Монстры в Русской Тайге

Утро в доме монстров началось с тишины. Не той давящей, полной тревоги, которая висела здесь последние дни, а спокойной, почти умиротворённой. За окном медленно кружились хлопья снега, и их белая, пушистая масса укрывала землю, деревья, крыши, превращая тайгу в огромное, безмолвное царство. В гостиной горел камин, и его красноватый свет плясал на стенах, на полу, на лицах тех, кто сидел в креслах и на диване. Альфис сидела за своим столом в лаборатории, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками бегали по экрану планшета, на котором мерцали какие-то сложные схемы. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. Очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их, потому что её мысли были заняты другим. Она сделала открытие. Не случайно, не во сне, не благодаря озарению, а в результате долгих, утомительных расчётов, которые заняли у неё несколько недель. Она поняла, что можно отправиться в ту же вселенную, но не в то же время. Что можно переместиться не в прошлое и не в будущее в привычном смысле, а в иную временную линию, где события развиваются иначе, где знакомые персонажи стали старше, а их дети заняли их места. Она встала, взяла планшет и вышла из лаборатории. Её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по коридору, и она спустилась в гостиную, где уже собрались все. Андайн сидела в кресле у камина, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — медленно покачивались в воздухе. Ондин стоял у окна, и его красные волосы, короткие после недавней стрижки, топорщились в разные стороны. Санс дремал в кресле, укутавшись в плед, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Папирус стоял у двери, и его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке. Азгор сидел во главе стола, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы. Ториэль стояла у плиты, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой. — Что такое? — спросила Андайн, и её голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что происходит что-то важное. Она перестала качать ногой, и её красный сапог замер на полу. Альфис подошла к центру комнаты, и её фиолетовый хвост замер. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на всех с той странной, почти торжественной серьёзностью, которая появлялась у неё, когда она собиралась сообщить нечто важное. — Я сделала открытие, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Я поняла, что можно отправиться в ту же вселенную, но не в то же время. Например, из «Короля Льва» можно попасть в «Хранителя Льва». Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Это типа мы отправимся в другой мультик, но в этой вселенной, где события происходят намного позже? — спросила Андайн, и её голос был удивлённым, почти недоверчивым. — Как из «Короля Льва» в «Хранителя Льва»? Она нахмурилась, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком сузился. — Я не смотрела «Хранителя Льва», — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — И не знаю, кто там есть. Ну... кроме тех, кто из «Короля Льва». Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как Папирус перестал дышать. — И они ещё типа Муфаса, Нала, Симба и другие будут помнить, но нас не будут знать новые герои? — спросила Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Да! — ответила Альфис, и её голос был громким, почти радостным. — Именно! Она кивнула, и её фиолетовый хвост снова начал покачиваться. — Можем отправиться, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ну... го, — сказали все, и их голоса — хриплый у Андайн, ровный у Ондина, ленивый у Санса, громкий у Папируса, низкий у Азгора, мягкий у Ториэль — слились в один. Альфис подошла к устройству, которое стояло в углу гостиной, и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — бегали по панели. Она нажала на кнопку, и устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. — Заходите, — сказала Альфис, и она шагнула в свет. Они шагнули следом — Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Азгор, Ториэль. Они очутились в знакомой саванне. Солнце стояло в зените, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом. Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружили стервятники. Воздух был горячим, сухим, и он обжигал ноздри, когда они вдыхали. Но что-то изменилось. Что-то было не так. Скала Прайда стояла на том же месте, но казалась старше, величественнее. Трава была такой же жёлтой, но в воздухе чувствовалась какая-то новая, незнакомая энергия. — А мы вещи не взяли, — сказала Андайн, и её голос был удивлённым. Она посмотрела на свои руки — синие, с перепонками между пальцев — и на свои доспехи, которые были на ней. — А тут пока ничего не поменялось, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он огляделся по сторонам, и его красные волосы развевались на ветру. — Поменялось, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Просто мы этого ещё не видим. Она посмотрела на Скалу Прайда, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками стали серьёзными. — Идём, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она пошла вперёд, и её красные сапоги тяжело ступали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Они пошли к Скале Прайда, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, на вершине скалы, их ждали старые друзья и новые. Андайн поднялась на гору. Её красные сапоги тяжело ступали по камням, и этот звук — глухой, ритмичный — разносился по скале, как барабанная дробь. Ветер дул в лицо, горячий, сухой, и он развевал её красные волосы, которые выбились из высокого хвоста и падали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Она не поправляла них. Она не обращала внимания ни на ветер, ни на солнце, которое стояло в зените и палило нещадно, ни на пыль, которая поднималась из-под её ног и оседала на её доспехах. Она смотрела вперёд, на вершину Скалы Прайда, где уже маячили знакомые силуэты. Скала Прайда была такой же, как и в прошлый раз — огромной, каменной, с гладкой площадкой на вершине, откуда открывался вид на всю саванну. Отсюда были видны бескрайние равнины, где паслись антилопы и зебры, и далёкие синие горы на горизонте, и река, которая блестела на солнце, как расплавленное серебро. Здесь всё было по-прежнему. Только трава стала чуть выше, чуть желтее, и воздух — чуть суше. И ещё появились новые голоса, новые запахи, новые следы на песке, которые говорили о том, что здесь прошло много лет. Симба сидел на краю скалы, свесив лапы вниз, и его грива — густая, тёмно-рыжая, с проседью на висках — развевалась на ветру. Он был уже не тем маленьким львёнком, который боялся Тасмана и плакал по ночам. Он был взрослым львом — королём Земель Прайда, правителем саванны, отцом и мужем. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, и в их глубине чувствовалась та тихая, спокойная мудрость, которая появляется у тех, кто прошёл через многое и выжил. Рядом с ним сидел Муфаса — огромный, величественный, его грива была густой, тёмной, с проседью, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Он смотрел на саванну, и в его глазах была та спокойная, уверенная сила, которая появляется у королей, когда они видят свои владения и знают, что они в безопасности. — О, Симба, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, незаметная теплота, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила с теми, кто был ей дорог. — Давно не виделись. Ну... прошло несколько дней всего у нас, а у вас много лет. Она подошла к нему, и её красные сапоги ступили на гладкий, нагретый солнцем камень. Её тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах было что-то — не удивление, не радость, а скорее то тихое, спокойное узнавание, которое появляется у людей, когда они видят тех, кого знали когда-то, и понимают, что время не стоит на месте. — Ну... я скучала, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она обняла Симбу. Её руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — сомкнулись вокруг его шеи, и она прижалась щекой к его гриве. Шерсть была мягкой, тёплой, и пахла солнцем и сухой травой. Симба замер на секунду, а потом обнял её в ответ. Его лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями — легли на её спину, и он прижал её к себе. Его дыхание было ровным, спокойным, и она чувствовала, как его сердце бьётся где-то в груди. — Я тоже скучал, — сказал Симба, и его голос был низким, тёплым. Они стояли так несколько секунд, а потом отстранились. Андайн вытерла глаза — нет, не слёзы, она не плакала, просто пыль попала, — и посмотрела на Симбу. Его лицо было спокойным, но в его глазах было что-то — не грусть, не радость, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они понимают, что время идёт, и ничего не может остановить. — Я видела какую-то ебанашку из какой-то конченой львиной гвардии, — сказала Андайн, и её голос был недовольным, презрительным. Она скрестила руки на груди, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Симбу с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто, по её мнению, не заслуживал уважения. — Она ко мне пристала, — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти криком. — Представилась. Сказала, что она из Львиной Гвардии. Что за хрень? Симба замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн с той странной, виноватой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал, что сейчас ему придётся объяснять что-то неудобное. Он почесал за ухом, и его грива качнулась. — Львиная гвардия... — начал Симба, и его голос дрогнул. — Что? — спросила Андайн, и её голос был удивлённым. — Это я создал, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что? — переспросила Андайн, и её голос стал громче, почти криком. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. — Львиную гвардию, — сказал Симба, и он опустил голову. — Я создал её, когда мой сын подрос. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не удивление, не гнев, а скорее то тихое, спокойное недоумение, которое появлялось у людей, когда они слышали что-то, что не могли понять. — У меня родился сын, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — И когда он подрос, я сделал его лидером Львиной Гвардии. — Ты зачем ребёнка сделал лидером Львиной Гвардии? — спросила Андайн, и её голос был гневным, рычащим. Она сжала кулаки, и её когти — короткие, острые — впились в ладони, оставляя на синей коже глубокие, кровоточащие следы. — А что? — спросил Симба, и его голос был удивлённым, наивным. — А ничего, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Что Гвардия предназначена для взрослых, а не для детей. — Но... — начал Симба, и его голос дрогнул. — Тихо! — сказала Андайн, и её голос был громким, почти истеричным. Она подняла руку, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — сжались в кулак. — Ты им хоть платишь? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Нет... — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А что, должен? — Ну как бы да! — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти криком. Она развела руки в стороны, и её доспехи лязгнули. — Это самый конченый поступок, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Назначать ребёнка главой Львиной Гвардии. Симба посмотрел на остальных монстров, ища поддержку. Он смотрел на Альфис, на её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками, на её спокойное лицо. Он смотрел на Ондина, на его красные волосы, короткие после недавней стрижки, на его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками. Он смотрел на Санса, на его костяные пальцы, сжимающие бутылку кетчупа, на его белые зрачки в чёрных глазницах. Он смотрел на Папируса, на его костяную челюсть, широко раскрытую в улыбке. Он смотрел на Азгора, на его длинные рога, закрученные по спирали, на его красные глаза с длинными ресницами. Он смотрел на Ториэль, на её фиолетовое платье, перепачканное мукой, на её красные глаза с длинными ресницами. Но все они молчали. — Что??? — сказал Симба, и его голос был громким, почти криком. — Почему вы согласны с Андайн? Он обвёл их взглядом, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны недоумения. — Они сами согласны так делать, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Да даже если согласны, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Это тупо. Она покачала головой, и её красные волосы упали на лицо. Симба замолчал. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми, и он смотрел в пустоту, и в его голове билась одна мысль: «Почему они не понимают?» Он создал Львиную Гвардию, чтобы защищать саванну. Он сделал своего сына лидером, потому что верил в него. Он верил, что Кион справится. Что он будет хорошим лидером. Что он защитит свой прайд, свою семью, свою землю. — Я верил в него, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я верил, что он справится. — Вера — это хорошо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Но ответственность — это другое. Она подошла к нему и положила руку на его плечо. Её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — сжали его плечо, и он почувствовал, как её тепло разливается по его телу. — Ты хороший отец, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Но иногда хорошие отцы ошибаются. Она убрала руку и повернулась к остальным. — Идём, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она пошла вниз, и её красные сапоги застучали по камням. Симба остался стоять на скале. Он смотрел ей вслед, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Она права, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Знаю, — сказал Симба, и он кивнул. Они замолчали. Ветер стих, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Только где-то далеко кричали обезьяны. — Всё будет хорошо, — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Симба, и он кивнул. Он посмотрел на саванну, на горизонт, на солнце, которое клонилось к закату. — Она права, — повторил Симба, и его голос утонул в шуме ветра. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что должен исправить свои ошибки. И этого было достаточно. — Может, нам здесь дачу построить? — спросил Ондин, отрывая взгляд от горизонта, где саванна сливалась с небом в дрожащей, призрачной дымке. Солнце стояло высоко, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом и заставляя песок сверкать, как россыпь драгоценных камней. Он стоял, уперев руки в бока, и его красные волосы, короткие после недавней стрижки, топорщились в разные стороны, как иглы дикобраза. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на бескрайние равнины, где паслись антилопы и зебры, и в их глубине чувствовалась та тихая, спокойная задумчивость, которая появлялась у него, когда он думал о чём-то приятном. — А чё? — ответила Альфис, и её голос был удивлённым, почти радостным. — Хорошая идея. Она стояла рядом, и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда они смогут воплотить эту идею в жизнь. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Ондина с той странной, почти детской радостью, которая появлялась у неё, когда она слышала что-то, что давно хотела услышать. Её белый лабораторный халат был накинут поверх фиолетовой водолазки, и он чуть сполз с левого плеча, открывая жёлтую чешую. Все поддержали идею. Андайн кивнула, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не одобрение, не радость, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появлялось у неё, когда она слышала что-то, что не вызывало у неё возражений. Санс отпил кетчупа и пожал плечами, и его костяные пальцы сжали бутылку. Папирус закивал, и его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке. Азгор и Ториэль переглянулись и кивнули. Даже Рэй, маленький львёнок с едва пробившейся гривой вокруг шеи, подпрыгнул от радости. — Зато этих будем видеть часто, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он посмотрел в сторону Скалы Прайда, где на вершине маячили знакомые силуэты. Симба, Нала, Муфаса. Они были там, и они были частью этого мира, частью этой саванны, частью этой новой жизни, которую они начинали строить. — Но сначала поживём тут в палатках, как жили в первый раз, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она повернулась и пошла к месту, где они разбили лагерь в прошлый раз — к подножию Скалы Прайда, где росли акации и где песок был мягче, теплее. Остальные пошли за ней. Они стали делать — ставить палатки, раскладывать вещи, разжигать костёр. Всё было как в первый раз — шумно, весело, немного хаотично. Папирус носился между палатками, выкрикивая «НЯ-ХА-ХА!», и его костяные пальцы размахивали огромной деревянной ложкой. Санс лениво наблюдал за происходящим, сидя на камне, и его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты. Андайн и Ондин таскали брёвна, которые они нашли неподалёку, и их доспехи лязгали при каждом движении. Азгор и Ториэль разбирали вещи, и их движения были слаженными, как у людей, которые делают это уже тысячу раз. Азриэль куда-то отошёл. Он не сказал никому, куда идёт. Он просто встал, отряхнул песок и пошёл прочь, и его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступали по песку, оставляя за собой глубокие, чёткие следы. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в лучах солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Он не оглядывался. Он шёл к озеру. Озеро было небольшим, но глубоким, и его вода была такой прозрачной, что на дне можно было разглядеть каждый камешек. Вода была тёплой — солнце прогрело её за день, — и от неё поднимался лёгкий пар, который мерцал в воздухе, как призрачное сияние. На берегу росли акации — старые, корявые, с раскидистыми кронами, которые давали тень в самые жаркие часы. Их корни уходили в воду, и они казались живыми существами, которые тянулись к влаге, чтобы выжить. Азриэль сел на песок, поджав под себя ноги, и положил лапы на колени. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом ярко контрастировала с жёлтым песком, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Он закрыл глаза и прислушался к звукам — к шелесту травы, к крикам обезьян, к плеску воды, когда какая-то рыба выпрыгивала из озера и снова падала вниз, разбивая гладь на тысячи мелких брызг. Он отдыхал. Не думал ни о чём. Просто сидел и чувствовал, как солнце греет его лицо, как ветер играет с его шерстью, как мир вокруг него живёт своей древней, спокойной жизнью. К нему подошла Львиная гвардия. Азриэль не слышал их шагов. Они были бесшумными, почти невесомыми, как у теней, которые скользят по земле. Он открыл глаза только тогда, когда тень упала на его лицо — длинная, чёрная, и он поднял голову. Перед ним стояли пятеро. В центре — лев. Молодой, но уже с признаками взросления, его грива была ещё не такой густой, как у Симбы, но уже заметной, ярко-рыжей, с золотистыми прядями. Его глаза были оранжево-карими, с вертикальными кошачьими зрачками, и в них горел тот самый огонь, который появляется у тех, кто привык командовать. Это был Кион — лидер Львиной гвардии, сын Симбы и Налы, младший брат Киары . Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Фули — гепардица, которую Андайн уже встретила раньше. Её светло-рыжая шерсть была усеяна чёрными точками и пятнышками, и она блестела в лучах солнца, как начищенная медь . Её большие зелёные глаза смотрели на Азриэля с любопытством и лёгкой настороженностью. Она была самой быстрой в гвардии . За ними стоял Бунга — медоед. Он был невысоким, но широким, с чёрно-белой полосатой шерстью, которая делала его похожим на маленькую, но очень злую панду . Его глаза были маленькими, чёрными, с той хитрой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал, что прав. Он был самым храбрым в гвардии . Рядом с ним, широкий и мощный, стоял Беште — бегемот. Он был огромным, с серой шерстью, которая блестела в лучах солнца, как мокрая глина . Его глаза были маленькими, добрыми, и он смотрел на Азриэля с тем спокойным, уверенным выражением, которое появляется у тех, кто знает свою силу. Он был самым сильным в гвардии . И наконец, Оно — цапля. Он был маленьким, с белым оперением и длинным, тонким клювом . Его глаза были чёрными, с той зоркостью, которая позволяла ему видеть то, чего не видели другие. Он был самым зорким в гвардии . — Эй, ты кто? — спросил Кион, и его голос был громким, почти требовательным. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля, накрыв его целиком. Его оранжево-карие глаза смотрели на Азриэля с той странной, почти военной строгостью, которая появлялась у него, когда он видел незнакомцев. — Я Азриэль, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он не встал. Он сидел на песке, и его маленькие копытца были прижаты к земле, и он смотрел на Киона снизу вверх. В его больших тёмных глазах с длинными ресницами не было ни страха, ни удивления, ни любопытства. Только спокойствие. — А мы — Львиная гвардия! — сказал Кион, и его голос был гордым, почти хвастливым. Он выпрямился, расправил плечи, и его грива встала дыбом, делая его ещё больше, ещё величественнее. Его оранжево-карие глаза сверкнули, и он смотрел на Азриэля с вызовом. — Королевская стража лучше... — прошептал Азриэль, и его голос был таким тихим, что, казалось, его не могли услышать. Но Кион услышал. Его уши — большие, чёрные с обратной стороны — дёрнулись, и он наклонил голову набок. — Что ты сказал? — переспросил Кион, и его голос был недовольным, почти злым. Он сделал шаг вперёд, и его тень стала ещё длиннее, ещё темнее. — Что я сказал? — сказал Азриэль, и его голос стал громче, почти вызывающим. — Я сказал, что Королевская стража лучше. Он поднялся на ноги, и его маленькие копытца ступили на песок. Его белая шерсть с лёгким кремовым отливом блестела в лучах солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Он смотрел на Киона в упор, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не вызов, не злость, а скорее то тихое, спокойное превосходство, которое появляется у людей, когда они знают, что правы. — Что такое Королевская стража? — спросил Кион, и его голос был удивлённым, почти наивным. Он не знал. Он никогда не слышал о Королевской страже. Для него существовала только Львиная гвардия — его гвардия, его отряд, его семья. — Это те, кто защищает королевство монстров, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Это те, кто сильнее, быстрее и умнее любой гвардии, которая когда-либо существовала. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Ты в это веришь? — спросил Кион, и его голос был насмешливым, почти презрительным. — Я это знаю, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Ты куда? — крикнул Кион, и его голос был громким, почти крикливым. — К своим, — сказал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. Он шёл, и его маленькие копытца стучали по песку, и его сердце билось ровно, спокойно. — Ты ещё пожалеешь! — крикнул Кион, и его голос был злым, почти рычащим. Азриэль не ответил. Он просто шёл, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Он шёл к своим — к семье, к друзьям, к тем, кто был ему дорог. И он знал, что они ждут его. Азриэль вернулся к лагерю не сразу. Сначала он долго стоял на краю поляны, где песок встречался с жёсткой, выжженной травой, и смотрел на суету, которая царила вокруг. Его маленькие копытца — тёмные, блестящие — вдавились в горячую землю, и он чувствовал, как жар поднимается от песка, проникает сквозь шерсть, касается кожи. Он не торопился. Он ждал, когда его сердце перестанет колотиться так быстро, когда гнев утихнет, когда он сможет говорить спокойно, не срываясь на крик. Палатки уже стояли. Небольшие, брезентовые, они теснились у подножия Скалы Прайда, защищённые от ветра огромными камнями. Костер горел ровно, и его красноватый свет плясал на лицах тех, кто сидел вокруг. Андайн сидела на бревне, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — были вытянуты вперёд, и она иногда постукивала ими по песку. Ондин сидел рядом, и его красные волосы, короткие после недавней стрижки, топорщились в разные стороны. Санс дремал, укутавшись в плед, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Папирус что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками, и его костяные пальцы чуть не задели люстру — если бы в саванне были люстры. Азгор сидел у костра, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете огня. Ториэль стояла у импровизированной плиты, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой. Азриэль подошёл к костру и сел на свободное бревно. Его тело было напряжённым, и его шерсть — белая, с лёгким кремовым отливом — встала дыбом на загривке. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел в огонь, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами были пустыми. — Мне эта Львиная гвардия угрожала, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он произнёс это так, будто говорил сам с собой, будто не хотел, чтобы его услышали. Но все услышали. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Даже Папирус перестал размахивать руками, и его костяные пальцы замерли в воздухе. Андайн подняла голову. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не удивление, не гнев, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появлялось у неё, когда она слышала то, что ожидала услышать. — Так... — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Всё ясно. Она откинулась на спинку бревна, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Её руки — синие, с перепонками между пальцев, с короткими когтями — лежали на коленях, и она сжимала их в кулаки. — Мы уже не ладим с ними, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — И наверное, вряд ли поладим. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как костёр трещит, как за окном — нет, не за окном, за пределами лагеря — ветер шумит в сухой траве. — Что они тебе сказали? — спросил Ондин, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся к Азриэлю, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на брата с той странной, почти отеческой заботой, которая появлялась у него, когда он видел, что кто-то из его семьи страдает. — Они сказали, что я пожалею, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Что я ещё пожалею. Он поднял голову и посмотрел на Ондина. В его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не страх, не злость, а скорее то тихое, спокойное недоумение, которое появляется у людей, когда они не понимают, почему другие хотят причинить им боль. — Они не знают, кто мы, — сказал Азриэль, и его голос стал громче, почти вызывающим. — Они не знают, что мы монстры. Они не знают, что мы сильнее. — Они узнают, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она встала, и её красные сапоги ступили на песок. Её тень — длинная, чёрная — упала на костёр, и пламя на секунду стало темнее. — Если они ещё раз тронут кого-то из нас, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — я лично объясню им, что такое Королевская стража. Она села обратно, и её красные волосы упали на лицо. — Не надо, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Они дети. Они просто... не понимают. — Дети? — переспросил Папирус, и его голос был удивлённым. — НО ОНИ ЖЕ ГВАРДИЯ! — Гвардия, — сказал Азриэль, и он покачал головой. — Но дети. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как костёр трещит, как где-то далеко кричат обезьяны. — Кион — сын Симбы, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Ему, наверное, лет семь-восемь. Фули — гепардица, ей столько же. Бунга — медоед, он ещё младше. Они не понимают, что делают. Они просто играют во взрослых. — Играют во взрослых? — переспросила Андайн, и её голос был насмешливым, почти презрительным. — А если бы они тебя ранили? Что тогда? — Не ранили бы, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Я не позволил бы. Он встал, и его маленькие копытца ступили на песок. — Я пойду, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне нужно подумать. Он повернулся и пошёл прочь, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Не уходи далеко, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Не уйду, — сказал Азриэль, и он не обернулся. Он пошёл к озеру, и его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Он сел на песок, поджал под себя ноги и закрыл глаза. Ему снилась тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. И он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и он был свободен. Но это был только сон. В лагере было тихо. Андайн смотрела в огонь, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был пустым. — Он прав, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Они дети. — Дети не угрожают, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Дети играют. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как костёр трещит, как где-то далеко кричат обезьяны. — Мы тоже были детьми, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — И мы тоже играли во взрослых. — И что? — спросила Андайн, и её голос был насмешливым, почти презрительным. — И ничего, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Просто... может, не стоит судить их слишком строго. Андайн не ответила. Она смотрела в огонь, и её красные волосы падали на лицо. — Может, ты и прав, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Но если они ещё раз тронут кого-то из нас... Она не договорила. Она не могла договорить. Слишком много гнева кипело внутри неё, слишком много злости, слишком много желания защищать тех, кто был ей дорог. — Не тронут, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Мы не дадим. Они замолчали. Костёр трещал, и искры взлетали вверх, тая в темноте. — Всё будет хорошо, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказала Андайн, и она кивнула. Они сидели у костра, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, у озера, Азриэль сидел на песке и смотрел на звёзды, и его мысли были далеко. Он думал о Львиной гвардии, о её членах, о том, что они дети, и что они не понимают, что делают. Он думал о том, что, наверное, они не виноваты. Они просто... не знают. Звери сидели на своей базе — на небольшом возвышении у подножия Скалы Прайда, откуда открывался вид на всю саванну. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи — золотистые, мягкие — падали на землю, заливая её тёплым, живым светом. Трава колыхалась под ветром, и в этом шелесте было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружили стервятники. Кион сидел на плоском камне, и его светло-золотистая шерсть блестела в лучах заходящего солнца . Его грива — густая, ярко-красная, зачёсанная назад — топорщилась в разные стороны, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки . Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, и в их глубине чувствовалась та тихая, спокойная злость, которая появляется у тех, кто чувствует себя униженным. Рядом с ним сидела Фули. Её светло-рыжая шерсть была усеяна чёрными точками и пятнышками, и она блестела в лучах солнца, как начищенная медь . Её большие зелёные глаза смотрели в землю, и она не поднимала головы. Её длинный хвост нервно дёргался, и она иногда постукивала им по земле, как будто выбивала дробь. Она была самой быстрой в гвардии, но сейчас её скорость не имела значения. Она чувствовала себя виноватой. Бунга стоял чуть поодаль, опираясь на передние лапы, и его чёрно-белая полосатая шерсть делала его похожим на маленькую, но очень злую панду . Его маленькие, чёрные глаза смотрели на Киона с той хитрой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал, что сейчас начнётся что-то интересное. Он был самым храбрым в гвардии, но его храбрость часто граничила с глупостью . Бешти сидел на земле, и его огромное тело — серое, мощное — возвышалось над остальными . Его маленькие глаза были добрыми, и он смотрел на Киона с той спокойной, уверенной силой, которая появлялась у тех, кто знает свою силу. Он был самым сильным в гвардии, и его любимой фразой было «твенде кибоко» — «вперёд, бегемот» . Оно стоял на камне, и его белое оперение блестело в лучах солнца . На его голове была «корона» из перьев, переходящая от ярко-оранжевого к светлому цвету, а его глаза были тёмно-синими . Он был самым зорким в гвардии, и сейчас его глаза были прикованы к Киону. — Вот кто они такие? — сказал Кион, и его голос был недовольным, почти злым. — Мы их не видели, а они уже раздражают! Он ударил лапой по камню, и его когти — короткие, острые — оставили на гладкой поверхности глубокие, белые царапины. — Надо спросить у короля Симбы, кто они, — ответил Оно, и его голос был ровным, спокойным. — Он знает всех, кто появляется в Землях Прайда. Он повернул голову, и его тёмно-синие глаза сверкнули в свете заходящего солнца. — Точно! — сказал Кион, и его голос стал громче, почти радостным. — Пойдёмте к папе! Он спрыгнул с камня, и его лапы — мощные, с широкими ступнями — ступили на песок. Его грива встала дыбом, и он побежал вперёд, не оглядываясь. Остальные побежали за ним — Фули, Бунга, Бешти, Оно. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Они пришли к Скале Прайда. Симба сидел на вершине, и его огромная грива — густая, тёмно-рыжая, с проседью на висках — развевалась на ветру. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, и в их глубине чувствовалась та тихая, спокойная мудрость, которая появляется у тех, кто прошёл через многое и выжил. Рядом с ним сидела Нала, её кремово-жёлтая шерсть блестела в лучах заходящего солнца. — Папа! — сказал Кион, и его голос был громким, почти крикливым. Он подбежал к отцу и остановился, тяжело дыша. Его грудь — широкая, мощная — вздымалась, и он смотрел на Симбу снизу вверх. — Что, мой мальчик? — спросил Симба, и его голос был низким, тёплым. Он повернулся к сыну, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Киона с той мягкой, почти отеческой добротой, которая появлялась у него, когда он видел своих детей. — Тут какие-то монстры, — сказал Кион, и его голос был быстрым, почти истеричным. — Надо узнать, кто это! — Я их знаю, — ответил Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — В смысле? — спросила Фули, и её голос был удивлённым, почти наивным. Она сделала шаг вперёд, и её большие зелёные глаза смотрели на Симбу с той странной, почти детской надеждой, которая появлялась у людей, когда они ждали объяснений. — Я жил у них в доме, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В тайге. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание стало ровным, спокойным. — Правда что ли? — спросил Кион, и его голос был удивлённым, почти восторженным. Он смотрел на отца, и в его оранжево-карих глазах было что-то — не восхищение, не уважение, а скорее то странное, почти детское любопытство, которое появляется у детей, когда они узнают, что их родители были не только здесь, но и где-то ещё. — Да, в тайге, — сказал Симба, и он кивнул. — И пожалуйста... не вздумайте им грубить. Особенно Андайн. — А почему? — спросила Фули, и её голос был наивным, почти детским. Она не понимала. Она не знала, кто такая Андайн. Она не знала, почему Симба боится её. Она не знала, что эта синяя рыба с повязкой на глазу может сделать с теми, кто её разозлит. Симба вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. Он посмотрел на Фули, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками стали серьёзными. — Андайн — капитан Королевской стражи монстров, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Она сильнее любого льва, которого вы когда-либо видели. Она может создавать копья из воздуха. Она может кричать так громко, что деревья шатаются. И она не прощает, когда кто-то угрожает её семье. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Она пытала Зиру, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Вырвала ей когти. Вырвала клыки. Вырвала глаз. А потом привела к Альфис, и та зашила её. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Фули сглотнула, и её кадык дёрнулся. — Зира? — переспросил Кион, и его голос был удивлённым. — Та самая львица, которая хотела убить тебя? — Да, — сказал Симба, и он кивнул. — Та самая. — И Андайн её пытала? — спросил Бунга, и его голос был удивлённым, почти восхищённым. Он смотрел на Симбу, и его маленькие, чёрные глаза блестели. — Да, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — И Зира до сих пор носит повязку на глазу. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Пап... — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Тут дело такое... Он опустил голову, и его грива упала на лицо, закрывая глаза. Он не смотрел на отца. Он не мог смотреть на отца. — Фули нагрубила ей случайно... — сказал Кион, и его голос дрогнул. — И сказала, что Андайн пожалеет. Симба встал. Его огромное тело поднялось, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киона, накрыв его целиком. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и его грива встала дыбом. — ЧТО СДЕЛАЛА? — закричал Симба, и его голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. Он смотрел на Фули, и в его взгляде было столько ярости, что, казалось, она могла испепелить всё на своём пути. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА? — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Он сделал шаг вперёд, и его тень стала ещё длиннее, ещё темнее. — Ну... я случайно... — сказала Фули, и её голос был тихим, почти неслышным. Она отступила на шаг, и её лапы — длинные, стройные — дрожали. — Я боюсь Андайн, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Ты король и боишься Андайн? — спросил Кион, и его голос был удивлённым, почти недоверчивым. Он смотрел на отца, и в его оранжево-карих глазах было что-то — не страх, не уважение, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они узнают, что их родители не всемогущи. — Она пытала Зиру, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он посмотрел на сына, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не стыд, не страх, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они понимают, что есть вещи, которые сильнее их. Симба рассказал им об Андайн. Он рассказал о том, как она впервые появилась в их жизни — синяя рыба в доспехах, с копьём в руке и повязкой на глазу. Он рассказал о том, как она спасла его от Тасмана, когда тот скинул его и Налу в яму. Он рассказал о том, как она тренировалась каждый день, поднимая гири, которые весили больше, чем любой из них. Он рассказал о том, как она могла вырвать дерево с корнем и бросить его, как копьё. Он рассказал о том, как она пытала Зиру. Как вырвала ей когти — один за другим, до нервных окончаний. Как вырвала клыки — один за другим, оставляя дёсны кровавыми и разодранными. Как вырвала глаз — вонзив в него обломанную кость и вырвав её вместе с глазом. Как Зира кричала, и её крики были слышны по всей саванне. Как Андайн не остановилась, даже когда Зира молила о пощаде. Он рассказал о том, как Альфис зашивала Зиру, и её руки были в крови, и она не спала всю ночь. Как Зира осталась без глаза и носила чёрную повязку, как у Андайн. Он рассказал о том, как Симба вспорол живот Тасману, и его кишки выпали, и кровь текла по полу. Как Андайн пришла в ярость и хотела убить его, но Альфис остановила её. Он рассказал всё. Фули стояла, и её большие зелёные глаза были широко открыты. Она не могла пошевелиться. Она не могла говорить. Она только смотрела на Симбу, и в её глазах был ужас. — Простите... — прошептала Фули, и её голос был тихим, почти неслышным. — Я не знала. — Теперь знаешь, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он посмотрел на Киона, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками стали мягче. — Идите, — сказал Симба, и его голос был низким, тёплым. — И больше не грубите монстрам. — Хорошо, — сказал Кион, и он кивнул. Они повернулись и пошли прочь. Их шаги были медленными, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Кион, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Кион обернулся. — Будь осторожен, — сказал Симба, и его голос был низким, тёплым. — Буду, папа, — сказал Кион, и он улыбнулся. Он повернулся и побежал догонять остальных. Симба остался стоять на скале. Он смотрел им вслед, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Всё будет хорошо, — прошептал Симба, и его голос утонул в шуме ветра. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что должен защищать своих детей. И этого было достаточно. Кион шёл по саванне, и его шаги были лёгкими, почти бесшумными. Он любил гулять один — без Фули, без Бунги, без Бешти, без Оно. Только он и саванна, бескрайняя, жёлтая, выжженная солнцем. Ветер дул в лицо, горячий, сухой, и он развевал его ярко-красную гриву, которая топорщилась в разные стороны, как языки пламени. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, и в их глубине чувствовалась та тихая, спокойная гордость, которая появляется у тех, кто знает своё место в мире. Он не знал, куда идёт. Он просто шёл, и его лапы — мощные, с широкими ступнями — ступали по песку, оставляя за собой глубокие, чёткие следы. Он думал о том, что сказал ему отец. Об Андайн. О том, как она пытала Зиру. О том, как она вырвала ей когти, клыки, глаз. О том, как она не остановилась, даже когда Зира молила о пощаде. Он думал о том, что эта синяя рыба с повязкой на глазу и копьём в руке была здесь, в саванне, и что он, Кион, лидер Львиной гвардии, сын короля, должен был быть осторожным. Он не заметил, как пересёк границу Земель Прайда. Не заметил, как песок стал мягче, а трава — выше. Не заметил, как в воздухе появился новый запах — запах дыма, еды и чего-то ещё, чего он не мог определить. Он огляделся и увидел палатки. Небольшие, брезентовые, они теснились у подножия Скалы Прайда, защищённые от ветра огромными камнями. Костер горел ровно, и его красноватый свет плясал на земле, на лицах тех, кто сидел вокруг. Он попал в деревню монстров. Кион замер. Его сердце колотилось где-то в груди, и он чувствовал, как его шерсть встаёт дыбом на загривке. Он хотел убежать, но его лапы не слушались. Он хотел крикнуть, но его голос пропал. Он стоял, и его оранжево-карие глаза смотрели на монстров, на их синюю кожу, на их красные волосы, на их доспехи. Он увидел Андайн. Она сидела на бревне, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — были вытянуты вперёд, и она иногда постукивала ими по песку. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на что-то, что лежало перед ней — какой-то механизм, наверное, или оружие. Она что-то делала с... её клоном? Рядом с ней сидел Ондин. Его красные волосы были короткими, только что подстриженными, и они топорщились в разные стороны. Он был похож на Андайн — та же синяя кожа, те же жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками, те же доспехи. Кион посмотрел на него, потом на Андайн, потом снова на Ондина. Он решил, что Ондин — это клон Андайн. Другого объяснения у него не было. — Ты и есть Андайн? — спросил Кион, и его голос был громким, почти требовательным. Он подошёл к ним, и его лапы — мощные, с широкими ступнями — ступили на песок. Его грива встала дыбом, и он смотрел на Андайн сверху вниз. Андайн подняла голову. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и она смотрела на Киона с той странной, почти ленивой усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто не представлял для неё угрозы. — Ты ещё кто? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она не встала. Она даже не повернулась к нему всем телом. Она просто сидела, и её красные волосы падали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. — Я Кион! — сказал Кион, и его голос был громким, почти крикливым. — Лидер Львиной Гвардии! Он выпрямился, расправил плечи, и его грива встала дыбом, делая его ещё больше, ещё величественнее. Его оранжево-карие глаза сверкнули, и он смотрел на Андайн с вызовом. — Понятно, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она не улыбнулась. Она даже не кивнула. Она просто смотрела на Киона, и в её глазах не было ни уважения, ни интереса, ни страха. Только спокойствие. Кион приуныл. Он ожидал увидеть в её глазах уважение. Он ожидал, что она встанет, поклонится, скажет что-то вроде «О, великий лидер Львиной Гвардии, как я рада вас видеть». Но ничего такого не было. Она просто сидела, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был пустым. Он ожидал, что она заинтересуется его шрамом. У него был шрам — длинная, тонкая царапина на левой щеке, которую он получил в битве с гиенами. Он гордился этим шрамом. Он считал, что это делает его похожим на настоящего воина. Но Андайн даже не посмотрела на его шрам. Ей было всё равно. — Но... Я Лидер Львиной Гвардии и Сын Короля! — сказал Кион, и его голос стал громче, почти истеричным. — Меня все уважают! Я сильный и храбрый! И я горжусь этим! Он встал в крутую позу — лапы на бока, голова поднята, грива развевается на ветру. Он смотрел на Андайн, и в его оранжево-карих глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. Андайн посмотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не насмешка, не презрение, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у людей, когда они видят тех, кто ещё не знает, что такое настоящая война. — А я Лидер Королевской Стражи и Дочь Короля, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ну и чё? Я этим не горжусь, как ты. Она сказала это без злобы, без жестокости, просто констатируя факт. Кион замер. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на Андайн так, будто она только что сказала, что небо упало на землю. — Что? — переспросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не горжусь этим, — повторила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Это не достижение. Это ответственность. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Кион расстроился. Его грива поникла, и его оранжево-карие глаза стали влажными. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он только знал, что он пришёл сюда, чтобы показать этой синей рыбе, кто он, а она даже не посмотрела на него. — Ты... ты... — начал Кион, и его голос дрогнул. Он не договорил. Он развернулся и побежал. Его лапы стучали по песку, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Он бежал, не оглядываясь, и его сердце колотилось где-то в горле. Он бежал к Скале Прайда, к отцу, к матери, к тем, кто его понимал. Он бежал от Андайн, от её холодных глаз, от её равнодушия. Андайн смотрела ему вслед, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был пустым. — Ребёнок, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Ребёнок, — согласилась Андайн, и она кивнула. Она повернулась к механизму, который лежал перед ней, и продолжила работу. — Ты была с ним слишком жестока, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я была честна, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Он должен знать, что мир не вращается вокруг него. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Может, ты и права, — сказал Ондин, и он покачал головой. — Но ему было больно. — Ему будет полезно, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она взяла в руки какой-то инструмент и начала что-то крутить. — Ты стала мягче, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Просто... я понимаю, что дети не виноваты в том, что они дети. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Но если он ещё раз придёт сюда и начнёт хвастаться, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — я покажу ему, что такое настоящая гордость. Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то — не злость, не жестокость, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у людей, когда они знают, что они сильнее. Кион бежал к Скале Прайда, и его сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что скажет отцу. Он не знал, что скажет матери. Он только знал, что он расстроен. И что он, наверное, никогда больше не пойдёт в деревню монстров. Он бежал, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Он бежал, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Но это была не свобода. Это было бегство. Кион вернулся в лагерь Львиной гвардии не сразу. Он бежал, не разбирая дороги, и его лапы — мощные, с широкими ступнями — стучали по песку, поднимая облачка пыли, которые тут же развеивал ветер. Его грива — густая, ярко-красная, зачёсанная назад — развевалась за спиной, как знамя, как пламя, как предупреждение тем, кто встанет на его пути. Его светло-золотистая шерсть блестела в лучах заходящего солнца, и пятна на тыльной стороне лап — та самая примечательная особенность, которая отличала его от всех остальных львов в прайде — мелькали в свете заката, как маленькие звёзды . Глаза его были красными — не от слёз, а от того, что слёзы подступали, но он сдерживал их, потому что он был лидером Львиной гвардии, потому что он был сыном короля, потому что он не имел права плакать. Он упал. Споткнулся о корень, который вылез из земли, и его тело — мощное, но ещё неловкое, подростковое — рухнуло на песок. Песок был горячим, и он обжигал кожу, но Кион не обращал на это внимания. Он лежал на земле, и его грудь тяжело вздымалась, и его сердце колотилось где-то в горле, и он сжимал кулаки, и его когти — белые, острые — впивались в ладони, оставляя на них глубокие, кровоточащие следы. Его знак Львиной гвардии на левом плече — рычащая голова льва — тускло мерцал в свете заката, как напоминание о том, кто он и кем должен быть . — Что случилось? — спросила Фули, и её голос был встревоженным, почти испуганным. Она подбежала к нему, и её светло-рыжая шерсть, усеянная чёрными точками и пятнышками, блестела в лучах солнца, как начищенная медь . Её большие зелёные глаза смотрели на Киона с той странной, почти материнской тревогой, которая появлялась у неё, когда она видела, что её друг страдает. Её длинный хвост нервно дёргался, и она иногда постукивала им по земле, как будто выбивала дробь. Она опустилась на колени рядом с ним, и её лапы — длинные, стройные, покрытые светло-рыжей шерстью — легли на его плечо. Кион не ответил. Он лежал на песке, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели в небо, на облака, которые плыли по синему, как большие, белые корабли, и в их глубине было что-то — не боль, не страх, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они узнают, что мир не вращается вокруг них. К нему подбежали остальные. Бунга примчался первым — его маленькое, но крепкое тело двигалось быстро, ловко, несмотря на его округлые черты . У него была ярко-синяя шерсть с тёмными участками в области груди, а полоска белого меха начиналась на голове и тянулась вдоль спины, заканчиваясь на кончике хвоста . Его мордочка была пёстрой — от ярко-розового цвета ушей до тёмных оттенков косматых бровей, которые топорщились в разные стороны, как у старого ворчуна. Его нос был тёмно-коричневым, а глаза — иссиня-чёрными, с той хитрой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал, что сейчас начнётся что-то интересное . Но сейчас в его глазах не было усмешки. Была тревога. И ещё — его выпирающие большие белые зубы, которые обычно придавали ему глуповато-смешной вид, сейчас были плотно сжаты. — Кион! — крикнул Бунга, и его голос был громким, почти истеричным. — Ты чего? Бешти подошёл следом. Его огромное тело — серое, мощное — возвышалось над остальными, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киона, накрыв его целиком. Его маленькие, добрые глаза смотрели на друга с той спокойной, уверенной силой, которая появлялась у тех, кто знает свою силу. Он не говорил ни слова. Он просто стоял и ждал. Оно прилетел последним. Его белое оперение блестело в лучах заходящего солнца, и его «корона» из перьев на голове — переходящая от ярко-оранжевого к светлому цвету — сверкала, как маленькое пламя . Его тёмно-синие глаза — самые зоркие в гвардии — смотрели на Киона с той странной, почти отрешённой тревогой, которая появлялась у него, когда он видел то, чего не мог понять. Кион сел. Его лапы — мощные, с широкими ступнями — вдавились в песок, и он обхватил колени руками. Его грива упала на лицо, закрывая глаза, и он не поправлял её. Он смотрел в землю, на песок, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на него внимания. — Я ходил к монстрам, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — К Андайн. Фули замерла. Её большие зелёные глаза расширились, и она прижала лапу к груди. Она знала эту историю. Она знала, что Андайн сделала с Зирой. Она знала, что эта синяя рыба с повязкой на глазу была опасна. Она знала, что Симба боялся её. И теперь Кион ходил к ней один. — И что? — спросила Фули, и её голос дрожал. — Ничего, — сказал Кион, и его голос был горьким, почти злым. — Я сказал ей, кто я. Я сказал, что я лидер Львиной гвардии. Что я сын короля. Что меня все уважают. А она... она даже не посмотрела на меня. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Она сказала, что она лидер Королевской стражи. И что она дочь короля. И что она этим не гордится, — сказал Кион, и его голос стал тише, почти шёпотом. — А потом она сказала: «Ну и чё?» Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Она не уважает меня, — сказал Кион, и его голос дрогнул. — Она даже не посмотрела на меня. Бунга подошёл к нему и сел рядом. Его маленькое тело — синее, с белой полосой на спине — прижалось к боку Киона, и он положил лапу на его плечо. — Ей просто наплевать, — сказал Бунга, и его голос был ровным, спокойным. — И наплевать на всех. Она такая. — Но она должна уважать меня! — сказал Кион, и его голос стал громче, почти криком. — Я лидер Львиной гвардии! Я сын короля! — Она дочь короля, — сказал Оно, и его голос был тихим, почти шёпотом. — И она лидер Королевской стражи. Вы равны. — Но она старше! — сказал Кион, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она сильнее. Она опытнее. Она... она не должна быть равной мне. Она должна быть выше. — Почему? — спросил Бешти, и его голос был низким, тёплым. Кион не ответил. Он не знал, почему. Он просто чувствовал, что это должно быть так. Что его должны уважать. Что его должны бояться. Что его должны слушаться. Но Андайн не боялась. Не слушалась. Не уважала. — Ты привык, что тебя все уважают, — сказала Фули, и её голос был тихим, почти шёпотом. — А она не уважает. И ты не знаешь, как с этим справиться. Кион кивнул. — Да, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю. Они сидели в тишине, и ветер играл с их шерстью — золотистой у Киона, светло-рыжей у Фули, синей у Бунги, серой у Бешти, белой у Оно. — Ты не должен ждать уважения, — сказал Бунга, и его голос был ровным, спокойным. — Ты должен его заслужить. — Я заслужил! — сказал Кион, и его голос стал громче, почти криком. — Я лидер Львиной гвардии! — Ты лидер Львиной гвардии, потому что ты родился вторым сыном короля, — сказал Оно, и его голос был ровным, спокойным. — Это не заслуга. Это удача. Кион замолчал. Он смотрел на свои лапы, на свои когти, на свои пятна, и его оранжево-карие глаза были пустыми. — А она? — спросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Она заслужила? — Она — капитан Королевской стражи, — сказал Бунга, и его голос был ровным, спокойным. — Она прошла через войны. Она убивала. Её пытали. Она выжила. И она заслужила. Кион поднял голову. Его оранжево-карие глаза смотрели на Бунгу, и в их глубине было что-то — не понимание, не принятие, а скорее то странное, почти детское осознание, которое появляется у детей, когда они узнают, что мир сложнее, чем они думали. — Я понял, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он встал, и его лапы — мощные, с широкими ступнями — ступили на песок. Он отряхнул шерсть, и его грива — густая, ярко-красная — упала на лицо, и он поправил её. — Пойдём, — сказал Кион, и его голос был ровным, спокойным. — Нас ждут. — Куда? — спросила Фули, и её голос был удивлённым. — К монстрам, — сказал Кион, и его голос был ровным, спокойным. — Я должен извиниться. — За что? — спросил Бунга, и его голос был удивлённым. — За то, что вёл себя как ребёнок, — сказал Кион, и он улыбнулся. Они пошли к деревне монстров, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Ты изменился, — сказала Фули, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я расту, — сказал Кион, и его голос был ровным, спокойным. Они шли, и ветер играл с их шерстью, и солнце садилось за горизонт, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И боли. И ошибок. И уроков. И всего того, что делает жизнь жизнью. Азриэль стоял на краю поляны, где песок встречался с жёсткой, выжженной травой, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — вдавились в горячую землю. Он не прятался. Он не крался. Он просто стоял, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в лучах заходящего солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Он не знал, зачем пришёл сюда. Может, хотел увидеть, что происходит. Может, хотел предупредить. Может, хотел защитить. Он не знал. Он услышал их голоса. Сначала не разобрал слов, только обрывки фраз, только интонации — злые, агрессивные, полные той глухой, давящей ненависти, которая появляется у тех, кто чувствует себя оскорблённым и хочет отомстить. Он сделал шаг вперёд, потом другой, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — А давайте рассорим всех? — предложила Фули, и её голос был звонким, почти радостным, как у человека, который придумал весёлую игру. Она стояла в центре лагеря Львиной гвардии, и её светло-рыжая шерсть, усеянная чёрными точками и пятнышками, блестела в лучах заходящего солнца, как начищенная медь. Её большие зелёные глаза смотрели на остальных с той странной, почти безумной решимостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что её унизили. Её длинный хвост нервно дёргался, и она иногда постукивала им по земле, как будто выбивала дробь. — Что? — переспросил Кион, и его голос был удивлённым, почти испуганным. — Мы не такие! Он стоял напротив неё, и его светло-золотистая шерсть блестела в лучах солнца, и его грива — густая, ярко-красная, зачёсанная назад — топорщилась в разные стороны. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на Фули так, будто видел её впервые. — Мы просто отомстим этим монстрам и уничтожим эту Королевскую стражу! — сказала Фули, и её голос стал громче, почти криком. Она подняла лапу, и её когти — длинные, острые — блеснули в свете заката, как маленькие, кривые кинжалы. — Мы же не должны творить зло остальным! — сказал Кион, и его голос стал громче, почти истеричным. — Мы должны творить добро и дружелюбие! — Ты как хочешь, — сказала Фули, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — А мы — Львиная гвардия — займёмся этим! Она повернулась к остальным — к Бунге, к Бешти, к Оно — и её большие зелёные глаза смотрели на них с вызовом. — Нет! — крикнул Кион, и его голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Фули, накрыв её целиком. Его грива встала дыбом, и его оранжево-карие глаза горели гневом. Азриэль стоял один. Он слышал всё. Он видел всё. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как его шерсть встаёт дыбом на загривке. Он знал, что должен что-то сделать. Он знал, что не может позволить им навредить его семье. Он знал, что он — принц монстров, и что он должен защищать тех, кто ему дорог. — Чёрт... — прошептал Азриэль, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я не позволю... это сделать! Он ворвался в лагерь. Его маленькие копытца стучали по песку, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Он остановился в центре, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом блестела в лучах заходящего солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. — Стоять, бояться! — крикнул Азриэль, и его голос был громким, почти истеричным. Он смотрел на Львиную гвардию, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не страх, не гнев, а скорее то тихое, спокойное отчаяние, которое появляется у людей, когда они понимают, что не могут изменить мир. — А ты ещё чего тут забыл? — рявкнула Фули, и её голос был злым, почти рычащим. Она повернулась к Азриэлю, и её большие зелёные глаза сверкнули. Её светло-рыжая шерсть встала дыбом на загривке, и её когти — длинные, острые — раскрылись. — Уходи отсюда, пока я не расцарапала твоё личико! — сказала Фули, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля, накрыв его целиком. В руках у Азриэля загорелся огонь. Не копьё, не меч, не магический шар — просто огонь. Оранжевый, красный, жёлтый, он пульсировал в его ладонях, как живой, и его тепло разливалось по его телу, по его рукам, по его лицу. Он смотрел на огонь, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами были пустыми. — Попробуй только! — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он поднял руки, и огонь взметнулся вверх, освещая его лицо, делая его похожим на маленького, но очень опасного демона. Фули напрыгнула на Азриэля с когтями. Её тело — стройное, гибкое — оторвалось от земли, и она полетела вперёд, как стрела, выпущенная из лука. Её когти — длинные, острые — блестели в свете заката, и её глаза горели ненавистью. Она не думала о последствиях. Она не думала о том, что этот маленький козлёнок может быть опасен. Она думала только о том, что она — Фули, самая быстрая в Львиной гвардии, и что она должна уничтожить врага. Но тут... Яра прыгнула на Фули. Её тело — коричневое, с мелкими тёмными пятнышками — появилось из ниоткуда, как тень, как призрак, как молния. Она врезалась в Фули, и они обе упали на землю, и песок взметнулся вверх, и они покатились по земле, царапая, кусая, рвя друг друга. — Ты ещё кто? — крикнула Фули, и её голос был громким, почти истеричным. Она попыталась вырваться, но Яра держала её крепко. Её лапы — длинные, с острыми когтями — впились в шерсть Фули, и она прижала её к земле. — Я — рысь Яра! — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она наклонилась к уху Фули, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами сверкнули. — Ты в курсе, что рыси сильнее гепардов? — сказала Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. Она сжала когти, и Фули закричала. Её крик был громким, отчаянным, и он разнёсся по саванне, как крик раненой птицы. — Отпусти её! — крикнул Кион, и его голос был громким, почти истеричным. Он сделал шаг вперёд, и его грива встала дыбом, и его оранжево-карие глаза горели гневом. — Не лезь! — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она посмотрела на Киона, и в её фиолетовых глазах с длинными ресницами было что-то — не злость, не страх, а скорее то тихое, спокойное превосходство, которое появляется у людей, когда они знают, что сильнее. — Ты, — сказала Яра, и она показала когтем на Киона. — Ты — лидер Львиной гвардии. Ты должен отвечать за своих. Кион замер. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты, и он смотрел на Яру с той странной, почти детской растерянностью, которая появляется у детей, когда они не знают, что делать. — Это не я, — сказал Кион, и его голос дрогнул. — Это она. — Ты лидер, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. — Ты отвечаешь за всех. Она отпустила Фули. Фули отползла в сторону, и её светло-рыжая шерсть была в пыли и грязи, и её большие зелёные глаза были полны слёз. — Простите, — прошептала Фули, и её голос был тихим, почти неслышным. — Я не хотела. — Хотела, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. — Но мы не будем мстить. Мы не такие. Она встала, и её тело — стройное, гибкое — выпрямилось. Она отряхнула шерсть, и её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть блестела в лучах заходящего солнца. — Вы, — сказала Яра, и она показала на Львиную гвардию. — Вы не должны творить зло. Вы должны творить добро. — Мы знаем, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы просто... мы просто обиделись. — Обида — не оправдание, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она повернулась и пошла прочь, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Яра, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Яра остановилась. Она не обернулась. — Спасибо, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она ушла, и её тень растворилась в темноте. Кион стоял на песке, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Мы должны извиниться, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Перед кем? — спросил Бунга, и его голос был удивлённым. — Перед монстрами, — сказал Кион, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся и пошёл к деревне монстров, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Остальные пошли за ним. Их шаги были медленными, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. Они шли к монстрам, и их сердца колотились где-то в горле, и они не знали, что их ждёт. Они только знали, что они должны извиниться. И что это правильно. Кион стоял на песке, и его светло-золотистая шерсть блестела в лучах заходящего солнца, и его грива — густая, ярко-красная, зачёсанная назад — топорщилась в разные стороны, как языки пламени. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Яру, которая уходила прочь, и в их глубине было что-то — не гнев, не страх, а скорее то странное, почти болезненное чувство, которое появляется у людей, когда они видят, что их друзей обижают, и не могут ничего сделать. Она уходила. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть блестела в лучах заката, и её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас волочился по земле, поднимая мелкие облачка пыли. Она не оглядывалась. Она просто шла, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Кион не выдержал. Он напрыгнул на Яру. Его тело — мощное, но ещё неловкое, подростковое — оторвалось от земли, и он полетел вперёд, как стрела, выпущенная из лука. Его лапы — мощные, с широкими ступнями — врезались в спину Яры, и они оба упали на землю, и песок взметнулся вверх, и они покатились по земле, царапая, кусая, рвя друг друга. — Уйди, враг! — крикнул Кион, и его голос был громким, почти истеричным. — Не трогай ты Фули! Он вцепился в шерсть Яры, и его когти — белые, острые — впились в её коричневую шерсть, оставляя на ней глубокие, кровоточащие царапины. Он не думал о последствиях. Он не думал о том, что эта рысь сильнее. Он думал только о том, что его друг унижена, и что он должен защитить её. Но тут откуда-то появился Рэй. Он выскочил из-за камня, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в лучах заходящего солнца. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и он сжимал кулаки, и его когти — маленькие, острые — впивались в ладони. Он напрыгнул на Киона. Его тело — маленькое, но сильное — оторвалось от земли, и он вцепился в Киона, и его зубы — маленькие, острые — впились в его плечо. Кион закричал, и его крик разнёсся по саванне, как крик раненой птицы. — Не трогай мою подругу! — крикнул Рэй, и его голос был громким, почти истеричным. Он не отпускал. Он вцепился в Киона, и его зубы впивались всё глубже, и его когти царапали шерсть, и он чувствовал вкус крови — тёмной, почти чёрной, — и он не мог остановиться. — Ааа, ты кто? — закричал Кион, и его голос был громким, почти истеричным. Он попытался стряхнуть Рэя, но не смог. Рэй вцепился в него мёртвой хваткой, и его маленькое тело висело на его плече, как клещ. — Я львёнок Рэй, — сказал Рэй, и его голос был ровным, спокойным. — Будущий царь зверей. Он отпустил Киона и отскочил в сторону. Его золотистая шерсть была в крови, и его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом. — Львы на львов не нападают! — сказал Кион, и его голос был громким, почти криком. Он смотрел на Рэя, и в его оранжево-карих глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не понимание, не страх, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они видят, что их сородичи нарушают законы. — Сделаю исключение! — сказал Рэй, и его голос был ровным, спокойным. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киона, накрыв его целиком. Его маленькое тело — такое маленькое по сравнению с Кионом — вдруг стало казаться большим, сильным, почти взрослым. — Ты не знаешь, кто я, — сказал Рэй, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Я — сын царя зверей. Я — будущий царь. И я не позволю тебе обижать моих друзей. Кион смотрел на него, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он только знал, что этот маленький львёнок — такой же, как он, но из другого мира — не боится его. — Ты... ты прав, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не должен был нападать. Он опустил голову, и его грива упала на лицо, закрывая глаза. — Прости, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. Рэй смотрел на него долгим взглядом. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны. — Прощение принимается, — сказал Рэй, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся к Яре. — Ты как? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Нормально, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она вытерла кровь с щеки, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Рэя с благодарностью. — Спасибо, — сказала Яра, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказал Рэй, и он улыбнулся. Они стояли на песке, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Мы не враги, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мы не должны враждовать. — Да, — сказал Рэй, и он кивнул. — Мы не должны. Он подошёл к Киону и протянул лапу. Кион посмотрел на его лапу — маленькую, с розовыми подушечками — и на свою — мощную, с широкими ступнями. Он hesitated, но потом протянул свою. Они пожали лапы. — Мир? — спросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мир, — сказал Рэй, и он кивнул. Они стояли на песке, и ветер играл с их шерстью — золотистой у Киона, золотистой у Рэя, коричневой у Яры. — Пойдём, — сказал Рэй, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Кион, и он кивнул. Они пошли к деревне монстров, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Ты сильный, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты тоже, — сказал Рэй, и он улыбнулся. Они шли, и ветер играл с их шерстью, и солнце садилось за горизонт, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И дружбы. И вражды. И всего того, что делает жизнь жизнью. Азриэль стоял на песке, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом на животе и морде блестела в лучах заходящего солнца. Его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Яру с той тихой, спокойной любовью, которая появляется у людей, когда они смотрят на тех, кто им дорог. Он не знал, почему поцеловал её. Может, хотел показать Львиной гвардии, что они — не просто друзья. Может, хотел защитить её. Может, просто не мог сдержаться. Он не знал. Он подошёл к ней, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на песок. Он взял её за лапу, и его пальцы — маленькие, с короткими коготками — переплелись с её пальцами — длинными, с острыми когтями. Он наклонился и поцеловал её в губы. Поцелуй был недолгим — всего секунда, может, две, — но он был нежным, тёплым, настоящим. Яра не отстранилась. Она закрыла глаза, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами скрылись за веками, и её тело расслабилось, доверяясь ему полностью. Она ответила на поцелуй, и её губы — мягкие, тёплые — прижались к его губам. — Жена моя, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он отстранился, и его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Яру с той тихой, спокойной уверенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что сделали правильно. — Фу... — поморщилась Фули, и её голос был брезгливым, почти презрительным. Она отвернулась, и её светло-рыжая шерсть, усеянная чёрными точками и пятнышками, блестела в лучах заходящего солнца, как начищенная медь. Её большие зелёные глаза были прикрыты, и она покачала головой. Но тут она удивилась. Её глаза открылись, и они стали широкими, как блюдца. Она повернулась к Азриэлю и Яре, и её светло-рыжая шерсть встала дыбом на загривке. — Стоп... «Жена»? — переспросила Фули, и её голос был удивлённым, почти истеричным. — Она его жена? Она смотрела на них, и в её больших зелёных глазах было что-то — не понимание, не страх, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они узнают, что мир сложнее, чем они думали. — Да, они выглядят как мы, даже младше, — сказала Фули, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она сделала шаг вперёд, и её тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля и Яру, накрыв их целиком. — Стойте! — крикнула Фули, и её голос был громким, почти истеричным. Она подняла лапу, и её когти — длинные, острые — блеснули в свете заката, как маленькие, кривые кинжалы. — Вы реально женаты? — спросила Фули, и её голос был удивлённым, почти недоверчивым. Она смотрела на Азриэля, и в её больших зелёных глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. Она надеялась, что это шутка. Что это неправда. Что эти двое не могут быть мужем и женой. — Да! — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — А тебе какое дело? Он посмотрел на Фули, и в его больших тёмных глаза с длинными ресницами было что-то — не вызов, не злость, а скорее то тихое, спокойное превосходство, которое появляется у людей, когда они знают, что правы. — Вы ещё дети! — ответила Фули, и её голос был громким, почти криком. Она топнула лапой, и песок взметнулся вверх. — Да, мы дети! — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — И ещё у нас есть дочь. Он сказал это так буднично, так спокойно, как будто говорил о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без гордости, без вызова, просто констатируя факт. Фули упала. Её тело — стройное, гибкое — рухнуло на песок, и её светло-рыжая шерсть была в пыли и грязи, и её большие зелёные глаза были широко открыты. Она не могла пошевелиться. Она не могла говорить. Она только смотрела на Азриэля, и в её глазах был ужас. — Ч-что? — спросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. Его челюсть отвисла, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были широко открыты. Он смотрел на Азриэля, и в его глазах было что-то — не понимание, не страх, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у детей, когда они узнают, что мир не всегда справедлив. — А вам лет-то сколько? — удивился Оно, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он стоял на камне, и его белое оперение блестело в лучах заходящего солнца, и его «корона» из перьев на голове — переходящая от ярко-оранжевого к светлому цвету — сверкала, как маленькое пламя. Его тёмно-синие глаза — самые зоркие в гвардии — смотрели на Азриэля с той странной, почти отрешённой тревогой, которая появлялась у него, когда он видел то, чего не мог понять. — Азриэль, мне 11, а ей 12, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он посмотрел на Яру, и она кивнула. — ВЫ... НОРМАЛЬНЫЕ ВООБЩЕ? — спросила Фули, и её голос был громким, почти истеричным. Она вскочила на ноги, и её светло-рыжая шерсть была в пыли и грязи, и её большие зелёные глаза горели гневом. — Вы дети и уже... сексом занимались? — спросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на Азриэля, и в его оранжево-карих глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не осуждение, не злость, а скорее то странное, почти детское любопытство, которое появляется у детей, когда они слышат что-то, чего не понимают. — Вам не стыдно? — спросил Кион, и его голос стал громче, почти криком. Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Азриэля, накрыв его целиком. — А ты чего, завидуешь? — спросил Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Что тебе никто не давал? Или ты по мальчикам? Он сказал это без злобы, без жестокости, просто констатируя факт. Кион покраснел. Его светло-золотистая шерсть стала розовой — даже сквозь шерсть было видно, как кровь прилила к щекам. Он закрыл лапками морду, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками скрылись за пальцами. — Я... я... — начал Кион, и его голос дрогнул. Он не договорил. Он не мог договорить. Слишком много стыда кипело внутри него, слишком много смущения, слишком много того, что он не мог выразить словами. — Не слушай его, — сказала Фули, и её голос был громким, почти криком. — Он просто дурак. Она подошла к Киону и обняла его. Её светло-рыжая шерсть почти слилась с его золотистой, и она прижалась щекой к его плечу. — Ты не завидуешь, — сказала Фули, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты просто... ты просто не понимаешь. — Я понимаю, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я просто... я просто не знаю, что чувствовать. Он опустил лапы, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были красными, опухшими. — Всё нормально, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Мы не соревнуемся. Мы просто живём. Он подошёл к Киону и протянул лапу. Кион посмотрел на его лапу — маленькую, с короткими коготками — и на свою — мощную, с широкими ступнями. Он hesitated, но потом протянул свою. Они пожали лапы. — Мир? — спросил Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мир, — сказал Азриэль, и он кивнул. Они стояли на песке, и ветер играл с их шерстью — белой у Азриэля, золотистой у Киона, коричневой у Яры, светло-рыжей у Фули. — Пойдём, — сказал Азриэль, и он повернулся. — Нас ждут. — Пойдём, — сказал Кион, и он кивнул. Они пошли к деревне монстров, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Ты странный, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Азриэль, и он улыбнулся. — Но хороший, — сказал Кион, и он улыбнулся в ответ. Они шли, и ветер играл с их шерстью, и солнце садилось за горизонт, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И дружбы. И вражды. И всего того, что делает жизнь жизнью. Киара стояла вдали, за большим валуном, поросшим сухим мхом и жёлтой, выжженной солнцем травой. Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом сливалась с песком, и её почти не было видно. Она наблюдала за тем, что происходило на поляне — за Кионом, который лежал на песке, за Азриэлем, который стоял над ним, за Ярой, которая вытирала кровь с щеки, за Рэем, который сжимал кулаки. Она видела, как Кион набросился на Яру, как Рэй вцепился в него зубами, как они катались по земле, поднимая облака пыли. Она видела, как Азриэль поцеловал Яру, как Фули упала в обморок, как Кион закрыл лапами морду, красный от стыда. — Боже мой, — прошептала Киара, и её голос был тихим, почти неслышным. — Что же творится... Эти монстры... Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были широко открыты, и в их глубине застыл ужас . Она прижала лапу к груди, и её сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что делать. Она не знала, бежать ли к отцу, или остаться, или попытаться вмешаться. Она не знала, кто эти существа, почему они здесь, почему они напали на её брата и его друзей. Она только знала, что они опасны, и что она должна что-то сделать. Она побежала. Её лапы — длинные, стройные, крепкие — стучали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак . Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом мелькала между камнями, и её хвост с красно-коричневой кисточкой на конце развевался за спиной, как знамя . Она бежала к Скале Прайда, к отцу, к тому, кто мог защитить, кто мог объяснить, кто мог наказать виновных. Она прибежала. Скала Прайда возвышалась над саванной, как огромный каменный корабль, застывший в вечном плавании. Киара взбежала на вершину, и её лапы скользили по гладким, нагретым солнцем камням, но она не останавливалась. Она добежала до отца и остановилась, тяжело дыша. Её грудь — широкая, мускулистая — вздымалась, и она сжимала кулаки, и её когти — белые, острые — впивались в ладони. Симба сидел на краю скалы, свесив лапы вниз, и его грива — густая, тёмно-рыжая, с проседью на висках — развевалась на ветру. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт, где саванна сливалась с небом, и в их глубине была та тихая, спокойная мудрость, которая появляется у тех, кто прошёл через многое и выжил. Рядом с ним сидела Нала, её кремово-жёлтая шерсть блестела в лучах заходящего солнца, и её бледно-зелёные глаза смотрели на дочь с той мягкой, почти материнской тревогой, которая появлялась у неё, когда она видела, что её дети расстроены. — Папа... — сказала Киара, и её голос был громким, почти крикливым. Она подбежала к отцу и упала на колени. Её тело — стройное, гибкое — сотрясалось от рыданий, и она не вытирала слёзы. Она плакала, и её слёзы текли по её светло-золотистой шерсти, по её щекам, по её подбородку. — Что такое? — спросил Симба, и его голос был низким, тёплым. Он повернулся к дочери, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё с той мягкой, почти отеческой добротой, которая появлялась у него, когда он видел, что его дети страдают. — Эти монстры... — сказала Киара, и её голос дрожал. — Они напали на Киона и остальных. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Симба вздохнул. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал от того, что не может изменить мир. Он посмотрел на Киару, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не боль, не страх, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они понимают, что есть вещи, которые сильнее их. — Прости, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не могу ничего сделать. — Почему? — спросила Киара, и её голос был громким, почти истеричным. Она вскочила на ноги, и её тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. Её красновато-бурые глаза горели гневом, и она сжимала кулаки, и её когти — белые, острые — впивались в ладони. — Ты король! — крикнула Киара, и её голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. — Ты должен защищать нас! Симба смотрел на неё долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не гнев, не разочарование, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у отцов, когда они видят, что их дети ещё не знают, как устроен мир. — Я не могу защитить вас от них, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Потому что они не враги. — Они напали на Киона! — сказала Киара, и её голос стал громче, почти криком. — Они защищались, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Кион напал первым. Киара замерла. Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками расширились, и она смотрела на отца так, будто он только что сказал, что небо упало на землю. — Что? — переспросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Твой брат напал на них первым, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Я знаю это. Я знаю, что он сделал. И я знаю, что они только защищались. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Они — монстры, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше усталости, чем в любом крике. — Они сильнее нас. Они старше нас. Они прошли через войны, которые нам даже не снились. И они не хотят нам зла. — Но они... — начала Киара, и её голос дрогнул. — Они просто живут, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Как и мы. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Я жил у них, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — В тайге. Они приняли меня. Они накормили меня. Они защитили меня. И они не просили ничего взамен. Киара смотрела на отца, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были полны слёз. — Ты не можешь сделать ничего, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Потому что они не враги. И если мы начнём с ними воевать, мы проиграем. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Поэтому мы должны жить с ними в мире, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Дружить. Уважать друг друга. Киара опустила голову. Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом блестела в лучах заходящего солнца, и её хвост с красно-коричневой кисточкой на конце безжизненно свисал вниз. — Я поняла, — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Иди, — сказал Симба, и его голос был низким, тёплым. — Поговори с братом. Объясни ему. Он должен понять. Киара кивнула. Она повернулась и пошла прочь, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Киара, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Киара остановилась. Она не обернулась. — Будь осторожна, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Буду, папа, — сказала Киара, и она пошла дальше. Она шла к поляне, где её брат и его друзья всё ещё были с монстрами. Она шла, и её сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, что скажет. Она только знала, что должна помирить их. И что это правильно. Кияра сидела на траве у лагеря монстров, и её маленькие копытца — тёмные, блестящие — перебирали песок, и она иногда останавливалась, глядя на облака, которые плыли по синему небу, как большие, белые корабли. Ей было всего несколько месяцев, но она уже успела немного подрасти — её белая шерсть с тёмными пятнышками стала гуще, а маленькие рожки на голове, два крошечных бугорка, покрытых нежной шерстью, чуть-чуть увеличились. Её уши с кисточками на концах, как у матери, время от времени подрагивали, ловя каждый звук, и её хвост — длинный, пушистый, с маленькой кисточкой на конце — лежал на траве неподвижно. Она уже умела немного разговаривать — короткими фразами, отдельными словами, но уже могла объяснить, что хочет, и могла спросить, что ей нужно. Она уже умела ходить — неуверенно, спотыкаясь, падая и вставая, но уже могла самостоятельно передвигаться на небольшие расстояния. И она была любопытной — такой любопытной, что это пугало её родителей. Ей нужно было всё знать, всё увидеть, всё потрогать. Она зачем-то полезла одна. Без спроса. Она не знала, куда идёт. Она просто шла, и её маленькие копытца стучали по песку, и её тень — короткая, детская — скользила по земле, как призрак. Она прошла мимо палаток, мимо костра, мимо взрослых, которые разговаривали о чём-то важном, и никто не заметил её. Она была маленькой, тихой, незаметной. Она подошла к скале. Скала была огромной, серой, с острыми краями и гладкими, отполированными ветром поверхностями. Кияра посмотрела наверх, и её большие тёмные глаза с длинными ресницами расширились. Ей хотелось узнать, что там, наверху. Ей хотелось увидеть мир с высоты. Она начала лезть. Её маленькие копытца искали опору, её пальцы — маленькие, с короткими коготками — цеплялись за выступы, за трещины, за корни растений, которые росли прямо из камня. Она лезла медленно, неуверенно, но упорно. Она не боялась высоты. Она не боялась упасть. Она боялась только одного — что её остановят. Она залезла на скалу. Её маленькое тело — белое, с тёмными пятнышками — показалось на вершине, и она встала на ноги, и её маленькие копытца ступили на гладкий, нагретый солнцем камень. Она огляделась, и её большие тёмные глаза с длинными ресницами расширились. Перед ней была база Львиной гвардии — небольшая стоянка, окружённая камнями и сухими деревьями. Здесь были сложены припасы, лежали шкуры, на которых можно было отдыхать, и висели какие-то амулеты, которые, как говорил Рафики, защищали от злых духов. Кияра не знала, что это за место. Она не знала, кто здесь живёт. Она просто стояла и смотрела, и её большие тёмные глаза с длинными ресницами были широко открыты. — Ух ты, — сказала Кияра, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она стала осматривать. Она подошла к куче припасов — к корзинам с фруктами, к связкам сушёного мяса, к глиняным кувшинам с водой. Она потрогала корзину лапкой, и корзина покачнулась, но не упала. Она посмотрела на шкуры — на мягкие, тёплые шкуры, на которых спали члены гвардии. Она потрогала одну из них, и её пальцы — маленькие, с короткими коготками — зарылись в мягкий мех. — Ты кто? — раздался голос сзади. Кияра повернула голову. Перед ней стояла Киара. Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом блестела в лучах заходящего солнца, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками смотрели на Кияру с той странной, почти материнской тревогой, которая появлялась у неё, когда она видела маленьких, беззащитных существ. Её хвост с красно-коричневой кисточкой на конце нервно дёргался, и она иногда постукивала им по земле. — Я Кияра, — сказала Кияра, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она не испугалась. Она не заплакала. Она просто стояла и смотрела на Киару, и в её больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не страх, не любопытство, а скорее то странное, почти детское узнавание, которое появляется у детей, когда они видят тех, кто похож на них. — Кияра? — переспросила Киара, и её голос был удивлённым, почти восторженным. Она подошла ближе, и её тень — длинная, чёрная — упала на Кияру, накрыв её целиком. Она опустилась на колени, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками смотрели на Кияру с той мягкой, почти сестринской теплотой, которая появлялась у неё, когда она видела маленьких. — Меня так же зовут, — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я Киара. Кияра смотрела на неё, и её большие тёмные глаза с длинными ресницами были широко открыты. — Имена похожие, — сказала Кияра, и её голос был ровным, спокойным. — Но произносятся по-разному. У меня — КиЯра, а у тебя — КиАра. Она произнесла это так буднично, так спокойно, как будто говорила о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без гордости, без вызова, просто констатируя факт. Киара улыбнулась. Её улыбка была мягкой, тёплой, и в её красновато-бурых глазах с жёлтыми белками было что-то — не радость, не удивление, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они находят что-то общее с другими. — Да, — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Похожие. Она протянула лапу, и Кияра посмотрела на неё. Лапа была большой, мощной, с широкими ступнями и белыми когтями. Кияра hesitated, но потом протянула свою — маленькую, с короткими коготками, с розовыми подушечками. Они пожали лапы. — Ты кто? — спросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Дочь Азриэля и Яры, — сказала Кияра, и её голос был ровным, спокойным. Киара замерла. Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками расширились, и она смотрела на Кияру с той странной, почти детской растерянностью, которая появляется у людей, когда они узнают, что мир тесен. — Ты... ты дочь тех монстров? — спросила Киара, и её голос дрогнул. — Да, — сказала Кияра, и она кивнула. — Но ты... ты не похожа на монстра, — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты похожа на нас. — Я рысь, — сказала Кияра, и её голос был ровным, спокойным. — Как мама. Киара смотрела на неё долгим взглядом. Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были серьёзны. — Ты не боишься меня? — спросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет, — сказала Кияра, и она покачала головой. — А ты? — Нет, — сказала Киара, и она улыбнулась. Они стояли на скале, и ветер играл с их шерстью — белой у Кияры, светло-золотистой у Киары. — Хочешь, я покажу тебе нашу базу? — спросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Хочу, — сказала Кияра, и она кивнула. Киара взяла её за лапу, и они пошли по базе. Киара показывала Кияре припасы, шкуры, амулеты, рассказывала, кто здесь живёт, что они делают, зачем они здесь. Кияра слушала, и её большие тёмные глаза с длинными ресницами были широко открыты. — А ты умеешь драться? — спросила Кияра, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Немного, — сказала Киара, и она улыбнулась. — А ты? — Нет, — сказала Кияра, и она покачала головой. — Но я хочу научиться. — Научишься, — сказала Киара, и её голос был ровным, спокойным. — Когда подрастёшь. Они стояли на скале, и ветер играл с их шерстью, и солнце садилось за горизонт, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И дружбы. И вражды. И всего того, что делает жизнь жизнью. Отпусти мою дочь, — раздался голос сзади. Он был тихим, но в этой тишине прозвучал как удар грома, как раскат, который заставляет стены дрожать и воздух вибрировать. В нём не было крика, не было истерики, но было что-то пострашнее — холодная, спокойная угроза, которая не оставляла сомнений: если обладательница этого голоса не получит то, что хочет, последствия будут ужасны. Киара замерла. Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом встала дыбом на загривке, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками расширились. Она медленно повернула голову, и её хвост с красно-коричневой кисточкой на конце прижался к ноге. Позади неё стояла Яра. Её коричневая с мелкими тёмными пятнышками шерсть блестела в лучах заходящего солнца, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами горели гневом. Её пушистый хвост, который она обычно обвивала вокруг ног, сейчас был распущен и нервно дёргался. Она сжимала кулаки, и её когти — длинные, острые — впивались в ладони, оставляя на них глубокие, кровоточащие следы. — Что? — спросила Киара, и её голос был удивлённым, почти наивным. Она не понимала, что происходит. Она не понимала, почему эта рысь смотрит на неё с такой ненавистью. Она только знала, что она не сделала ничего плохого. Она просто разговаривала с маленькой девочкой. Она просто показывала ей базу. Она просто... Яра набросилась на неё. Её тело — стройное, гибкое — оторвалось от земли, и она полетела вперёд, как стрела, выпущенная из лука. Её когти — длинные, острые — блестели в свете заката, как маленькие, кривые кинжалы. Она вцепилась в шерсть Киары, и они обе упали на землю, и песок взметнулся вверх, и они покатились по земле, царапая, кусая, рвя друг друга. — Аай! Отпусти! — крикнула Киара, и её голос был громким, почти истеричным. Она попыталась вырваться, но Яра держала её крепко. Её лапы — длинные, с острыми когтями — впились в шерсть Киары, и она прижала её к земле. — Не трогай мою дочь! — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике. Она отпустила Киару, отступила на шаг и схватила Кияру за лапу. Маленькая девочка — белая, с тёмными пятнышками, с двумя крошечными рожками на голове — не сопротивлялась. Она смотрела на мать, и в её больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не страх, не удивление, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у детей, когда они видят, что их родители защищают их. — Пойдём, — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она повернулась и пошла прочь, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Кияра пошла за ней, и её маленькие копытца — тёмные, блестящие — стучали по песку. Киара осталась лежать на земле. Её светло-золотистая шерсть была в пыли и грязи, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были полны слёз. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она только знала, что она не виновата. Она встала и пошла за ними. Её шаги были медленными, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Она шла к деревне монстров, и её сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, что скажет. Она только знала, что должна пожаловаться. Что должна объяснить. Что должна доказать, что она не хотела ничего плохого. Они пришли. Альфис стояла у костра, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Киару с той странной, почти научной сосредоточенностью, которая появлялась у неё, когда она видела то, чего не могла понять. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. — Она напала на меня! — крикнула Киара, и её голос был громким, почти истеричным. Она показала лапой на Яру, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками горели гневом. — Она взяла моего ребенка! — сказала Яра, и её голос был ровным, спокойным. Она стояла рядом с Киярой, и её фиолетовые глаза с длинными ресницами смотрели на Киару с вызовом. — Так, стоп! — сказала Альфис, и её голос был громким, почти командным. Она подняла руку, и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — сжались в кулак. — Теперь по порядку. Она посмотрела на Киару, потом на Яру, потом на Кияру, потом снова на Киару. — Первая, — сказала Альфис, и она показала на Киару. Киара рассказала. Она рассказала, как нашла Кияру на базе, как они разговаривали, как она показывала ей базу. Она рассказала, что не сделала ничего плохого, что не трогала её, что не угрожала ей. Она рассказала, что Яра напала на неё без причины. — Вторая, — сказала Альфис, и она показала на Яру. Яра рассказала. Она рассказала, что увидела, как её дочь стоит на скале с незнакомкой. Она рассказала, что испугалась. Она рассказала, что не знала, кто эта львица, что она могла быть опасна. Она рассказала, что защищала своего ребёнка. Альфис выслушала. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были спокойны, и она не перебивала. — Вообще, права Яра, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Это почему ещё? — спросила Киара, и её голос был удивлённым, почти возмущённым. — Ты взяла ребёнка Яры, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — У неё сработал материнский инстинкт. — Но я не хотела... — начала Киара, и её голос дрогнул. — Ты не хотела, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Но Яра не знала этого. Киара замолчала. Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были пустыми, и она смотрела в землю, на песок, на муравьёв, которые ползли по земле, не обращая на неё внимания. Она решила спросить у Андайн. Она подошла к ней, и её шаги были медленными, неуверенными. Андайн сидела на бревне, и её красные сапоги — массивные, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — были вытянуты вперёд, и она иногда постукивала ими по песку. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, как языки пламени. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и она смотрела на Киару с той странной, почти ленивой усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто не представлял для неё угрозы. — Слушай... как там тебя? — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Андайн, вроде? — Ну? — ответила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Почему ты так не любишь моего брата и Львиную гвардию? — спросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. Андайн смотрела на неё долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не злость, не презрение, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у людей, когда они знают, что должны объяснить. — Во-первых, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Подружка твоего брата подошла ко мне и спросила: «Ты кто?» — Ты можешь подумать: «Ну и что тут такого?» — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — А вот в чём: она подошла к незнакомцу и сказала: «Ты кто?». Это то же самое, что прийти ко мне домой и спросить: «Ты кто?» Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — А по поводу Львиной гвардии, — сказала Андайн, и её голос стал громче, почти вызывающим. — Я считаю, это тупая идея. — Это почему ещё? — спросила Киара, и её голос был удивлённым, почти возмущённым. Андайн встала. Её красные сапоги ступили на песок, и её тень — длинная, чёрная — упала на Киару, накрыв её целиком. Она начала перечислять. — Во-первых, — сказала Андайн, и она загнула палец. — Львиная гвардия состоит из детей. Дети не должны воевать. Дети должны учиться, играть, расти. А вы играете во взрослых и думаете, что вы крутые. Но вы не крутые. Вы просто дети, которые не понимают, что такое настоящая война. — Во-вторых, — сказала Андайн, и она загнула второй палец. — У вас нет опыта. Вы не тренировались годами, как мы. Вы не проходили через войны, как мы. Вы не знаете, что такое боль, потеря, смерть. Вы думаете, что вы сильные, потому что вы победили нескольких гиен. Но гиены — это не враги. Враги — это те, кто хочет убить вас и вашу семью. И вы не готовы к этому. — В-третьих, — сказала Андайн, и она загнула третий палец. — У вас нет дисциплины. Вы не слушаетесь приказов. Вы делаете, что хотите. Вы хамите старшим. Вы лезете туда, куда не надо. Вы думаете, что вы независимые, но вы просто не умеете работать в команде. — В-четвёртых, — сказала Андайн, и она загнула четвёртый палец. — У вас нет оружия. Вы деретесь когтями и зубами, как дикие звери. Но настоящие воины используют оружие. Они тренируются с ним годами. Они знают, как им пользоваться. А вы даже не знаете, что такое копьё. — В-пятых, — сказала Андайн, и она загнула пятый палец. — У вас нет стратегии. Вы не планируете свои действия. Вы просто бежите вперёд и надеетесь на удачу. Но удача не всегда на вашей стороне. И когда она отвернётся, вы проиграете. — В-шестых, — сказала Андайн, и она загнула шестой палец. — У вас нет лидера. Кион — ребёнок. Он не умеет командовать. Он не умеет принимать решения. Он не умеет отвечать за свои поступки. Он просто играет в короля, но он не король. — В-седьмых, — сказала Андайн, и она загнула седьмой палец. — У вас нет поддержки. Ваши родители не знают, что вы делаете. Они думают, что вы играете. Но вы не играете. Вы рискуете своими жизнями. И если вы погибнете, они не простят себе этого. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Да что ты знаешь о гвардии? — спросила Киара, и её голос был насмешливым, почти презрительным. Андайн смотрела на неё долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не гнев, не обида, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у людей, когда они знают, что должны рассказать свою историю. — Я знаю, что такое гвардия, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Потому что я сама была на месте Киона. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Когда я была маленькой, я хотела стать капитаном Королевской стражи. Я тренировалась каждый день. Я поднимала гири, которые весили больше меня. Я бегала по утрам, когда все ещё спали. Я училась владеть копьём, когда другие играли в куклы. — И я стала капитаном, — сказала Андайн, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Но не потому, что я была сильной. А потому, что я была упрямой. Я не сдавалась, даже когда было больно. Я не плакала, даже когда хотелось. Я не просила о помощи, даже когда нуждалась в ней. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Я прошла через войны. Я потеряла друзей. Я видела смерть. Я знаю, что такое боль. Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое отчаяние. Она посмотрела на Киару, и в её жёлтом глазу с чёрным вертикальным зрачком было что-то — не жалость, не сочувствие, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они знают, что они сильнее. — Твоя гвардия — это игра, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — А моя стража — это жизнь. Киара смотрела на неё, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были широко открыты. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она только знала, что Андайн права. Кстати, Андайн, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом. — А они ещё сказали, что хотят уничтожить Королевскую стражу. Андайн замерла. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком расширился, и её лицо исказилось в гневе — том самом, который появлялся у неё только тогда, когда кто-то угрожал её семье. — Что? — переспросила Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Они хотят уничтожить Королевскую стражу, — повторил Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. В руках у Андайн появилось копьё. Оно возникло из воздуха — синее, светящееся, с острым наконечником, который блестел в свете заката, как маленькая, далёкая звезда. Оно было длинным — почти с её рост, — и она держала его легко, как игрушку, хотя весило оно, наверное, столько же, сколько сама Киара. Киара испугалась. Её светло-золотистая шерсть встала дыбом на загривке, и она отступила на шаг, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были широко открыты. — Я объявляю Львиной гвардии войну! — закричала Андайн, и её голос разнёсся по саванне, пугая птиц и мелких зверьков. Киара повернулась и побежала. Её лапы стучали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Она бежала к Скале Прайда, к отцу, к матери, к тем, кто мог защитить её. Андайн смотрела ей вслед, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. — Дура, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она опустила копьё, и копьё исчезло. — Война, — сказал Ондин, и его голос был ровным, спокойным. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Она повернулась и пошла к костру, и её красные сапоги стучали по песку, и её тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Киара ворвалась на Скалу Прайда, как ураган. Её светло-золотистая шерсть была взъерошена, лапы дрожали, а в красновато-бурых глазах с жёлтыми белками застыл такой ужас, будто за ней гналась стая голодных гиен. Она влетела на вершину, споткнулась о камень, но удержалась на ногах, тяжело дыша и хватая ртом горячий саванный воздух. Кион сидел на своём любимом месте — на плоском камне у края скалы, откуда открывался вид на всю саванну. Рядом с ним, тесно прижавшись друг к другу, сидели остальные члены Львиной гвардии: Бунга лениво почёсывал живот, его чёрно-белая полосатая шерсть блестела в лучах заката; Фули, свернувшись калачиком, дремала, положив голову на лапы; Бешти сидел, вытянув свои мощные задние ноги, и смотрел на облака; Оно стоял на камне, его тёмно-синие глаза были прикованы к горизонту. Киара была их лидером, их старшей сестрой, их защитницей. И сейчас эта защитница выглядела так, будто сама нуждалась в защите. — Брат! — крикнула Киара, и её голос эхом разнёсся по скале. — Там уже были все! Кион вскочил на ноги. Его грива — густая, ярко-красная, зачёсанная назад — встала дыбом, и он смотрел на сестру с тревогой. — Че такое, сестра? — спросил Кион, и его голос был низким, напряжённым. — Почему ты напугана? — Тут... монстры объявили войну! — выпалила Киара, и её слова упали на каменистую площадку, как камни в тихое озеро, разбивая спокойствие на тысячи осколков. Все замерли. Фули перестала дремать и села, её большие зелёные глаза расширились. Бунга перестал чесать живот и застыл, как статуя. Бешти, обычно медлительный и невозмутимый, напрягся, и его мощные мышцы вздулись под серой шкурой. Оно повернул голову, и его тёмно-синие глаза встретились с глазами Киары. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Её можно было резать ножом — тем самым, которым Андайн когда-то вырывала клыки Зире. — Ой... — сказала Фули, и её голос был тихим, почти неслышным. Она прижала лапу к груди, и её сердце колотилось где-то в горле. — И что делать? — спросил Кион, и его голос дрожал. Он смотрел на сестру, и в его оранжево-карих глазах с вертикальными кошачьими зрачками была надежда — та самая, которая умирает последней. — Они сказали, что будут воевать и сражаться до тех пор, пока вы не проиграете, — сказала Киара, и её голос стал тише, почти шёпотом. — А что будет, если мы проиграем? — спросил Бунга, и его голос был удивлённым, почти наивным. Вопрос повис в воздухе, и никто не успел ответить. Потому что в этот момент на краю скалы появился Азриэль. Он не кричал, не звал, не предупреждал. Он просто стоял, и его белая шерсть с лёгким кремовым отливом блестела в лучах заходящего солнца, и его маленькие рожки, заклеенные пластырем, отбрасывали короткие, причудливые тени. Его большие тёмные глаза с длинными ресницами смотрели на Львиную гвардию с той странной, почти спокойной уверенностью, которая появляется у людей, когда они знают, что правы. — Тогда вы расформируете свою Львиную гвардию, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. Он произнёс это так, будто говорил о погоде или о том, что трава зелёная, а небо голубое. Без злобы, без жестокости, просто констатируя факт. Кион сжал кулаки. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и он смотрел на Азриэля с вызовом. — Мы будем стараться! — сказал Кион, и его голос был громким, почти криком. — Чтобы выиграть! Азриэль усмехнулся. Усмешка была кривой, злой, и в ней не было ничего смешного. Он покачал головой, и его маленькие копытца — тёмные, блестящие — ступили на камень. — Да у вас не получится выиграть, — сказал Азриэль, и в его голосе была насмешка. — Вы даже не представляете, с кем собрались воевать. — Что? — возмутилась Фули, и её голос был громким, почти истеричным. Она вскочила на ноги, и её светло-рыжая шерсть, усеянная чёрными точками и пятнышками, встала дыбом на загривке. — Да как ты... — Закройся, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. Фули замолчала. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. — Ну вам самим не смешно? — спросил Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — А? Андайн и я помним вашего отца ещё с детства. — В смысле — помнишь? — спросил Кион, и его голос был удивлённым, почти недоверчивым. — Но он старше тебя! — Да старше, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Но... Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Он посмотрел на Львиную гвардию, и в его больших тёмных глазах с длинными ресницами было что-то — не злость, не презрение, а скорее то тихое, спокойное превосходство, которое появляется у людей, когда они знают, что их история длиннее, чем кажется. — Когда Альфис изобрела одну машину перемещений, она телепортировала нас сюда, когда вас ещё не было, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — И Симба и Нала были детьми. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как Бунга сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Потом мы переместились уже сюда, в будущее, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Вот так вот. — Че? — спросил Бунга, и его голос был удивлённым, почти наивным. Его маленькие, чёрные глаза с той хитрой усмешкой, которая появлялась у него, когда он знал, что сейчас начнётся что-то интересное, были широко открыты. — Короче... — сказал Азриэль, и его голос стал громче, почти вызывающим. — Вы реально думаете, что дети осилят взрослых монстров? — Да! — ответил Кион, и его голос был громким, почти криком. — У нас есть силы! — И какие же? — посмеялся Азриэль, и в его смехе было столько презрения, что, казалось, он мог зажечь сухую траву. Кион выпрямился, расправил плечи, и его грива встала дыбом. Он начал перечислять, и его голос был гордым, почти хвастливым. — У меня — Рык Предков! — сказал Кион, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками сверкнули. — Это способность, которая передаётся по наследству вторым детям в королевской семье! Мой рык может отбрасывать врагов на десятки метров и разрушать камни ! — У Фули — скорость! — сказал Кион, и он показал на гепардицу. — Она самая быстрая в саванне! Она может бежать со скоростью ветра и догонять антилоп за несколько секунд ! — У Бунги — храбрость! — сказал Кион, и он показал на медоеда. — Он ничего не боится! Он самый храбрый во всей Львиной гвардии! Он бросался на крокодилов и гиен, не думая о последствиях ! — У Бешти — сила! — сказал Кион, и он показал на бегемота. — Он самый сильный! Он может поднимать огромные камни и раскидывать их, как игрушки ! — У Оно — зоркость! — сказал Кион, и он показал на цаплю. — Он самый зоркий! Он видит то, чего не видят другие, и замечает опасность за много километров ! Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Ага, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — И что это меняет? Он сделал шаг вперёд, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киона, накрыв его целиком. — У монстров есть магия, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — И у Андайн Рык есть. И оружие у них есть, и доспехи. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание стало ровным, спокойным. — У Андайн — копья, которые она создаёт из воздуха, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Она может создавать их десятками, сотнями, тысячами. Она может управлять ими, как пальцами. Она может атаковать со всех сторон одновременно, не давая врагу ни секунды на передышку. — У Санса — костяные атаки и гастер-бластеры, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он может телепортироваться, он может игнорировать защиту, он может наносить удары, от которых невозможно уклониться. Его атаки проходят через броню, как нож через масло. — У Папируса — костяные атаки и магия синего цвета, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Он может сковывать врагов на месте, не давая им двигаться. И он сильнее, чем кажется. Намного сильнее. — У Альфис — изобретения, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она создала машину времени. Она создала порталы. Она создала оружие, которое может уничтожить целую армию за секунду. — У Азгора — огненная магия, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Он может сжигать всё на своём пути. Он — король монстров. Он прошёл через войны, которые вам даже не снились. — У Ториэль — огненная магия и исцеление, — сказал Азриэль, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она может лечить любые раны. И она может сжигать врагов, если они тронут её семью. — И у нас есть Королевская стража, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Кто у вас в составе? Фули смотрела на него, и её большие зелёные глаза были широко открыты. — Андайн, Ондин, Санс, Папирус, Альфис как поддержка, — начала перечислять Фули, и её голос дрожал. — Малый Пёс, Догго, Большой Пёс, Догамий, Догаресса, Королевский Страж 01 и 02 . — Их больше, — сказал Азриэль, и его голос был ровным, спокойным. — Нас больше. И мы сильнее. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Вы проиграете, — сказал Азриэль, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше уверенности, чем в любом крике. — Это не вопрос. Это факт. Кион смотрел на него, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. — Но мы будем сражаться, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — До конца. — Знаю, — сказал Азриэль, и он кивнул. — Поэтому я здесь. Он повернулся и пошёл прочь, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. — Война начинается, — сказал Азриэль, и его голос утонул в шуме ветра. Он ушёл, и его маленькие копытца застучали по камням, удаляясь, становясь всё тише, пока не затихли совсем. Кион остался стоять на скале. Его грива развевалась на ветру, и его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на горизонт. — Мы выиграем, — сказал Кион, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Киара, и она кивнула. — Мы выиграем. Они стояли на скале, и их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. И где-то там, внизу, в деревне монстров, горел костёр, и монстры готовились к войне, которая была неизбежна. И никто не знал, чем она закончится. Киара поднялась на Скалу Прайда медленно, тяжело ступая по гладким, нагретым за день камням. Её светло-золотистая шерсть с кремовым отливом блестела в лучах заходящего солнца, но в этом блеске не было жизни — он был каким-то тусклым, неживым, как у старой игрушки, которую давно не трогали. Её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были красными, опухшими — она не плакала, но была близка к этому. Её хвост с красно-коричневой кисточкой на конце волочился по земле, поднимая мелкие облачка пыли, и она не замечала этого. Она шла к отцу. Симба сидел на вершине скалы, на самом краю, и его огромная грива — густая, тёмно-рыжая, с проседью на висках — развевалась на ветру. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на саванну, на бескрайние равнины, где паслись антилопы и зебры, и на далёкие синие горы на горизонте. Он не заметил дочери. Он думал о чём-то своём — о прошлом, о будущем, о том, как хорошо, что его дети выросли и теперь сами могут защищать себя. Он думал о том, что он хороший отец. Что он сделал всё правильно. — Отец... — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. Симба повернул голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на дочь с той мягкой, почти отеческой добротой, которая появлялась у него, когда он видел своих детей. Он не заметил, что она расстроена. Он не заметил, что её глаза красные. Он не заметил, что её хвост волочится по земле. Он просто улыбнулся и протянул лапы, чтобы обнять её. Он не догадывался. Он ничего не знал. — Что случилось? — спросил Симба, и его голос был низким, тёплым. — Ты грустная. Он обнял дочку, и его огромные лапы — с тёмными, тупыми когтями — сомкнулись вокруг её плеч. Он прижал её к себе, и она почувствовала, как его сердце бьётся где-то в груди — ровно, спокойно, уверенно. Она почувствовала запах его шерсти — запах солнца, сухой травы и той особенной, саванной свободы, которая была с ним всегда. — Я... — начала Киара, и её голос дрогнул. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Она боялась сказать правду. Она боялась, что отец рассердится. Она боялась, что отец расстроится. Она боялась, что отец разочаруется в ней. — Я не могу сказать тебе... — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. Симба удивился. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он отстранился, чтобы посмотреть на дочь. Он смотрел на её лицо, на её красные глаза, на её дрожащие губы, и в его взгляде было что-то — не понимание, не тревога, а скорее то странное, почти детское недоумение, которое появляется у родителей, когда они видят, что их дети что-то скрывают. — Почему? — спросил Симба, и его голос был удивлённым, почти наивным. — Я боюсь, что тебе это не понравится, — сказала Киара, и её голос дрогнул. Она опустила голову, и её светло-золотистая шерсть упала на лицо, закрывая глаза. Она не смотрела на отца. Она не могла смотреть на отца. — Говори! — крикнул Симба, и его голос был громким, почти командным. Он не злился. Он не кричал от гнева. Он кричал от тревоги. Он чувствовал, что происходит что-то важное, что-то, что может изменить их жизнь, и он хотел знать правду. — Ладно... — сказала Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Монстры объявили твоему сыну войну. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны, как сердце Симбы колотится где-то в груди. Симба замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились, и он смотрел на дочь так, будто она только что сказала, что небо упало на землю. Его грива встала дыбом, и он отступил на шаг, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киару, накрыв её целиком. — Что? — переспросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Монстры объявили войну Киону, — повторила Киара, и её голос дрогнула. — Они сказали, что будут сражаться до тех пор, пока Львиная гвардия не проиграет. А если мы проиграем, они заставят нас расформировать гвардию. Симба слушал, и его лицо становилось всё бледнее, всё серьёзнее. Он смотрел на Киару, и в его оранжевых глазах с вертикальными кошачьими зрачками было что-то — не гнев, не страх, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у людей, когда они узнают, что их дети в опасности, и не знают, как их защитить. — Почему? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Почему они это сделали? — Потому что Фули нагрубила Андайн, — сказала Киара, и её голос стал тише, почти шёпотом. — А потом они узнали, что мы хотим уничтожить Королевскую стражу. И Андайн... она разозлилась. Она сказала, что это война. Симба закрыл глаза. Его огромное тело — золотистое, мускулистое — поникло, и он сел на камень, и его голова упала на грудь. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он знал только, что его дети в опасности, и что он не может ничего сделать. — Я знал, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я знал, что это случится. — Что? — спросила Киара, и её голос был удивлённым. — Я знал, что Андайн не простит обиды, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Я знал, что она будет мстить. Я знал, что это закончится войной. Он открыл глаза, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на саванну, на горизонт, на солнце, которое клонилось к закату. — Она сильная, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Она опасная. Она не прощает. И она не остановится, пока не победит. — Но мы тоже сильные, — сказала Киара, и её голос был громким, почти криком. — У нас есть Львиная гвардия! У нас есть наши силы! Мы сможем победить! — Нет, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Не сможете. — Почему? — спросила Киара, и её голос дрогнул. — Потому что они — монстры, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Они прошли через войны, которые вам даже не снились. Они убивали. Их пытали. Они выжили. И они сильнее вас. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Я видел, на что способна Андайн, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Она может создавать копья из воздуха. Она может кричать так громко, что деревья шатаются. Она может поднять камень, который весит больше, чем десять львов, и бросить его, как игрушку. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. — Я видел, на что способен Санс, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он может телепортироваться. Он может игнорировать защиту. Он может наносить удары, от которых невозможно уклониться. — Я видел, на что способен Папирус, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он сильнее, чем кажется. Намного сильнее. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Вы не победите, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Это не вопрос. Это факт. Киара смотрела на отца, и её красновато-бурые глаза с жёлтыми белками были полны слёз. — Что же нам делать? — спросила Киара, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Поговорить с ними, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Попытаться договориться. Попытаться избежать войны. — А если не получится? — спросила Киара. — Тогда... — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Тогда мы будем сражаться. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. Он встал, и его огромное тело поднялось, и его тень — длинная, чёрная — упала на Киару, накрыв её целиком. — Идём, — сказал Симба, и его голос был ровным, спокойным. — Надо поговорить с твоим братом. Он пошёл вниз, и его шаги были тяжёлыми, уверенными. Киара пошла за ним, и её шаги были лёгкими, почти невесомыми. Их тени — длинные, чёрные — скользили по земле, как призраки прошлого. — Всё будет хорошо, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказала Киара, и она кивнула. Они шли, и ветер играл с их шерстью — золотистой у Симбы, светло-золотистой у Киары. И солнце садилось за горизонт, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И войны. И мира. И всего того, что делает жизнь жизнью. Кион нашёл Андайн на окраине лагеря монстров, у самой кромки тайги, где холодный ветер с севера встречался с сухим дыханием саванны. Капитан Королевской стражи стояла, прислонившись спиной к старой сосне, и задумчиво смотрела на закат. Её длинные красные волосы шевелил ветер, а синяя чешуя тускло поблёскивала в лучах уходящего солнца. Львёнок подошёл сзади. Его шаги были бесшумными — охотничья привычка, вбитая в кровь с первых месяцев жизни. Но Андайн, даже не обернувшись, дёрнула ухом — услышала. Или почувствовала. Капитан не дожила бы до двадцати пяти в мире, полном опасностей, если бы кто-то мог подкрасться к ней незаметно. — Ты объявила Львиной гвардии войну? — голос Киона прозвучал хрипло, с вызовом. Он старался говорить спокойно, но внутри всё клокотало. Этот монстр пришёл на их землю, стоял на Скале Прайда, разговаривал с ними свысока — и теперь просто стоит здесь, как ни в чём не бывало? — Хмыкнул он, и в этом «хмыкнул» было всё: презрение, гнев, страх, который он отказывался признавать. Андайн медленно повернула голову. Её жёлтый глаз — единственный, второй скрывала чёрная повязка — уставился на львёнка с выражением, которое Кион не смог прочитать. Она долго молчала, и в этой тишине было что-то тяжёлое, давящее. Как будто она что-то решала. — Сразись против меня! — рявкнул Кион, и его голос сорвался на почти львиный рык. Не тот Рык Предков, полный магии и силы древних королей, а просто голос разъярённого зверя. Его когти выпустились из подушечек лап, впиваясь в сухую землю. Кион был готов. Он не знал, на что способен этот монстр в синей чешуе, но Львиную гвардию учили не отступать перед лицом опасности. Андайн посмотрела на его лапы. На когти. На напряжённые мышцы под золотистой шерстью с красноватой ещё растущей гривой — густой, яркой, непокорной. И внезапно уголок её рта дёрнулся вверх. Не улыбка. Что-то другое. Усталое, почти грустное. — Успокойся, а? — сказала она. И в её голосе не было угрозы. Не было вызова. Просто... усталость. Тысячелетняя усталость существа, которое видело слишком много войн и знает, чем они кончаются. Кион замер. Его оранжево-карие глаза с вертикальными кошачьими зрачками расширились. Он ждал чего угодно — копья в лицо, насмешки, вызова на бой, — но не этого. Не спокойного «успокойся». — Я уже передумала, — сказала Андайн, отрываясь от дерева и делая шаг вперёд. — Войну устраивать. — Че? — вырвалось у Киона. Он даже отступил на полшага, настолько неожиданным был этот поворот. — Чё? — переспросил он, потому что мозг отказывался обрабатывать информацию. Капитан Королевской стражи монстров, устрашающая Андайн, создательница копий из чистой магии — передумала? Просто так? Андайн пожала плечами. Движение было резким, почти грубым — как и всё в ней. — А ничего, — сказала она. — Я с твоими папой и мамой хорошие друзья. Кион моргнул. — Что? — В смысле, — Андайн скрестила руки на груди, — с Симбой и Налой. Хорошие друзья. Нормальные такие. Не буду я делать вам плохо, потому что они мне не враги. А раз они не враги — и вы не враги. Она посмотрела на закат, туда, где солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на небе полосы багрового и оранжевого. — Дурная это затея — воевать с теми, кто тебе ничего плохого не сделал. Кион стоял, открыв рот. Он не знал, что сказать. Этому его не учили — ни на тренировках Львиной гвардии, ни в разговорах с отцом, Симбой. Всегда было понятно: есть враги — с ними сражаются. Есть друзья — их защищают. А есть кто-то, кто сначала приходит, объявляет себя угрозой, а потом передумывает, потому что дружит с твоими родителями? Этого в учебниках не было. — Но... — начал он и запнулся. Где-то в голове у Киона щёлкнул механизм, который помнил: Киара. Киара, которая тридцать минут назад спускалась со Скалы Прайда, чтобы предупредить отца о начале войны. Киара, которая взяла с него слово, что он будет осторожен. Киара, которая сказала: «Я бегу к папе, он должен знать». Он уже видел эту сцену в своём воображении. Киара вбегает в королевскую пещеру, запыхавшаяся, с расширенными от ужаса красновато-бурыми глазами. «Папа, монстры объявили нам войну! Кион в опасности, мы все в опасности!» И Симба, король Земель Прайда, встающий с камня, на котором он восседал, с рыком, который заставляет содрогаться всю саванну. — Киара... — прошептал Кион, и его сердце ухнуло вниз. — Киара уже предупредила отца. Тридцать минут назад. Она пошла на Скалу, чтобы сказать ему, что война начинается. На этот раз молчала Андайн. Её жёлтый глаз сузился, и в этом взгляде появилось что-то новое — не усталость, не грусть, а... досада? Раздражение? Или, может быть, уважение к тому, как быстро действуют эти львы? — Тридцать минут назад, — повторила Андайн медленно, пробуя слова на вкус. — Значит, Симба уже собирает совет. Нала готовит защитников. А твоя сестра, наверное, уже накрутила их так, что они ждут вторжения в любую секунду. Кион кивнул. Его горло сжалось. Андайн вздохнула. Этот вздох был тяжёлым, как камень, который она тащила на себе всю жизнь. — Ладно, — сказала она. — Иди и скажи им, что отбой. Войны не будет. Я сама поговорю с Симбой, когда он остынет, но сначала ты должен их успокоить. Иначе какой-нибудь перепуганный стражник пустит стрелу в первого попавшегося монстра, и начнётся такое, что потом не остановишь. Кион смотрел на неё, пытаясь понять, не лжёт ли она. Но в её единственном глазу не было лжи. Была правда — простая, грубая, как сама Андайн. — А ты? — спросил он. — А я пойду в лагерь, — сказала Андайн, разворачиваясь. — Спать. Устала как собака. Точнее, как рыба. Неважно. Она пошла прочь, не оглядываясь. Её красные сапоги месили сухую траву, и где-то вдалеке, там, где горели костры лагеря монстров, её уже ждали. Или нет — не ждали, но она знала дорогу. Кион остался один на границе двух миров — саванны и тайги, львов и монстров, войны и мира. --- Лагерь монстров жил своей жизнью, когда Андайн вернулась. Костры горели ровным пламенем, палатки стояли ровными рядами, и в воздухе пахло кашей и травяным чаем — Альфис заварила свою знаменитую смесь, от которой пахло лесом и чем-то ещё, неуловимым, магическим. Андайн опустилась на пенёк возле одного из костров. Пенёк был старым, трухлявым, но достаточно широким, чтобы выдержать её вес. Капитан Королевской стражи стащила с головы повязку — без неё она чувствовала себя голой, незащищённой — и провела пальцами по закрытому веку левого глаза. Шрам под повязкой чесался. Он всегда чесался, когда она волновалась. Она поправила чёрную полоску ткани, затянула узел на затылке и откинулась назад, прислонившись спиной к толстому стволу сосны. Закрыла глаз. И сразу же перед внутренним взором возникли лица. Симба, каким она его помнила — молодым, безрассудным, с гривой цвета пламени. Нала — спокойная, мудрая, с бледно-зелёными глазами, которые видят тебя насквозь. Они помогли ей когда-то. Вытащили из передряги, из которой она сама вылезти не могла. И теперь она собиралась воевать с их детьми? — Дура, — сказала она себе вслух. — Старая дура. — Че как, Андайн? Голос заставил её открыть глаз. Перед ней стоял Ондин. Брат. Высокий, синекожий, с длинными красными волосами, которые он, в отличие от неё, никогда не собирал в хвост. На нём были лёгкие доспехи — чешуйчатая броня, переливающаяся в свете костра, и копьё, прислонённое к соседнему дереву. В руке он держал кружку с травяным чаем, от которого поднимался пар. Ондин смотрел на сестру с лёгкой усмешкой — не насмешливой, а скорее понимающей. Он всегда понимал. Всегда умел читать её эмоции даже тогда, когда она сама не могла. — Да забей, — махнула рукой Андайн. — Я отменила войну. Ондин поднял бровь. Красная бровь, такая же яркая, как у неё. Он сел на соседний пенёк — поменьше, пониже — и отхлебнул чай. Молча. Ждал. Андайн вздохнула. Она всегда вздыхала, когда нужно было объяснять что-то, кроме «убить» или «не убивать». — Думаю, нахер враждовать, — сказала она. — Смысл? Они дети. Ну, не совсем дети, Кион этот... он боец, я видела. Но всё равно. Воевать с детьми — последнее дело. Ондин кивнул. Не сказал «я же говорил», хотя, наверное, хотел. Он вообще был не из тех, кто говорит «я же говорил». Умный. Спокойный. Терпеливый. Полная противоположность своей взрывной сестре. — Но! — Андайн подняла указательный палец, и на его кончике замерцало слабое голубое свечение — магия, почти неконтролируемая, когда она злилась. — Я не прощу Фули. Её оскорбления в мой адрес — и то, что они хотели нас уничтожить. Это я не прощу никогда. В её голосе прозвучало что-то опасное. Не угроза — обещание. Гепардица с зелёными глазами, которая посмела назвать монстров угрозой, которая сказала, что Львиная гвардия уничтожит любого врага — она запомнила. Андайн запоминала лица. И имена. И оскорбления. — Это правильно, — сказал Ондин спокойно. — Не прощать врагов — это правильно. Но воевать сейчас — глупо. Андайн фыркнула. — Ты всегда такой умный? — Всегда, — Ондин улыбнулся уголком рта. — Пей чай, сестра. Остынет. Она взяла кружку из его рук, сделала глоток. Тёплый, с нотками мяты и чего-то ещё — Альфис добавила свои секретные ингредиенты. Вкусно. Тепло разлилось по телу, и напряжение в плечах немного спало. — Где Рэй? — спросила она, оглядывая лагерь. — Бегал где-то, — пожал плечами Ондин. — Сейчас вернётся. --- Рэй появился через пять минут. Львёнок, которого монстры привезли из саванны — золотистая шерсть, янтарные глаза, ещё без гривы, но уже с королевской осанкой. Ему было семь лет, но иногда казалось, что он мудрее всех взрослых в этом лагере. Может быть, потому что он видел и саванну, и тайгу, и знал, что мир не чёрно-белый. Или просто потому, что он был ребёнком, а дети иногда понимают то, что взрослые забывают. Рэй запрыгнул на большой плоский камень, который служил им то столом, то местом для сидения, то импровизированной сценой для выступлений Папируса. Он уселся поудобнее, поджав лапы, и посмотрел на Андайн. — Когда уже кушать? — спросил он, и в его янтарных глазах была такая голодная тоска, что Андайн не удержалась от смеха. — Скоро, — сказала она, вставая и подходя к костру, где висел котёл с кашей. — Сейчас я тебя накормлю, а потом будешь спать, и никаких приключений до утра, понял? Рэй кивнул, но в его взгляде промелькнуло что-то хитрое. Он знал, что ночью в лагере всегда происходит что-то интересное. И он всегда находил способ быть в центре событий. Андайн зачерпнула кашу из котла — густую, пахнущую дымом и чем-то сладким — и протянула миску Рэю. Львёнок схватил её обеими лапами и принялся есть с такой жадностью, будто не ел неделю. — Медленнее, — сказал Ондин. — Никто не отнимет. — Ага, — промычал Рэй с полным ртом. Где-то вдалеке крикнула ночная птица. Костер трещал, подбрасывая в небо искры. Звёзды зажигались одна за другой, и тайга вокруг лагеря становилась чёрной, загадочной, полной шорохов и звуков. Андайн смотрела на Рэя, на Ондина, на огонь, и думала о том, что сегодня она чуть не развязала войну. Сегодня она была в двух шагах от того, чтобы убивать и быть убитой. Сегодня она сказала «стоп». — Правильное решение, — сказал Ондин, словно прочитав её мысли. Андайн кивнула. — Знаю, — сказала она. — Знаю. И замолчала, вслушиваясь в ночь. Впереди был новый день. И новое решение — как поступить с Фули, что сказать Симбе, как жить дальше. Но это — завтра. А сегодня — каша, чай, тишина и звёзды над головой. Рэй доел, облизнулся, вздохнул счастливо и тут же привалился к Ондину, закрывая глаза. Спать. Мирно. Без войны. Кион возвращался на базу Львиной Гвардии медленно, словно тащил за собой груз, который весил больше, чем весь прайд. Лапы ступали по сухой трабе — траве, которую за день выжгло солнце, а теперь вечерний ветер шевелил, заставляя её шелестеть, как миллион маленьких погремушек. Звёзды уже зажглись. Первая, самая яркая, висела прямо над Скалой Прайда — та, по которой в детстве сверяли путь все львы саванны. Кион посмотрел на неё, и на секунду показалось, что звезда мигнула ему. Или это просто глаза защипало от ветра. На базе горел костёр. Небольшой, аккуратный — Оно всегда следил, чтобы огонь не разгорался слишком сильно. Пожар в саванне — смерть для сотен животных, и цапля, чьи тёмно-синие глаза видели дальше, чем у любого другого, никогда не позволял себе забывать об этом. Фули сидела на плоском камне, поджав под себя длинные стройные лапы. Её шерсть в свете костра казалась не светло-рыжей, а почти огненной — чёрные пятна выделялись на этом фоне как угольки. Зелёные глаза гепардицы, огромные, без зрачков (или с такими маленькими, что в темноте их не разглядеть), уставились на приближающегося Киона. Оно сидел на корточках на камне поменьше — цапля, с его-то ногами, не могла сидеть как все. Его молочно-белое оперение выглядело неестественно чистым посреди пыльной саванны, а оранжевая «корона» на голове торчала в разные стороны, как спутанные водоросли. — Ну? — спросила Фули, когда Кион подошёл на расстояние слышимости. — И как прошло всё? В её голосе звучало нетерпение. И страх — тщательно скрываемый, но Кион слышал его. Фули боялась. Не потому что была трусихой — гепардица однажды бросилась на трёх гиен, защищая детёныша зебры, — а потому что не знала, чего ожидать. А неизвестность пугает даже самых смелых. Кион остановился у костра. Пламя отразилось в его оранжево-карих глазах с вертикальными кошачьими зрачками. Он посмотрел на Фули, потом на Оно, потом на пустой камень, где обычно сидел Бунга — медоед куда-то ушёл, наверное, за припасами, — и на плоскую поверхность, где любил лежать Бешти, но огромный бегемот тоже отсутствовал. Только Фули и Оно. И тишина, которую нарушал только треск костра. — Э... Ну... — Кион замялся. Он сам не знал, как объяснить то, что произошло. В его голове до сих пор не укладывалось, что капитан Королевской стражи монстров, женщина с повязкой на глазу и копьями, сотканными из чистой магии, просто взяла и передумала. Он искал слова. Злился на себя за то, что не может сформулировать мысль. Он — лидер Львиной гвардии, тот, кто должен принимать решения и чётко их объяснять, — стоял и мычал, как детёныш, который учится говорить. — Она отказалась сражаться, — выпалил Кион наконец. Фули моргнула. Её зелёные глаза расширились. — В каком смысле — отказалась? — спросил Оно. Цапля наклонил голову набок, и его тёмно-синие глаза, казалось, просверливали Киона насквозь. — Ты сказал ей, что мы не отступим? Что Львиная гвардия защищает Земли Прайда любой ценой? — Сказал, — Кион кивнул. — И что она ответила? — Фули подала вперёд, и её шерсть встала дыбом. Не от страха теперь — от злости. — Сказала, что мы для неё букашки? Что нас раздавят одним пальцем? Я же говорила! Я же говорила, что эти монстры... — Она сказала, что не будет воевать, потому что дружит с моими родителями, — перебил Кион. Тишина стала такой густой, что её можно было резать. Фули открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Ни один звук не вылетел из её горла. Оно медленно, очень медленно моргнул. Его оранжевая корона дрогнула от ветра, но цапля, казалось, даже не заметил этого. — Симба знает этого монстра? — спросил Оно. В его голосе появилась нотка сомнения — первый раз за весь вечер. Кион опустился на землю прямо у костра. Трава под ним была тёплой — за день она нагрелась, а вечерняя прохлада ещё не добралась до этого места. Он уставился на огонь, потому что не мог смотреть в глаза своим друзьям. — Она сказала, — начал он медленно, подбирая слова, — что Симба и Нала — её хорошие друзья. Что она не будет делать нам плохо из-за этого. — А как же то, что они хотели нас уничтожить? — голос Фули сорвался на высокую ноту, почти на визг. — Как же её слова на Скале? Она сказала «Королевская стража сильнее»! Это был ультиматум! Это было объявление войны! — Она передумала, — пожал плечами Кион. — Передумала? — Фули подскочила на месте, и её изящное тело напряглось, как струна. — Так не бывает! Люди — существа, монстры — не передумывают! Если кто-то сказал, что уничтожит тебя — он уничтожит! Особенно если у него есть сила! — Симба когда-то спас её от гиен, — сказал Кион тихо. — Или она спасла Симбу. Я не понял. Но они прошли вместе через что-то такое, после чего враждовать с детьми этих друзей — последнее дело. Фули села обратно на камень, но её хвост продолжал дёргаться из стороны в сторону — верный признак того, что гепардица на взводе. — И что теперь? — спросила она. — Мы просто поверим ей? Развернёмся и уйдём, надеясь, что она не ударит в спину? — Она ушла в лагерь. Спать, — сказал Кион. — Сказала, что устала. Оно издал странный звук — не то смешок, не то кашель. Цапля прикрыл клюв крылом, но глаза его оставались серьёзными. — Капитан вражеской армии, — сказал он чеканно, как диктор, — устала и пошла спать, вместо того чтобы уничтожить противника. Это... нелогично. — Война — это нелогично, — ответил Кион. — Так сказал мне однажды отец. Война всегда начинается из-за глупости и заканчивается трагедией. Если есть шанс её избежать — нужно его использовать. — Но Киара уже предупредила короля! — воскликнула Фули. — Симба думает, что мы в опасности! Он выведет стражу! Будет битва! — Я знаю, — Кион поднял голову и посмотрел на неё. В его взгляде было что-то тяжёлое, взрослое, не по годам серьёзное. — Поэтому завтра утром я пойду к отцу и всё объясню. Андайн сказала — отбой. Войны не будет. — Ты ей веришь? — спросил Оно. Кион долго молчал