных спортивных штанах, босиком, и его красные волосы, распущенные, падали на плечи, как языки пламени. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны и спокойны, но в их глубине чувствовалась та скрытая, почти незаметная решимость, которая появляется у него только тогда, когда он принимает окончательное, бесповоротное решение. Шрам стоял в тени огромного черепа слона, и его тёмная, почти чёрная грива сливалась с тенью, делая его похожим на часть этого мрачного, мёртвого места. Его изумрудные глаза смотрели на Ондина с той холодной, циничной усмешкой, которая появляется у него всякий раз, когда он видит того, кого считает слабее себя. Его шрам — тонкий, розовый, рассекающий левый глаз — блестел в свете костра, и его губы были плотно сжаты. — Шрам, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который пришёл не просить, а требовать. — Что ты хочешь? — спросил Шрам, и его голос был грубым, почти рычащим. — Уходи. Он не двинулся с места. Он стоял, скрестив лапы на груди, и его тень — длинная, чёрная — падала на песок, на кости, на лица гиен, которые прятались в темноте, и дрожали, и смотрели на Ондина с ужасом. — Я попрошу одного, — сказал Ондин, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — Чтобы ты убрался за сотни километров отсюда. Шрам замер. Его изумрудные глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Ондина так, будто тот только что сказал, что небо упало на землю. — ХАХАХАХАХАХАХАХАХА! — заржал Шрам, и его смех разнёсся по кладбищу, как крик раненой птицы. Он смеялся громко, раскатисто, и его смех был полон той холодной, циничной жестокости, которая появляется у тех, кто привык убивать и не чувствовать ничего. — А че ты ржёшь? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Я серьёзно. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Шрама, накрыв его целиком. Шрам перестал смеяться. Его изумрудные глаза сузились, и его шрам — тонкий, розовый — стал ярче, как будто кровь прилила к нему. — Тогда я убью тебя, — сказал Шрам, и он раскрыл когти. Они были длинными, острыми, жёлтыми от времени, и они блестели в свете костра, как маленькие, кривые кинжалы. Он сделал шаг вперёд, и его лапа — огромная, с тёмными, тупыми когтями — метнулась к лицу Ондина. Он ударил Ондина по лицу, проводя когтями. Когти впились в кожу, и кровь брызнула из ран — тёмная, почти чёрная в свете костра. Она потекла по щеке Ондина, по подбородку, на его серую футболку, оставляя на ней тёмные, влажные пятна. Ондин даже не вскрикнул. Он не охнул. Не застонал. Не отступил. Он просто стоял, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на Шрама с той странной, почти спокойной решимостью, которая появляется у людей, когда они знают, что боль — это временно, а победа — навсегда. Он вытер кровь с лица. Его рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — медленно поднялась к лицу, и он провёл по щеке, стирая кровь. Кровь была тёплой, липкой, и она пахла железом и солью. Он посмотрел на свою руку, на красные полосы, которые оставили когти Шрама, и его губы чуть приподнялись в лёгкой, почти незаметной усмешке. — Это была твоя... — сказал Ондин, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько силы, столько ярости, столько той тёмной, древней магии, которая текла в его жилах, — ФАТАЛЬНАЯ ОШИБКА!!!!!!! В его руке появилось копьё. Оно возникло из воздуха — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел в свете костра, как маленькая, далёкая звезда. Оно было длинным — почти с его рост, — и он держал его легко, как игрушку, хотя весило оно, наверное, столько же, сколько сам Шрам. Ондин напрыгнул на него. Он двигался быстро, как молния, как ветер, как сама смерть. Его копьё — синее, светящееся — описало дугу, и он ударил Шрама в плечо. Кость хрустнула, и Шрам зарычал — не от боли, от ярости. Он попытался ударить в ответ, но Ондин уже был рядом, его копьё снова сверкнуло, и он ударил в бок, в живот, в грудь. Он стал избивать его жестко, безжалостно, как человека, который не знает пощады, который не знает жалости, который знает только одно — врага нужно уничтожить. Каждый удар был точным, быстрым, смертоносным. Копьё входило в тело Шрама, и кровь — тёмная, густая — брызгала во все стороны, пачкая песок, кости, лица гиен, которые выли от ужаса. Он пырнул Шрама копьём. Наконечник вошёл в живот — глубоко, по самую рукоятку, — и Шрам зарычал от адской боли. Его рык был низким, глухим, похожим на раскат грома, который разносится над саванной перед бурей. Он эхом отразился от скал, от костей, от деревьев, и полетел вдаль, в Земли Прайда, где его услышали. Муфаса сидел на Скале Прайда, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на саванну. Вдруг он услышал рык. Он был слабым, далёким, но он был — и Муфаса узнал его. — Это Шрам, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная тревога, которая появляется у королей, когда они слышат крик тех, кого когда-то любили. — С ним что-то происходит. Я должен разобраться. Он встал, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — встала дыбом. Его лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями — сжались в кулаки. — Ты сейчас идёшь помогать дяде, которого не любишь? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял рядом, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в лучах заходящего солнца. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на отца с той детской, наивной надеждой, которая появляется у детей, когда они верят, что их родители могут всё. — Выбора нет, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Я с тобой! — сказал Симба, и он сделал шаг вперёд. — Нет! — сказал Муфаса, и его голос был строгим, почти суровым. Он посмотрел на сына, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не страх, не гнев, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они знают, что их дети должны оставаться в безопасности. Рык был ещё громче. Муфаса побежал в сторону Слоновьего кладбища. Его лапы стучали по песку, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Он бежал быстро, как ветер, как сама смерть, как тот, кто боялся опоздать. Симба побежал следом. Его маленькие лапки с розовыми подушечками стучали по песку, и его хвост с маленькой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя. Он бежал за отцом, и его сердце колотилось где-то в горле — от страха, от волнения, от того, что он не знал, что увидит. Сараби, стоявшая на скале, увидела их. Она спустилась вниз, её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце, и её тёплые, карие глаза смотрели на сына с той мягкой, почти материнской тревогой, которая появляется у матерей, когда их дети делают что-то, что может им навредить. Она взяла ртом Симбу и поставила рядом. — Не надо идти с отцом, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она обняла его лапой, и её тепло — мягкое, родное — разлилось по его телу. — Но папа... — начал Симба, и его голос дрогнул. — Твой отец сильный, — сказала Сараби, и она погладила его по голове. — Он справится. Симба смотрел ей в глаза, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками была надежда. — А если нет? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Тогда он позовёт, — сказала Сараби. — И мы придём. Они стояли на скале, и ветер играл с их шерстью — золотистой, коричневой, — и где-то там, на Слоновьем кладбище, Шрам уже лежал в крови. Его живот был вспорот. Копьё Ондина прошло сквозь него, оставляя за собой рваную, кровоточащую рану. Шрам лежал на спине, раскинув лапы в стороны, и его изумрудные глаза были открыты, но они уже ничего не видели. Его шрам — тонкий, розовый — стал бледным, почти белым, как будто кровь отхлынула от него. — Я... был сильнее, — прошептал Шрам, и его голос был хриплым, чужим, не своим. Он сказал это и умер на месте. Его глаза застыли, и его грудь перестала подниматься, и его лапы безжизненно упали на песок. Ондин стоял над ним, тяжело дыша. Его красные волосы были растрёпаны, и его лицо было в крови — чужой и своей. Он сжимал копьё в руке, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев — дрожали. Он проткнул копьём его голову. Один удар — быстрый, точный, смертоносный. Наконечник вошёл в череп, и кость хрустнула, и Шрам дёрнулся в последний раз, и замер. Ондин вытащил копьё. Кровь и что-то ещё — то, что когда-то было мозгом, — потекло по древку, капая на песок. Он смотрел на тело, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны, спокойны. — Ты был слаб, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он развернулся и пошёл прочь. Гиены, которые прятались в темноте, выли от ужаса. Они смотрели на тело Шрама, на его вспоротый живот, на его разбитую голову, и не могли поверить, что он мёртв. — Он убил его, — прошептала Шензи, и её голос был тихим, почти неслышным. — Он убил его, — повторил Банзай, и его густые чёрные брови поднялись вверх, как у испуганного котёнка. — Он убил его, — сказал Эд, и он засмеялся — безумно, громко, и его смех разнёсся по кладбищу, как крик раненой птицы. Ондин шёл по саванне, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Он думал о том, что сделал. О том, что должен был сделать. О том, что не будет жалеть. — Прости, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он не знал, кому это сказал. Может, Шраму. Может, себе. Может, никому. Он шёл, и где-то там, впереди, его ждали свои. Семья. Друзья. Те, кто нуждался в нём. — Я вернулся, — сказал Ондин, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что сделал всё правильно. Муфаса бежал по саванне, и его огромные лапы — с тёмными, тупыми когтями — врезались в песок, поднимая облачка пыли, которые тут же развеивал ветер. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась за спиной, как знамя, как пламя, как предупреждение тем, кто встанет на его пути. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, боялся он или злился, потому что эти два чувства смешались в один тугой, болезненный комок, который не проглатывался и не выкашливался. Он бежал к Слоновьему кладбищу — туда, где было темно, мрачно, где даже днём царил полумрак, где воздух пах смертью и разложением, где кости слонов торчали из земли, как пальцы мертвецов, тянущиеся к солнцу. Он бежал к месту, которое ненавидел, к месту, которое боялся, к месту, где его брат — его младший брат, которого он когда-то любил, которого когда-то нянчил, которого когда-то учил охотиться, — теперь лежал мёртвым. Он прибежал. Песок хрустел под его лапами, и он остановился, тяжело дыша. Его грудь — широкая, мускулистая, покрытая золотистой шерстью — вздымалась, и капельки пота стекали по его бокам, падая на землю, исчезая в горячем песке. Он посмотрел вперёд. Шрам лежал на спине, раскинув лапы в стороны, и его тёмная, почти чёрная грива была разметана по песку, как крылья сломанной птицы. Его живот был вспорот — огромная, рваная рана, из которой вывалились внутренности, розовые, скользкие, блестящие на солнце. Кишки лежали на песке, извиваясь, как змеи, которые умирали медленно, без боли. Голова была разбита — череп треснул, и из трещины сочилась кровь и что-то ещё, то, что когда-то было мозгом, смешиваясь с песком, образуя тёмную, липкую кашу. Глаза Шрама были открыты, но они уже ничего не видели. Они смотрели в небо, в облака, в вечность, и в них не было ни страха, ни боли, ни сожаления. Только пустота. Только та самая пустота, которая поселилась в его душе много лет назад, когда он понял, что никогда не станет королём. Муфаса стоял, не двигаясь. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были прикованы к телу брата, и он не мог отвести взгляд. Он не плакал. Короли не плачут. Но его сердце кровоточило, и каждый удар отдавался болью в груди, как будто кто-то вонзил в него нож и медленно, наслаждаясь, поворачивал его. — Шрам... — прошептал Муфаса, и его голос был чужим, не своим. — Что случилось? Он не ждал ответа. Он знал, что ответа не будет. Шрам был мёртв. Мёртвые не говорят. Из укрытия вышли гиены. Они выползли из-за костей, из-за черепов, из-за теней, которые шевелились в темноте, как змеи в гнезде. Шензи шла впереди, её длинная чёрная чёлка падала на глаза, и она не поправляла её. Её жёлтые глаза с чёрными горизонтальными зрачками смотрели на Муфасу с той странной, смешанной смесью страха и торжества, которая появляется у падальщиков, когда они видят смерть того, кого ненавидели, но боялись. Банзай шёл следом, его густые чёрные брови были нахмурены, и он постоянно оглядывался, как будто ждал нападения с любой стороны. Эд плелся сзади, его язык высунулся, и его глаза косили в разные стороны, и он иногда издавал странные, гортанные звуки, похожие на смех или на рычание. — Что произошло? — спросил Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он не смотрел на гиен. Он смотрел на тело брата, на его вспоротый живот, на его разбитую голову, и его кулаки сжимались и разжимались, и его когти — длинные, острые — впивались в подушечки, но он не чувствовал боли. Гиены переглянулись. Шензи сделала шаг вперёд, и её длинная чёлка упала на глаза, но она не поправила её. — Ондин напал на Шрама, — сказала Шензи, и её голос был низким, хриплым, с той выжидательной ноткой, которая появляется у хищников, когда они проверяют добычу на прочность. — И убил его. Копьём. Она показала лапой на тело, на рану, которая зияла в животе Шрама, на его разбитую голову. — Копьём, — повторил Банзай, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Магическим, — добавил Эд, и он засмеялся — безумно, громко, и его смех разнёсся по кладбищу, как крик раненой птицы. Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на гиен так, будто они только что сказали, что небо упало на землю. — Что? — переспросил Муфаса, и его голос дрогнул. — Ондин, — сказала Шензи, и она кивнула. — Синяя рыба. С копьём. Брат Андайн. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Он пришёл к Шраму, — продолжила Шензи, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Сказал, чтобы он убирался. Шрам рассмеялся. Тогда Ондин сказал, что это была фатальная ошибка. И убил его. — Копьём, — снова сказал Банзай. — Копьём, — повторил Эд, и он кивнул. Муфаса стоял, не двигаясь. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми, и он смотрел на тело брата, на его вспоротый живот, на его разбитую голову, и в его голове билась одна мысль: «Он убил его. Он убил моего брата». — Я найду Ондина, — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — И он будет страдать. Он сжал кулаки, и его когти — длинные, острые — впились в подушечки, и кровь — тёмная, густая — потекла по его лапам, капая на песок. — А какого чёрта вы стали мстить за брата, которого ненавидите? — сказала Шензи, и её голос был насмешливым, почти издевательским. Она улыбнулась — криво, зло, обнажая свои длинные, жёлтые зубы. Муфаса повернулся к ней. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на гиену с той холодной, тяжёлой ненавистью, которая появляется у королей, когда они видят тех, кто не уважает их власть. — Он был моим братом, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. — Я ненавидел его. Но он был моим братом. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как сердце Шензи колотится где-то в горле. — И никто, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом, — не имеет права убивать его. Кроме меня. Он развернулся и пошёл прочь. — Я найду его, — сказал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл по саванне, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Его сердце колотилось где-то в горле, и он не знал, что скажет Ондину, когда найдёт его. Убьёт? Помилует? Потребует объяснений? — Я найду его, — повторил Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и где-то там, впереди, его ждал Ондин — синяя рыба с копьём, убийца его брата. И Муфаса знал, что этот разговор не будет лёгким. — Я найду тебя, — сказал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого, и где-то там, за горизонтом, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. — Я найду тебя, — повторил Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что должен сделать. Убить. Или простить. Он ещё не решил .Муфаса вернулся на скалу. Не туда, где стоял его трон из камня и времени, а на самый край уступа, туда, откуда открывался вид на всю саванну — бескрайнюю, жёлтую, выжженную солнцем, где трава колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Отсюда были видны Земли Прайда — его земли, его королевство, его жизнь. Он сидел на краю, свесив лапы вниз, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, где саванна сливалась с небом, и в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная печаль, которая появляется у королей, когда они думают о тех, кого потеряли. — Эх... Шрам... — прошептал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная боль, которая появляется у людей, когда они вспоминают тех, кого когда-то любили, но больше не могут. Он не плакал. Короли не плачут. Но его сердце кровоточило, и каждый удар отдавался болью в груди, как будто кто-то вонзил в него нож и медленно, наслаждаясь, поворачивал его. Он думал о Шраме. О том маленьком львёнке, который бегал за ним по саванне, который учился охотиться, который мечтал стать таким же великим королём, как и он. О том, как они играли вместе, как дрались, как мирились. О том, как Шрам смотрел на него с восхищением, а потом — с завистью. О том, как зависть превратилась в ненависть. О том, как ненависть привела к смерти. Он не знал, что чувствовать. Гнев? Печаль? Облегчение? Шрам был его врагом. Он хотел убить его, хотел убить Симбу, хотел уничтожить всё, что было дорого Муфасе. Но он был его братом. Его младшим братом. И Муфаса помнил, как нянчил его, когда он был маленьким, как учил его ходить, как показывал ему звёзды и говорил, что великие короли прошлого смотрят на них оттуда, сверху, и охраняют их сон. — Папа? — раздался голос сзади. Тонкий, детский, наполненный тревогой. Симба стоял в нескольких шагах от отца, его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела в лучах заходящего солнца. Его хвост с маленькой кисточкой на конце нервно дёргался, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Муфасу с той детской, наивной надеждой, которая появляется у детей, когда они верят, что их родители могут всё. — Что-то случилось? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл ближе и сел рядом с отцом, его маленькое тело почти касалось огромной лапы Муфасы. Он чувствовал тепло, исходящее от отца, и запах саванны — сухой травы, горячего песка, далёкой воды. Он смотрел на его профиль, на его гриву, на его глаза, и в его голове билась одна мысль: «Папа грустит. Я должен помочь». Муфаса долго молчал. Ветер играл с его гривой, и где-то вдалеке кричали обезьяны. Солнце клонилось к закату, и его лучи — золотистые, мягкие — ложились на землю, окрашивая всё вокруг в тёплые, оранжевые тона. — Шрам... — сказал Муфаса наконец, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Он мёртв. Симба замер. Его маленькая золотистая шерсть встала дыбом на загривке, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Как? — спросил Симба, и его голос был чужим, не своим. — Его убил Ондин, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная боль, которая появляется у людей, когда они говорят о смерти близких. — Брат Андайн. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Зачем? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Может, защищался. Может, хотел предупредить. Может, просто... убил. Он смотрел на саванну, на горизонт, на закат, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Ты злишься на него? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Я не знаю, что чувствую. — А ты... ты будешь мстить? — спросил Симба, и его голос дрогнул. Муфаса повернулся к нему. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на сына с той странной, смешанной любовью и печалью, которая появляется у отцов, когда они видят, что их дети растут, и не знают, радоваться им или бояться. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он погладил Симбу по голове. — Я не знаю, что делать. Они сидели на скале, и ветер играл с их гривами — у Симбы она ещё не выросла, у Муфасы была густой, тёмной, с проседью. Солнце садилось, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Я боюсь, папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Чего? — спросил Муфаса. — Что ты уйдёшь, — сказал Симба, и он прижался к отцу. — Что ты тоже... умрёшь. Муфаса обнял его. Его огромная лапа — с тёмными, тупыми когтями — легла на маленькое плечо сына, и он прижал его к себе. — Я никуда не уйду, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, как далёкий гром, который не пугает, а обещает, что буря пройдёт стороной. — Я здесь. И буду здесь всегда. — Обещаешь? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Обещаю, — сказал Муфаса, и он поцеловал сына в макушку. Они сидели на скале, и солнце садилось, и звёзды загорались на небе, и где-то там, в саванне, Ондин шёл к своим, и его сердце билось ровно, спокойно, как у человека, который знает, что сделал то, что должен был. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — М? — А Шрам... он был злым? Муфаса замолчал. Он смотрел на звёзды, на те, что загорались на небе, и думал о том, что когда-то он показывал их Шраму, и тот смотрел на них с восхищением, и верил, что однажды станет великим королём. — Он был... потерянным, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Он хотел быть королём. Но не знал, что корона — это не власть. Это ответственность. — А ты знал? — спросил Симба. — Меня научил мой отец, — сказал Муфаса. — А его — никто. Они сидели в тишине, и ветер играл с их шерстью, и звёзды загорались на небе, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Я научу тебя, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Я научу тебя всему, что знаю. — А если я не захочу быть королём? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Тогда не будешь, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Ты свободен. Ты всегда свободен. — Но ты же король, — сказал Симба. — Ты не свободен? — Я свободен, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Я свободен, потому что выбрал это. Потому что люблю свой прайд. Потому что хочу защищать их. — А если я выберу другое? — спросил Симба. — Тогда я приму твой выбор, — сказал Муфаса. — Потому что ты — мой сын. И я люблю тебя не за то, кем ты станешь, а за то, кто ты есть. Симба улыбнулся. Его маленькая золотистая шерсть блестела в свете звёзд, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками сияли. — Я люблю тебя, папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я люблю тебя, сынок, — сказал Муфаса, и он обнял его. Они сидели на скале, и звёзды загорались на небе, и ветер стих, и мир замер, слушая их. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — М? — А Ондин... он плохой? Муфаса замолчал. Он думал о синей рыбе с копьём, о его холодных глазах, о его молчаливой силе. Он думал о том, как тот стоял над телом Шрама, и в его глазах не было ни радости, ни печали, только пустота. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Я не знаю, что у него в душе. — А если он придёт сюда? — спросил Симба. — Что ты сделаешь? — Поговорю с ним, — сказал Муфаса. — Спрошу, зачем он это сделал. — А если он нападёт? — Тогда я защищу свой прайд, — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Как и велит закон. Они сидели на скале, и звёзды загорались на небе, и где-то там, в саванне, Ондин шёл к своим, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — М? — Я буду хорошим королём. Обещаю. — Я знаю, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. — Я всегда знал. Они сидели на скале, и звёзды загорались на небе, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И где-то там, в этом мире, был Ондин, и Шрам, и смерть, и боль, и любовь, и прощение, и всё то, что делает жизнь жизнью. — Пойдём, — сказал Муфаса, и он встал. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. Они пошли вниз, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, в лагере, их ждали Сараби, Нала, Зазу и все те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Всё будет хорошо, — сказал Симба, и он улыбнулся. Они шли, и звёзды загорались на небе, и ветер стих, и мир замер, слушая их шаги. — Я люблю тебя, папа, — сказал Симба. — Я люблю тебя, сынок, — сказал Муфаса. Они шли, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, впереди, их ждало будущее — светлое, тёплое, полное надежды. — Всё будет хорошо, — сказал Муфаса. — Всё будет хорошо, — сказал Симба. И это была правда. Прошло два дня. Два дня саванна жила своей обычной жизнью — солнце вставало на востоке и садилось на западе, антилопы паслись на равнинах, слоны бродили у реки, а гиены прятались в тени скал, перешёптываясь о том, что Шрам мёртв, что его убила синяя рыба с копьём, и что теперь в Землях Прайда наступит новая эра — эра страха и неопределённости. Два дня Муфаса почти не спал. Он лежал на своей скале, смотрел на звёзды и думал о брате. О том, как он улыбался в детстве. О том, как его глаза загорались, когда он говорил о будущем. О том, как его глаза потухли, когда он понял, что ему не суждено стать королём. О том, как ненависть сожрала его душу, превратив в того, кого Муфаса перестал узнавать. Два дня Симба не отходил от отца. Он чувствовал его боль, его смятение, его гнев. Он не понимал, почему отец не радуется смерти Шрама — ведь Шрам был врагом, хотел убить его, хотел убить их всех. Но он видел, как Муфаса смотрит на горизонт пустыми глазами, как его лапы дрожат, когда он говорит о прошлом. И он молчал, потому что не знал, какие слова могут утешить того, кто потерял брата. Два дня Ондин не появлялся. Андайн злилась, Альфис переживала, Меттатон капризничал. Они искали его, но не могли найти. Он словно растворился в саванне, исчез, как утренний туман, оставив после себя только вопросы и тревогу. На третий день они нашли его. Муфаса шёл по саванне один. Он не хотел брать с собой Симбу — боялся, что то, что он увидит, может быть не для детских глаз. Он не хотел брать Сараби — боялся, что его гнев или отчаяние могут напугать её. Он шёл один, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак прошлого. Он нашёл Ондина у реки. Река была широкой, медленной, и её вода блестела на солнце, как расплавленное серебро. На берегу росли акации — старые, корявые, с раскидистыми кронами, которые давали тень в самые жаркие часы. Ондин сидел на песке, прислонившись спиной к стволу одной из них, и его красные волосы развевались на ветру, как языки пламени. В руках он держал телефон — старый, потрёпанный, с трещиной на экране, — и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — лениво листали ленту. На его лице был шрам. Три длинные, глубокие царапины пересекали его левую щёку — от скулы до подбородка — и они были ещё свежими, красными, воспалёнными. Кровь запеклась, образовав тёмные, почти чёрные корки, и вокруг шрама шерсть вылезла, открывая голую, синюю кожу. Ондин не пытался скрыть его. Он не прикрывал его рукой, не отворачивался. Он сидел, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на экран телефона, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Сараби и Симба шли за Муфаcой, чуть поодаль. Сараби держала сына за лапу, и её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце. Она смотрела на Ондина с той смесью страха и любопытства, которая появляется у матерей, когда они видят того, кто способен на убийство. Симба смотрел на шрам на лице Ондина, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Муфаса подошёл к нему и остановился в нескольких метрах. — Зачем ты убил Шрама? — спросил Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он смотрел на Ондина, на его шрам, на его телефон, и в его глазах было что-то — не гнев, не боль, а скорее та тихая, почти отеческая мудрость, которая появляется у королей, когда они задают вопросы, на которые боятся услышать ответ. Ондин поднял голову. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками встретились с оранжевыми глазами Муфасы, и в этом взгляде не было ни вызова, ни страха, ни раскаяния. — Он напал на меня, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он отложил телефон и посмотрел на свои руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями. — Я дал ответку, — сказал Ондин, и он пожал плечами. Муфаса замолчал. Его грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Он смотрел на Ондина, на его шрам, на его спокойное лицо, и в его голове билась одна мысль: «Он не лжёт». — Ты и убьёшь меня? — спросил Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Ондина, накрыв его целиком. — Я просто подумал, — сказал Муфаса, и его голос дрогнул, — что если ты убил Шрама, значит, я следующий. Потому что ты же, наверное, власти хочешь. Он сжал кулаки, и его когти — длинные, острые — впились в подушечки, и кровь — тёмная, густая — потекла по его лапам, капая на песок. Ондин смотрел на него долгим взглядом. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были холодны, спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не насмешка, не презрение, а скорее та тихая, почти усталая мудрость, которая появляется у людей, когда они слышат глупые вопросы и не знают, смеяться им или плакать. — Нет, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Я не буду убивать тебя. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как вода журчит, перекатывая камешки, как где-то вдалеке кричат обезьяны. — Почему? — спросил Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. Ондин посчитал это идиотским вопросом. Он не сказал этого вслух. Он просто посмотрел на Муфасу, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое появляется у людей, когда они слышат нечто настолько очевидное, что не знают, как на это реагировать. — Ээ, — сказал Ондин, и он провёл рукой по лицу, по своему шраму, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев — на секунду замерли на красных, воспалённых царапинах. — За что я должен тебя убивать? Он откинулся на ствол акации, и его красные волосы рассыпались по плечам. — У тебя есть сын, — сказал Ондин, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Прекрасный. Наследник престола. Жена. И прайд. Он посмотрел на Симбу, который стоял чуть поодаль, прижавшись к матери, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Ондина с той детской, наивной смесью страха и любопытства, которая появляется у детей, когда они видят того, кто способен на убийство. — Я вижу, что ты добрый, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — И твоё сердце... Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — ...чистое, — сказал Ондин, и он кивнул. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что сказать. Он привык к тому, что его боятся. Он привык к тому, что его уважают. Он привык к тому, что его ненавидят. Но он не привык к тому, чтобы его понимали. Он приблизился к Ондину. Его шаги были медленными, осторожными, как у человека, который подходит к дикому зверю, не зная, бросится тот на него или нет. Он остановился в шаге от Ондина, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на него, накрыв целиком. Ондин протянул руку. Его рука — синяя, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — медленно поднялась и легла на гриву Муфасы. Пальцы — синие, холодные — зарылись в густую, тёмную шерсть, и он погладил его — медленно, нежно, как гладят большую кошку, которая наконец-то перестала бояться и позволила себе расслабиться. Муфаса замер. Его тело напряглось, и он не знал, что делать. Его никто не гладил. Никогда. Он был королём. К королям не прикасаются. К королям не подходят близко. К королям не гладят по голове, как котят. Он привык к тому, что ему кланяются, что его боятся, что его почитают. Но он не привык к тому, чтобы его гладили. Симба смотрел на это, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что чувствовать. Он видел, как его отец — великий король, непобедимый воин, защитник прайда — стоял, как нашкодивший котёнок, и позволял синей рыбе с копьём гладить его. Сараби прижала лапу к груди. Её золотисто-коричневая шерсть блестела на солнце, и её тёплые, карие глаза были полны слёз. Она не знала, плакать ей от радости или от печали. Муфасу никогда практически не гладили. Его отец, Ахади, был суровым королём. Он учил Муфасу, что короли не показывают слабость, что короли не просят о помощи, что короли не нуждаются в ласке. Он обнимал его, когда тот был маленьким, но когда он вырос, объятия сменились похлопываниями по плечу, а похлопывания — кивками. Его мать умерла, когда он был ещё львёнком, и он почти не помнил её прикосновений. Сараби обнимала его, но это было не то. Это была любовь жены, а не матери. А Симба... Симба был слишком маленьким, чтобы гладить отца по голове. Он только учился. Муфаса закрыл глаза. Его грива — густая, тёмная, с проседью — взъерошилась, и он почувствовал, как пальцы Ондина — синие, холодные — перебирают его шерсть, массируют кожу, снимают напряжение. Он почувствовал, как его сердце замедляется, как дыхание становится ровнее, как боль в груди отступает. — Спасибо, — прошептал Муфаса, и его голос был тихим, почти неслышным. Он не знал, за что благодарит. За то, что Ондин не убил его? За то, что Ондин убил Шрама? За то, что Ондин гладит его? За всё сразу? Он не знал. — Не за что, — сказал Ондин, и он убрал руку. Он снова взял телефон и посмотрел на экран. — Ты идёшь с нами? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Куда? — спросил Ондин, не поднимая головы. — В лагерь, — сказал Муфаса. — Твои ждут. Ондин подумал. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками скользнули по экрану, по новостям, по фотографиям, по сообщениям от Альфис, которая умоляла его вернуться. — Ладно, — сказал Ондин, и он встал. Он отряхнул песок и посмотрел на Муфасу. — Идём, — сказал Ондин, и он пошёл вперёд. Муфаса пошёл за ним. Сараби и Симба — следом. — Папа, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — М? — спросил Муфаса, не оборачиваясь. — Он хороший? — спросил Симба. Муфаса посмотрел на Ондина — на его красные волосы, на его синюю кожу, на его шрам. Он думал о том, что этот человек убил его брата, но не убил его. Что этот человек мог бы захватить власть, но не захотел. Что этот человек гладил его, как никто не гладил с детства. — Не знаю, — сказал Муфаса, и он покачал головой. — Но, наверное, да. — Наверное? — переспросил Симба, и его голос был удивлённым. — Наверное, — сказал Муфаса, и он улыбнулся. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, впереди, их ждал лагерь — монстры, звери, те, кто любил их и верил в них. — Ондин! — крикнула Андайн, когда увидела брата. — Ты где пропадал? — Гулял, — сказал Ондин, и он пожал плечами. — У тебя шрам, — сказала Альфис, и её голос дрогнул. — Бывает, — сказал Ондин, и он не стал объяснять. Он сел у костра, взял кружку с чаем, которую Ториэль протянула ему, и отпил маленький глоток. — Вкусно, — сказал Ондин, и он улыбнулся. Он не сказал, что убил Шрама. Не сказал, что чуть не погиб. Не сказал, что его гладил король львов. Он просто сидел, пил чай и смотрел на огонь. — Всё хорошо? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким. — Всё хорошо, — сказал Ондин, и он кивнул. Они сидели у костра, и ветер играл с их волосами — красными, фиолетовыми, жёлтыми, — и где-то там, в саванне, Муфаса стоял на скале, смотрел на звёзды и гладил себя лапой по голове, пытаясь воспроизвести прикосновения Ондина. — Странный, — сказал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он не знал, кого имел в виду — Ондина или себя. Но это было не важно. Важно было то, что этой ночью он спал спокойно, и его сердце билось ровно, и ему не снились кошмары. — Спасибо, — прошептал Муфаса, и его голос утонул в шуме ветра. Он не знал, кому это сказал. Может, Ондину. Может, себе. Может, никому. Но это было не важно. Ночь в саванне была тёплой и тихой. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками акаций, и её холодный синий свет ложился на песок, на камни, на шалаши, в которых спали монстры. Звёзды мерцали — маленькие, далёкие, равнодушные, — и где-то вдалеке ухал филин, и где-то в темноте перешёптывались гиены, боясь приблизиться к лагерю, где пахло магией и смертью. Ондин лёг спать одним из первых. Он устал. Не физически — он мог идти часами, не чувствуя усталости, — а морально. Два дня блужданий по саванне, встреча со Шрамом, убийство, разговор с Муфаcой, его шрам, который всё ещё болел, хотя кровь уже давно остановилась. Он лёг на спину, на расстеленный на песке плед, и его красные волосы разметались по грубой ткани, как языки пламени. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были закрыты, и его дыхание было ровным, спокойным, как у человека, который наконец-то может расслабиться. Ему снилась тайга. Снег. Кедры. Тишина. Ему снилась Альфис, её фиолетовый хвост, её очки, её улыбка. Ему снился дом. Меттатон не спал. Он стоял у костра, который Ториэль разожгла перед сном, и его розовое свечение — яркое, мигающее — отражалось от его металлического тела, от его розовых сапог на высоких каблуках, от его идеальной причёски, которую он поправлял каждые пять минут. В руках он держал микрофон — не настоящий, а тот, который он создал из магии, из света, из желания быть в центре внимания. — Дорогие мои, — сказал Меттатон, и его голос, усиленный магией, разнёсся по лагерю, заставляя стены шалашей дрожать, а песок под ногами вибрировать. — Кто хочет петь? — Меттатон, — сказала Альфис, сидевшая у входа в свой шалаш, и её голос был усталым, почти умоляющим. — Уже поздно. Люди спят. — Люди? — переспросил Меттатон, и он поднял бровь — ту, что была под чёрной чёлкой. — Какие люди? Здесь монстры. И львы. А львы не спят ночью. Они охотятся. — Мы не охотимся, — сказал Муфаса, который сидел на камне у края лагеря, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на звёзды. — Тем более, — сказал Меттатон, и он улыбнулся. — Значит, вы не спите. А если не спите, почему бы не спеть? Он поднёс микрофон ко рту и начал петь. Это была не песня. Это была ария. Громкая, визгливая, полная высоких нот, которые взлетали в ночное небо, как ракеты, и взрывались там, пугая птиц и мелких зверьков. Меттатон пел о своей красоте, о своей славе, о своей гениальности. Он пел о том, что он — звезда, и что весь мир должен пасть ниц перед его талантом. Альфис закрыла лицо ладонями. Её фиолетовый хвост нервно дёргался, и она иногда постукивала им по песку, как будто выбивала дробь. Санс, который спал в шалаше, перевернулся на другой бок и натянул плед на голову. Папирус, который спал рядом, захрапел громче, пытаясь перекрыть голос Меттатона. Азгор сидел у костра, и его лицо было непроницаемым, как камень. Ториэль стояла рядом, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Меттатона с той мягкой, почти материнской усталостью, которая появляется у родителей, когда их дети делают что-то, что нельзя остановить. Час ночи. Меттатон пел. Час пятнадцать. Меттатон пел. Час двадцать пять. Меттатон пел. Час тридцать. Меттатон пел. Андайн проснулась от того, что ей приснился кошмар — что она тонет в кетчупе, который Меттатон льёт на неё из шланга. Она села на своей лежанке, и её красные волосы были растрёпаны, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был мутным со сна. Она посмотрела на часы — старые, механические, которые Альфис привезла из Подземелья, — и они показывали час тридцать пять ночи. — Блядь, — сказала Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё только тогда, когда она была в ярости. Она встала. Её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на песок, и она пошла к костру, где Меттатон, сверкая и переливаясь, исполнял очередную арию. — БЛЯТЬ, — повторила Андайн, и её голос стал громче, почти криком. — Я ЩАС УБЬЮ ЭТУ ПАДЛУ! Она не кричала — она говорила, но в её голосе было столько ярости, столько той тёмной, древней магии, которая текла в её жилах, что даже Меттатон замолчал на полуслове. Меттатон повернулся к ней. Его красный глаз — единственный, который был виден из-под чёрной чёлки — смотрел на Андайн с той лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он видел, что кому-то не нравится его творчество. — Дорогая, — сказал Меттатон, и его голос был низким, бархатным, с той лёгкой, почти незаметной хрипотцой, которая появлялась у людей, когда они говорили о том, что считали себя правыми. — Тебе не нравится мой голос? — Твой голос, — сказала Андайн, и она подошла к нему, её тень — длинная, чёрная — упала на Меттатона, накрыв его целиком, — похож на скрежет металла по стеклу. А твои песни — на вой умирающих шакалов. — Осторожнее, — сказал Меттатон, и он сделал шаг назад, его розовые сапоги на высоких каблуках стукнули по песку. — Я могу принять это за комплимент. — Принимай что хочешь, — сказала Андайн, и она схватила его за грудь — за ту самую розовую пластину, на которой было выгравировано сердце . — Но если ты не замолчишь, я вырву твой микрофон и засуну его тебе в... — Андайн, — сказала Альфис, и она подошла к ним, её фиолетовый хвост нервно дёргался. — Не надо. Он просто... он просто хотел развлечь гостей. — Гости спят, — сказала Андайн, и она не отпустила Меттатона. — Все спят. Кроме этой клоунской твари. — Я не клоун, — сказал Меттатон, и его голос стал обиженным. — Я — звезда. — Заткнись, — сказала Андайн, и она отпустила его. Она развернулась и пошла обратно к своей лежанке. — Если я ещё раз услышу твой голос, — сказала Андайн, не оборачиваясь, — я убью тебя. Копьём. Без предупреждения. Меттатон смотрел ей вслед. Его красный глаз сверкнул, но он не сказал ни слова. — Спокойной ночи, — сказал Меттатон, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он сел у костра, положил микрофон на колени и уставился на огонь. — Я просто хотел, чтобы меня любили, — сказал Меттатон, и его голос утонул в треске пламени. Альфис села рядом с ним. — Тебя любят, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Просто не все это показывают. — Андайн не показывает, — сказал Меттатон, и он покачал головой. — Она хочет меня убить. — Она всех хочет убить, — сказала Альфис, и она улыбнулась. — Это её способ выражать любовь. Меттатон посмотрел на неё. Его красный глаз встретился с её жёлтыми рептильими глазами с узкими вертикальными зрачками. — Ты странная, — сказал Меттатон, и его голос был ровным, спокойным. — Знаю, — сказала Альфис, и она кивнула. Они сидели у костра, и ветер играл с их волосами — чёрными, фиолетовыми, — и где-то вдалеке ухал филин, и где-то в темноте гиены перешёптывались, и где-то в лагере спал Ондин, и ему снилась тайга, и он улыбался во сне. — Спокойной ночи, Альфис, — сказал Меттатон. — Спокойной ночи, Меттатон, — сказала Альфис. Она встала и пошла к своему шалашу. Меттатон остался сидеть у костра. Он смотрел на огонь, на звёзды, на луну, и его красный глаз был пустым. — Я звезда, — сказал Меттатон, и его голос утонул в шуме ветра. — Меня должны любить. Он замолчал, и в этой тишине слышно было, как его металлическое сердце — если у роботов бывают сердца — бьётся в такт его дыханию. — Но, наверное, это не главное, — сказал Меттатон, и он улыбнулся. Он лёг на песок, положил голову на руки и закрыл глаз. Ему снился зал, полный зрителей, которые аплодировали ему стоя, и его имя было написано огнём на небе, и он был счастлив. А где-то в лагере Андайн лежала на своей лежанке и смотрела в потолок шалаша — на деревянные балки, на паутину в углах, на трещины, которые появились ещё при строительстве. — Идиот, — сказала Андайн, и её голос утонул в тишине. Она закрыла глаз, и её дыхание стало ровным, спокойным. — Спокойной ночи, Меттатон, — прошептала Андайн, и её голос утонул в тишине. Она не знала, почему сказала это. Может, потому что он был частью её семьи. Может, потому что она устала злиться. Может, потому что она тоже хотела, чтобы её любили. — Спокойной ночи, — сказала Андайн, и она уснула. Тайга спала. Саванна спала. И монстры спали, свернувшись калачиком в своих шалашах, и им снился дом — тот, который они построили, и тот, который они ещё построят. — Спокойной ночи, — прошептал Меттатон, и его голос утонул в шуме ветра. Он спал, и ему снилась Альфис, и её фиолетовый хвост обвивал его руку, и они шли по улицам города, где все узнавали его и просили автографы. — Я звезда, — сказал Меттатон во сне, и он улыбнулся. — Ты звезда, — сказала Альфис во сне, и она улыбнулась в ответ. Они спали, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — сказала она. И ночь обняла их своим тёмным, тёплым одеялом, и звёзды замерли на небе, и луна улыбнулась, и гиены замолчали, и саванна затихла, слушая их дыхание. — Всё будет хорошо, — прошептал кто-то в темноте. Может, Муфаса. Может, Симба. Может, сама ночь. Но это было не важно. Важно было то, что они были вместе. И что они были живы. — Спокойной ночи, — сказал Ондин во сне, и он улыбнулся. Ему снилась Альфис, и её фиолетовый хвост обвивал его ногу, и они сидели на скале, и смотрели на звёзды, и не говорили ни слова. — Спокойной ночи, — сказала Альфис во сне, и она улыбнулась. Ей снился Ондин, и его красные волосы развевались на ветру, и он гладил её по голове, и говорил, что всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Всё будет хорошо, — прошептала она. И это была правда. Прошёл день. Саванна встретила утро так же, как встречала его тысячи лет — ослепительным солнцем, которое поднималось из-за горизонта, выжигая из травы последнюю влагу, и горячим, сухим ветром, который нёс запахи пыли, нагретого камня и далёкой воды. На востоке небо было бледно-голубым, почти белым у горизонта, и только на западе ещё висели остатки ночной прохлады, которые таяли с каждой минутой. Азриэль проснулся рано. Он вылез из шалаша, потянулся, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на холодный песок. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде была взъерошена после сна, и он пригладил её языком, как учила Ториэль. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, тускло блестели в лучах утреннего солнца, и он иногда прикасался к ним лапой, проверяя, не отклеился ли пластырь. Лагерь ещё спал. Костер погас, и только серый пепел напоминал о том, что вчера здесь сидели его родители, его братья, его сёстры, его друзья. Шалаши стояли пустые — все спали. Только Андайн, которая ушла на рассвете патрулировать границы, и Ондин, который лежал на спине и смотрел в небо, не спали. Меттатон спал в своём шалаше, свернувшись калачиком вокруг своего микрофона, и его розовые сапоги на высоких каблуках торчали из-под одеяла. Азриэль зевнул, прикрыв рот лапой, и пошёл гулять. Он не знал, куда идти. Он просто шёл, и его маленькие копытца стучали по песку, и ветер играл с его шерстью, и солнце грело его спину. Он думал о доме, о тайге, о кедрах, о снеге, который, наверное, уже выпал и теперь лежит пушистым, белым одеялом, укрывая землю до весны. Он забрёл далеко — дальше, чем планировал. Шалаши остались позади, и саванна расступилась перед ним, как море перед кораблём. Трава была высокой, жёлтой, и она доходила ему до плеч. Ветер шевелил её, и она шелестела, как тысячи шёпотов, которые не могли разобрать даже самые чуткие уши. Он вышел к озеру. Озеро было небольшим, но глубоким, и его вода была такой прозрачной, что на дне можно было разглядеть каждый камешек. Вода была тёплой — солнце прогрело её за день, — и от неё поднимался лёгкий пар, который мерцал в воздухе, как призрачное сияние. На берегу росли акации — старые, корявые, с раскидистыми кронами, которые давали тень в самые жаркие часы. Их корни уходили в воду, и они казались живыми существами, которые тянулись к влаге, чтобы выжить. Азриэль сел на песок, поджав под себя ноги, и положил лапы на колени. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом ярко контрастировала с жёлтым песком, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Он закрыл глаза и прислушался к звукам — к шелесту травы, к крикам обезьян, к плеску воды, когда какая-то рыба выпрыгивала из озера и снова падала вниз, разбивая гладь на тысячи мелких брызг. Он отдыхал. Не думал ни о чём. Просто сидел и чувствовал, как солнце греет его лицо, как ветер играет с его шерстью, как мир вокруг него живёт своей древней, спокойной жизнью. К нему пришла Нала. Она появилась из-за акации бесшумно, как тень, и её шаги — лёгкие, почти невесомые — не нарушили тишину. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть блестела в лучах утреннего солнца, и её глаза — бледно-зелёные при свете дня — смотрели на Азриэля с той странной, почти детской серьёзностью, которая появляется у детей, когда они чувствуют, что должны что-то сделать, но не знают что. Она подошла к нему и села рядом, на песок, поджав под себя лапы. Её хвост — длинный, с маленькой кисточкой на конце — лежал на песке неподвижно, и она иногда постукивала им по земле, как будто выбивала дробь. — Что тебе? — спросил Азриэль, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та лёгкая, почти незаметная настороженность, которая появляется у детей, когда к ним подходят те, кого они не ждали. Он не открыл глаза. Он продолжал сидеть, чувствуя, как солнце греет его лицо, как ветер играет с его шерстью. Нала молчала несколько секунд. Она смотрела на него — на его белые волосы, на его маленькие рожки, на его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя, — и думала о том, как сказать то, что она хотела сказать. — Ты... ты не боишься? — спросила Нала наконец, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Чего? — спросил Азриэль, и он открыл глаза. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами встретились с её бледно-зелёными глазами, и в этом взгляде не было ни страха, ни удивления, ни любопытства — только та тихая, спокойная пустота, которая появляется у людей, когда они ждут ответа, который им не нужен. — Всего, — сказала Нала, и она пожала плечами. — Того, что случилось с Шрамом. Того, что Ондин убил его. Того, что ты — монстр, и мы — львы, и мы не знаем, что будет завтра. Азриэль молчал. Он смотрел на озеро, на воду, на рыбу, которая плавала у берега, и думал о том, что Нала права. Они не знали, что будет завтра. Никто не знал. — Я боюсь, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Но я не показываю этого. — Почему? — спросила Нала, и её голос был удивлённым. — Потому что я — принц, — сказал Азриэль, и он посмотрел на свои руки — на маленькие, с короткими коготками. — Принцы не показывают страх. — А короли? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Короли тоже, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Но иногда они показывают. Чтобы их дети знали, что бояться — это нормально. Нала замолчала. Она смотрела на него, на его профиль, на его маленькие рожки, на его пластырь, который уже отклеился с одного края и болтался, как маленький белый флаг капитуляции. — А ты боишься, что твой отец умрёт? — спросила Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Очень сильно. — Мой — тоже, — сказала Нала, и её голос дрогнул. — Но он не король. Он просто... лев. — Все львы — короли, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Просто не все сидят на троне. Они сидели на берегу, и ветер играл с их шерстью — белой, светло-рыжевато-коричневой, — и где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то в озере плескалась рыба. — А ты умеешь плавать? — спросила Нала, и её голос был удивлённым. — Нет, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Я — козёл. Мы не умеем плавать. — А я — львица, — сказала Нала. — Мы умеем. Она встала, отряхнула песок и подошла к воде. Она опустила лапу в озеро, и вода была тёплой, и она чувствовала, как волны лижут её пальцы. — Хочешь, научу? — спросила Нала, и её голос был весёлым, почти игривым. — Не сегодня, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — В другой раз. Он встал, отряхнул песок и подошёл к ней. Они стояли у воды, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Ты странный, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Но хороший, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся в ответ. Они стояли у озера, и ветер играл с их шерстью, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче. — Пойдём, — сказала Нала, и она повернулась. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он пошёл за ней. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали друзья, семья, те, кто любил их и верил в них. — Азриэль, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — М? — Ты когда-нибудь был влюблён? Азриэль задумался. Он думал о Яре, о её фиолетовых глазах, о её пушистом хвосте, о том, как она улыбалась, когда он приносил ей цветы. — Да, — сказал Азриэль, и он кивнул. — В кого? — спросила Нала, и её голос был удивлённым. — В Яру, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Она — мать моей дочери. — Она красивая, — сказала Нала, и она кивнула. — Я видела. — Очень, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они шли по саванне, и ветер играл с их шерстью, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче. — А ты? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — спросила Нала. — Ты когда-нибудь была влюблена? Нала задумалась. Она думала о Симбе, о его золотистой шерсти, о его смехе, о том, как он смотрел на неё, когда они играли в догонялки. — Не знаю, — сказала Нала, и она покачала головой. — Может быть. — В Симбу? — спросил Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Нала покраснела. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть стала ещё светлее, и она отвернулась, чтобы он не видел её лица. — Может быть, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Он хороший, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Ты достойна его. — Спасибо, — сказала Нала, и она улыбнулась. Они шли по саванне, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали друзья, семья, те, кто любил их и верил в них. — Пойдём, — сказала Нала, и она ускорила шаг. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он ускорил шаг. Они бежали по саванне, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лица, и они смеялись — громко, радостно, как будто не было ни войны, ни смерти, ни боли, ни страха. — Азриэль! — крикнула Нала, и её голос разнёсся по саванне. — Что? — крикнул Азриэль, и его голос разнёсся по саванне. — Ты хороший друг! — крикнула Нала. — Ты тоже! — крикнул Азриэль. Они бежали, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали друзья, семья, те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они бежали, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Всё будет хорошо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Всё будет хорошо, — сказала Нала, и она улыбнулась. Они бежали, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они бежали, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Азриэль лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в потолок шалаша. Солнце уже давно взошло, и его лучи — золотистые, тёплые — проникали сквозь щели в плетёных стенах, оставляя на земле узкие, дрожащие полосы света. В этих полосах танцевали пылинки — тысячи маленьких, золотистых точек, которые кружились в воздухе, как будто праздновали начало нового дня. Где-то в саванне уже пели птицы, и их голоса были звонкими, радостными, полными той самой жизни, которой дышала эта земля. Он не спал. Он лежал и думал. Его мысли были тяжёлыми, вязкими, как старая смола на стволах кедров, и они не отпускали его, не давали расслабиться, не давали забыться. Шрам. Шрам на лице Ондина. Три длинные, глубокие царапины, которые пересекали его левую щёку — от скулы до подбородка. Они были ещё свежими, красными, воспалёнными, и вокруг них шерсть вылезла, открывая голую, синюю кожу. Азриэль видел этот шрам, когда Ондин вернулся в лагерь. Видел, как он блестит на солнце, как кровь запеклась, образовав тёмные, почти чёрные корки. И он не мог отвести взгляд. Ему казалось, что этот шрам делал Ондина... другим. Более взрослым. Более сильным. Более... настоящим. Не таким, как Азриэль — маленьким, белым, с рожками, заклеенными пластырем, и свитером, который вечно спадает с плеча. Ондин нёс на своём лице отметину битвы, напоминание о том, что он сражался и победил. А что нёс Азриэль? Ничего. Только пластырь, который постоянно отклеивался, и надежду, что однажды он станет таким же сильным, как его старшие братья и сёстры. Азриэль провёл пальцем по своей щеке — по гладкой, белой шерсти, на которой не было ни одной царапины. Он чувствовал, как его пальцы скользят по мягкому меху, и ему хотелось, чтобы там была неровность. Чтобы он чувствовал под подушечками пальцев шершавую, заживающую кожу. Чтобы он знал, что он тоже прошёл через что-то, что оставило след. Он мечтал о шраме. О таком же, как у Ондина. Не о маленькой царапине, которую можно получить, поцарапавшись о ветку или упав с дерева. А о настоящем — глубоком, заметном, таком, чтобы все видели и знали, что он не просто маленький принц, который сидит в безопасности, пока другие воюют. А чтобы он был воином. Таким же, как Ондин. Таким же, как Андайн. Таким же, как те, кто носил на своих телах следы битв и не стыдился их, а гордился. Он перевернулся на бок и уставился на стену шалаша. Плетёные ветки акации были сухими, ломкими, и сквозь них просвечивало солнце, отбрасывая причудливые тени на землю. Он думал о том, как попросить кого-нибудь сделать ему шрам. Кто мог бы это сделать? Родители? Нет. Ториэль и Азгор никогда бы не согласились. Они бы сказали, что это глупо, что это больно, что это не нужно. Они бы обняли его и сказали, что он и так хороший, и что шрамы не делают человека сильнее. Ториэль бы заплакала, Азгор бы нахмурился, и они бы долго говорили о том, что настоящая сила — внутри, а не на коже. Но Азриэль не хотел слушать. Он хотел доказательство. Он хотел, чтобы все видели, что он не боится боли. Андайн? Она бы, наверное, согласилась. Но она бы сделала это слишком грубо, слишком сильно, и шрам получился бы не таким, как надо. А потом она бы ещё и посмеялась над ним, сказав, что он сам напросился. «Хочешь быть крутым, малыш? Держи!» — и одним движением когтя оставила бы на его лице рану, о которой он бы пожалел. Но Азриэль не боялся боли. Он боялся, что Андайн не поймёт, что он хочет не просто шрам, а нечто большее — уважение. Ондин? Он бы отказался. Он бы сказал, что не хочет причинять боль младшему брату, и что шрамы — это не игрушки. «Ты ещё маленький, Азриэль, — сказал бы он, глядя своими жёлтыми глазами с чёрными вертикальными зрачками. — Шрамы приходят сами, когда ты их не ждёшь. Не надо их просить». Но Азриэль не хотел ждать. Он хотел сейчас. Альфис? Она бы заплакала и сказала, что не может. «Я не могу сделать тебе больно, Азриэль. Ты же мой брат». Она бы обняла его, и он бы чувствовал, как дрожат её руки — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим. И он бы не стал настаивать, потому что не хотел видеть её слёзы. Санс? Ему было бы всё равно. Он бы, наверное, согласился, но сделал бы это небрежно, и шрам получился бы кривым. «Ладно, держись», — сказал бы он, даже не отрываясь от бутылки кетчупа, и одним костяным пальцем провёл бы по щеке Азриэля, оставляя неровный, некрасивый след. Нет, не так. Папирус? Он бы слишком громко кричал «НЯ-ХА-ХА!» и отвлёкся бы. «ОЙ, ПРОСТИ, Я НЕ ХОТЕЛ! ДАВАЙ Я ТЕБЕ ПЛАСТЫРЬ ПРИНЕСУ?» И Азриэль представлял, как Папирус носится по лагерю в поисках пластыря, а все смотрят на него с удивлением. Это было бы смешно, но не то. Меттатон? Он бы превратил это в шоу. Сделал бы из этого представление, с музыкой и светом, и Азриэлю было бы стыдно. «ДАМЫ И ГОСПОДА! СЕГОДНЯ НА НАШЕЙ СЦЕНЕ — АЗРИЭЛЬ, КОТОРЫЙ ХОЧЕТ СТАТЬ КРУЧЕ! ОН ГОТОВ ПРИНЯТЬ БОЛЬ РАДИ КРАСОТЫ! АПЛОДИСМЕНТЫ!» И Азриэль чувствовал бы себя клоуном в цирке, а не воином. Он думал о Симбе. Симба был маленьким львёнком, таким же, как он сам. Он не был взрослым, не был сильным, не był опытным воином. Но у него были когти. Острые, маленькие, но всё же когти. И он мог бы... Азриэль представил: он сидит на песке, а Симба стоит перед ним, поднимает лапу и проводит когтями по его щеке. Быстро. Резко. Больно. А потом кровь — тёмная, почти чёрная — течёт по его белой шерсти, и он чувствует, как становится сильнее. Он не кричит, не плачет, не отворачивается. Он терпит. Потому что настоящие воины терпят боль. Он попросит у него. У Симбы. Никто из родителей или старших не сделал бы ему шрам. Они бы сказали: «Ты ещё маленький», «Подожди», «Зачем тебе это?» Но Симба — он не скажет. Он поймёт. Потому что Симба тоже хочет быть сильным. Потому что Симба тоже мечтает о шрамах, которые доказывают, что ты прошёл через что-то важное. Азриэль сел на лежанке и обхватил колени руками. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — касались песка, и он иногда шевелил пальцами, чувствуя, как песок просыпается сквозь них. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде была взъерошена, и он не приглаживал её. Пластырь на правом рожке отклеился совсем и болтался, как маленький белый флаг капитуляции. Он оторвал его и отбросил в сторону. Маленький кусочек пластыря упал на песок и замер, как будто сдался. — Я попрошу Симбу, — прошептал Азриэль, и его голос был тихим, почти неслышным. — Он сделает. Он поймёт. Он лёг обратно, повернулся на бок и свернулся калачиком. Его маленькие рожки уткнулись в подушку — старую, потрёпанную, набитую сухой травой. Он закрыл глаза. Ему снился шрам. Снилось, что он идёт по саванне, а все звери смотрят на него. Симба идёт рядом, и они не говорят ни слова. Они просто идут, и ветер играет с их шерстью — белой и золотистой. А на щеке Азриэля — длинная, аккуратная царапина, которая уже начала заживать, но всё ещё заметна. Она блестит на солнце, как драгоценность. — Крутой шрам, — говорит Симба, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками — уважение. — Спасибо, — отвечает Азриэль, и он проводит пальцем по шраму, чувствуя под подушечкой шершавую, заживающую кожу. — Теперь я похож на воина. — Ты и так был воином, — говорит Симба, и он улыбается. — Теперь ещё больше, — говорит Азриэль, и он улыбается в ответ. Они стоят у озера, и их тени — длинные, чёрные — скользят по воде, как призраки прошлого. И где-то там, на скале, Муфаса смотрит на них и думает о том, что дети растут, и что это — правильно. Азриэль спал, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Пластырь на его левом рожке ещё держался, но тоже уже отклеился с одного края. Он не знал, что завтра он попросит Симбу — маленького львёнка, который сам боялся всего на свете, — сделать ему шрам. Он не знал, согласится ли Симба. Он не знал, что скажут родители, когда увидят кровь на его лице. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что хочет быть сильным. И что для этого нужно не только тренироваться, но и иметь шрамы, которые напоминают о боли, которую ты пережил. Ему снилось, что он просыпается, а на его щеке — длинная, аккуратная царапина. Он смотрит на себя в зеркало — в гладкую, блестящую поверхность озера, — и улыбается. Симба стоит рядом, и его маленькие лапки дрожат. — Прости, если больно, — говорит Симба, и его голос — тихий, почти шёпотом. — Ничего, — отвечает Азриэль, и он проводит пальцем по шраму. — Я хотел этого. — Зачем? — спрашивает Симба, и в его оранжевых глазах — недоумение. — Чтобы помнить, — говорит Азриэль. — Что я могу быть сильным. Симба молчит. Он смотрит на Азриэля, и в его глазах появляется что-то — не понимание, но близкое к нему. — Ты и так сильный, — говорит Симба наконец, и его голос — твёрдый, как сталь. — Знаю, — говорит Азриэль, и он улыбается. — Но теперь это видно и другим. Они стоят у озера, и ветер играет с их шерстью, и солнце поднимается всё выше, и тени становятся короче. Азриэль спал, и его дыхание было ровным, спокойным. Он улыбался во сне. Ему снилось, что Андайн увидела его шрам и кивнула. «Неплохо, братишка», — сказала она, и в её жёлтом глазу с чёрным вертикальным зрачком мелькнуло что-то, похожее на уважение. Ондин тоже увидел и провёл пальцем по своему шраму, как будто показывая, что они теперь в одной команде. Альфис заплакала, но не от горя, а от гордости. Ториэль обняла его и сказала: «Ты вырос, сынок». Азгор положил руку на его плечо и сказал: «Я горжусь тобой». Ему снилось, что он сидит у костра, а все смотрят на него. И он не прячет лицо. Он не отворачивается. Он смотрит в ответ, и его шрам блестит в свете пламени, как награда. А потом он просыпается. Солнце уже высоко, и шалаш залит золотистым светом. Где-то слышны голоса — Андайн ругается на Меттатона, Папирус что-то громко рассказывает, Санс, наверное, спит. Азриэль садится, трогает свою щёку. Она гладкая. Никакого шрама. Но он знает, что сегодня всё изменится. Он найдёт Симбу. Он попросит его. И он получит то, что хочет. Азриэль встаёт, отряхивает песок и выходит из шалаша. Солнце бьёт в глаза, и он щурится. Он идёт искать Симбу. — Ты будешь моим воином, — шепчет он, и его голос утонул в шуме ветра. Он идёт, и его тень — длинная, чёрная — скользит по земле, как призрак будущего. Азриэль шёл по саванне, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — стучали по песку, как капли дождя, которые падают на подоконник. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Ветер стих, и воздух стал тяжёлым, густым, как старая патока, которую не проглотить, но и выплюнуть стыдно. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу, его сине-белое оперение блестело на солнце, и он высматривал добычу для прайда. Азриэль искал Симбу. Он обошёл лагерь, заглянул в шалаши, где спали монстры, но Симбы нигде не было. Он заглянул в шалаш Андайн — она уже ушла патрулировать границы, и её лежанка была пуста, только сбитое одеяло напоминало о том, что она здесь спала. Он заглянул в шалаш Альфис — она сидела за столом, заваленным чертежами, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками бегали по экрану планшета. Она подняла голову, когда Азриэль заглянул внутрь, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. — Ты кого-то ищешь? — спросила Альфис, и её голос был рассеянным, как у человека, который думает о своём и не слышит окружающих. — Симбу, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты не видела его? — Он ушёл к озеру, — сказала Альфис, и она снова опустила голову к планшету. — С Налой. Азриэль кивнул и вышел из шалаша. Он пошёл к озеру. Озеро было недалеко — всего в нескольких минутах ходьбы от лагеря. Оно было небольшим, но глубоким, и его вода была такой прозрачной, что на дне можно было разглядеть каждый камешек. Вода была тёплой — солнце прогрело её за день, — и от неё поднимался лёгкий пар, который мерцал в воздухе, как призрачное сияние. На берегу росли акации — старые, корявые, с раскидистыми кронами, которые давали тень в самые жаркие часы. Их корни уходили в воду, и они казались живыми существами, которые тянулись к влаге, чтобы выжить. Симба и Нала сидели на песке у самой воды. Симба лежал на спине, раскинув лапы в стороны, и его маленькая золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом блестела на солнце. Его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на песке неподвижно, и он иногда постукивал им по земле, как будто выбивал дробь. Нала сидела рядом, поджав под себя лапы, и её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой. Её глаза — бледно-зелёные при свете дня — были прикованы к воде, и она смотрела на рыбу, которая плавала у берега. — О! — сказал Симба, когда увидел Азриэля. Он сел, и его маленькая золотистая шерсть взъерошилась. — Привет! — Привет, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл к ним и сел на песок рядом. Его маленькие копытца утонули в песке, и он обхватил колени руками. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде ярко контрастировала с жёлтым песком, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. — У меня к тебе просьба, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная дрожь, которая появляется у детей, когда они просят о чём-то, что может изменить их жизнь. — Что ты хочешь? — спросил Симба, и он наклонил голову набок. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Азриэля с любопытством и лёгкой тревогой. Азриэль замолчал. Он смотрел на свои руки — на маленькие, с короткими коготками, — и не знал, как сказать то, что хотел. Слова застревали в горле, как кости, которые нельзя проглотить, но и выплюнуть стыдно. Он провёл пальцем по своей щеке — по гладкой, белой шерсти, на которой не было ни одной царапины, — и его пальцы дрожали. — Сделай мне шрам, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Симба замер. Его маленькая золотистая шерсть встала дыбом на загривке, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. — Что? — переспросил Симба, и его голос был чужим, не своим. — Нет! Я не хочу тебя калечить! Он отодвинулся от Азриэля, и его лапки скользнули по песку. Его хвост прижался к ноге, и его уши прижались к голове, как у испуганного котёнка. Нала подошла к Симбе и села рядом, её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его золотистой. Она положила лапу на его плечо и посмотрела на Азриэля. — Не делай этого, Симба, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это неправильно. — Ну пожалуйста, — сказал Азриэль, и его голос дрогнул. — Я очень хочу шрам. — Зачем? — спросила Нала, и её голос был удивлённым, почти возмущённым. — Зачем уродовать себя? Азриэль поднял голову. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Налу, и в них было что-то — не гнев, не обида, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они знают, чего хотят, и не боятся этого сказать. — Я хочу стать авторитетом, — сказал Азриэль, и его голос был твёрдым, как сталь. — Чтобы меня уважали. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Шрам — это знак, — продолжил Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Знак того, что ты прошёл через боль. Что ты не боишься. Что ты — воин. Симба смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он не знал, что сказать. Он не понимал. Для него шрам был не знаком авторитета, а просто шрамом — отметиной, которая остаётся после раны. Он не понимал, зачем кому-то специально делать себе больно. — Я не буду тебе этого делать! — сказал Симба, и его голос был громким, почти крикливым. Он встал и сделал шаг назад, и его маленькие лапки оставили на песке глубокие, чёткие следы. Азриэль опустил голову. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, блестели на солнце, и он провёл пальцем по пластырю, проверяя, не отклеился ли он. — Ну... пожалуйста, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти неслышным. Он смотрел на свои руки, на песок, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. Он не знал, что ещё сказать. Он не знал, как убедить Симбу. Он не знал, как объяснить, что для него этот шрам — не просто шрам, а нечто большее. Симба вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который понимает, что выбора у него нет. Он смотрел на Азриэля, на его белые волосы, на его маленькие рожки, на его зелёно-жёлтый полосатый свитер, слишком большой для него, с рукавами, которые он закатал до локтя, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается — не жалость, не страх, а скорее то странное, почти болезненное чувство, которое появляется у людей, когда они делают то, что не хотят делать, но должны. — Ладно, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл к Азриэлю и остановился перед ним. Его маленькие лапки дрожали, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Он раскрыл когти. Когти были маленькими, острыми, и они блестели на солнце, как маленькие, кривые кинжалы. Они не были такими длинными, как у взрослых львов, но они были достаточно острыми, чтобы оставить след. — Закрой глаза, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Азриэль закрыл глаза. Симба замахнулся. Его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — описала дугу, и когти впились в щёку Азриэля. Боль была острой, мгновенной, и она разлилась по лицу, как огонь. Азриэль чувствовал, как когти разрывают кожу, как кровь — тёмная, почти чёрная — вытекает из раны, стекая по щеке, по подбородку, падая на песок. Он не вскрикнул. Не охнул. Не застонал. Он просто стоял, и его маленькие копытца вдавились в песок, и его руки сжались в кулаки, и он чувствовал, как его тело дрожит — не от страха, не от боли, а от той странной, почти эйфорической радости, которая появляется у людей, когда они получают то, чего хотели. Нала испугалась. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть встала дыбом на загривке, и она отшатнулась, и её глаза — бледно-зелёные — были широко открыты. — Зачем? — спросила Нала, и её голос был возмущённым, почти истеричным. — Зачем ты это сделал? — Он сам захотел шрам! — крикнул Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он отступил на шаг, и его лапки дрожали, и он смотрел на свои когти, на которых осталась кровь — тёмная, почти чёрная, — и не мог поверить, что он только что сделал это. Азриэль открыл глаза. Он провёл пальцем по щеке, и его пальцы — маленькие, с короткими коготками — нащупали рану. Она была глубокой, длинной, и она шла от скулы до подбородка. Кровь текла по его белой шерсти, оставляя на ней тёмные, влажные следы, и он чувствовал, как боль пульсирует в такт его сердцу. — Спасибо, — прошептал Азриэль, и его голос был тихим, почти неслышным. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они получают то, чего хотели, и понимают, что это стоило того. Симба смотрел на него, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Ты... ты не злишься? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Я просил. Я хотел. Он подошёл к озеру и наклонился над водой. Вода была прозрачной, и он видел своё отражение — маленького белого козлёнка с длинной, кровавой царапиной на щеке. — Теперь я похож на воина, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Нала подошла к нему и встала рядом. Её светло-рыжевато-коричневая шерсть почти соприкасалась с его белой, и она смотрела на его отражение в воде. — Ты и так был воином, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь ещё больше, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они стояли у озера, и их тени — длинные, чёрные — скользили по воде, как призраки прошлого. И где-то там, на скале, Муфаса смотрел на них и думал о том, что дети растут, и что это — правильно. — Пойдём, — сказала Нала, и она повернулась. — Надо промыть рану. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он пошёл за ней. Они пошли к лагерю, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, в лагере, их ждали друзья, семья, те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они шли, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Ты странный, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Но хороший, — сказала Нала, и она улыбнулась. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они шли, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали те, кто любил их и верил в них. — Азриэль, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. — М? — Ты будешь хорошим королём. — Думаешь? — спросил Азриэль, и его голос был удивлённым. — Знаю, — сказала Нала, и она кивнула. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они шли, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Пойдём, — сказала Нала, и она ускорила шаг. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он ускорил шаг. Они бежали по саванне, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лица, и они смеялись — громко, радостно, как будто не было ни войны, ни смерти, ни боли, ни страха. — Всё будет хорошо, — сказал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — сказала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они бежали, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Нала, и её голос утонул в шуме ветра. Они бежали, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. Азриэль вернулся к лагерю, и его шаги были медленными, осторожными, как у человека, который боится, что его увидят, и одновременно хочет, чтобы его заметили. Он шёл по песку, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали бесшумно, как у кошки, которая крадётся к добыче, но не потому, что он хотел скрыться, а потому, что он не знал, как встретят его те, кто ждал его в лагере. Солнце стояло высоко, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом и расплавляя горизонт в дрожащей, призрачной дымке. Ветер стих, и воздух стал тяжёлым, густым, как старая патока, которую не проглотить, но и выплюнуть стыдно. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружил Зазу, его сине-белое оперение блестело на солнце, и он высматривал добычу для прайда. Шрам на его лице кровоточил. Кровь — тёмная, почти чёрная — сочилась из раны, стекая по щеке, по подбородку, падая на песок, оставляя на нём тёмные, влажные пятна. Он не вытирал её. Он не прижимал к ране лапу, чтобы остановить кровь. Он просто шёл, и его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная боль, которая появляется у людей, когда они знают, что должны терпеть, потому что сами выбрали этот путь. Аптечка лежала в его шалаше — старая, потрёпанная, с выцветшей красной крестом на обложке. Её дала ему Альфис перед тем, как они отправились в саванну, на случай, если кто-то поранится. «Возьми, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мало ли что». Азриэль взял, не думая, что она пригодится. И вот теперь она пригодилась. Он зашёл в шалаш, и его глаза привыкли к полумраку. Внутри было прохладно — плетёные стены из веток акации защищали от солнца, — и пахло сухой травой и старой тканью. Он сел на лежанку, положил аптечку на колени и открыл её. Внутри лежали бинты, вата, пластыри, маленькие ножницы и пузырёк с перекисью водорода — прозрачной жидкостью, которая пахла чем-то острым и неприятным. Он достал перекись и вату. Его руки — маленькие, с короткими коготками — дрожали, и он сжимал пузырёк так сильно, что костяшки побелели. Он открутил крышку, и жидкость брызнула на вату, пропитывая её, делая её влажной и холодной. Он прижал вату к ране. Боль была мгновенной, острой, как удар молнии. Перекись зашипела, вступая в реакцию с кровью, и из раны пошла белая, пузырящаяся пена. Азриэль зажмурился, и его лицо исказилось — не от страха, не от отчаяния, а от той чистой, неподдельной боли, которая заставляет людей кричать, даже если они не хотят. — Агрх... — вырвалось из его горла, и этот звук был тихим, почти неслышным, но в нём было столько страдания, столько той самой боли, которую он так хотел получить, что, казалось, она заполнила весь шалаш. Он терпел. Он не плакал. Он не кричал. Он просто сидел, прижимая вату к ране, и чувствовал, как перекись жжёт его кожу, как она проникает вглубь, убивая микробов, очищая рану от грязи. Его рука — маленькая, с короткими коготками — дрожала, но он не убирал её. Он знал, что должен сделать это. Он знал, что боль — это часть процесса. Часть того, что делает шрам шрамом. Ториэль проходила мимо шалаша, когда услышала этот звук. Она несла в руках корзину с травами, которые собрала утром, и её фиолетовое платье было перепачкано пылью и пеплом. Её красные глаза с длинными ресницами смотрели на тропинку, ведущую к костру, и она думала о том, что нужно приготовить на ужин. Но звук — тихий, сдавленный, полный боли — заставил её остановиться. Она замерла, и её сердце кольнуло — не больно, а тревожно, как будто кто-то коснулся его холодными пальцами. Она повернула голову и посмотрела на шалаш Азриэля. — Азриэль? — позвала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. Ответа не было. Только шорох — вата, трущаяся о кожу, и сдавленное дыхание, которое было таким же тихим, как шёпот ветра в сухой траве. Ториэль подошла к шалашу и заглянула внутрь. Свет, проникавший сквозь щели в плетёных стенах, падал на лежанку, на аптечку, на Азриэля, который сидел, сжавшись в маленький комок, и прижимал к лицу вату, пропитанную перекисью. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде была испачкана кровью — тёмной, почти чёрной, которая уже начала подсыхать, образуя тёмные, жёсткие корки. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, блестели в свете лампы, и пластырь на одном из них отклеился совсем и болтался, как маленький белый флаг капитуляции. Ториэль увидела шрам на лице Азриэля. Её красные глаза с длинными ресницами расширились, и она прижала лапу к груди, как будто хотела унять сердце, которое колотилось где-то в горле. Она не могла поверить. Она не хотела верить. Но шрам был там — длинный, глубокий, кровавый, пересекающий его левую щеку от скулы до подбородка. — Азриэль... — прошептала Ториэль, и её голос был чужим, не своим. Она опустилась на колени рядом с ним и протянула руку, чтобы убрать вату, чтобы посмотреть на рану, чтобы понять, что случилось. Но Азриэль отстранился. Его маленькие копытца скользнули по песку, и он отодвинулся от неё, и его глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — смотрели на неё с той странной, почти детской виной, которая появляется у детей, когда они делают что-то, что не должны, и не знают, как объяснить. — Это я сам, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я попросил. — Кто? — спросила Ториэль, и её голос дрогнул. — Кто это сделал? — Симба, — сказал Азриэль, и он опустил голову. — Я попросил его. Он не хотел. Но я попросил. Ториэль смотрела на него долгим взглядом. Её красные глаза с длинными ресницами были полны слёз, и она не вытирала их. Она сжимала лапы в кулаки, чтобы унять дрожь, и её пальцы — тонкие, с длинными когтями — впивались в подушечки. — Зачем? — спросила Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Зачем ты это сделал? Азриэль поднял голову. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на мать, и в них было что-то — не вызов, не гордость, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у людей, когда они знают, что сделали то, что должны были. — Я хочу быть сильным, — сказал Азриэль, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я хочу, чтобы меня уважали. — Шрамы не делают тебя сильным, — сказала Ториэль, и её голос дрогнул. — Делают, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Они напоминают, что ты прошёл через боль. Что ты не сдался. Что ты можешь терпеть. Ториэль замолчала. Она смотрела на его лицо, на его шрам, на его глаза, и в её голове билась одна мысль: «Он вырос. Он уже не маленький. Он уже не тот ребёнок, которого я нянчила». Она чувствовала, как что-то внутри неё сжимается — не боль, не страх, а скорее то странное, почти болезненное чувство, которое появляется у матерей, когда они понимают, что их дети больше не нуждаются в их защите. — Дай я обработаю, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она взяла у него вату и перекись, и её руки — тонкие, с длинными когтями — были такими же дрожащими, как его. Она промокнула рану, и перекись зашипела, и Азриэль зажмурился, но не отстранился. — Будет больно, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Азриэль, и он кивнул. Она обработала рану, наложила бинт и прижала его ладонью, чтобы он держался. Её пальцы — тонкие, с длинными когтями — гладили его щеку, и он чувствовал их тепло, их заботу, их любовь. — Не делай так больше, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не буду, — сказал Азриэль, и он кивнул. Она обняла его, и он уткнулся лицом в её плечо, и его маленькие рожки упёрлись в её шею. Он чувствовал, как пахнет её платье — травами, дымом, чем-то ещё, чем-то родным, что он не мог назвать, но что всегда успокаивало его. — Я люблю тебя, мама, — прошептал Азриэль, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я люблю тебя, сынок, — сказала Ториэль, и она поцеловала его в макушку. Они сидели в шалаше, обнявшись, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. — Не говори папе, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не скажу, — сказала Ториэль, и она покачала головой. — Но он сам увидит. — Знаю, — сказал Азриэль, и он вздохнул. Они сидели в тишине, и только ветер шумел за стенами шалаша, и только где-то далеко кричали обезьяны. — Ты странный, — сказала Ториэль, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Но хороший, — сказала Ториэль, и она улыбнулась. — Спасибо, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. Они сидели в шалаше, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. — Пойдём, — сказала Ториэль, и она встала. — Надо поесть. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он встал. Они вышли из шалаша, и солнце ударило в глаза, и они зажмурились. Азриэль провёл пальцем по бинту, чувствуя под подушечкой шершавую, заживающую кожу, и улыбнулся. — Теперь я похож на воина, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты и так был воином, — сказала Ториэль, и она взяла его за руку. Они пошли к костру, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого, и где-то там, в лагере, их ждали друзья, семья, те, кто любил их и верил в них. — Всё будет хорошо, — прошептал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. — Всё будет хорошо, — прошептала Ториэль, и её голос утонул в шуме ветра. Они шли, и солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес.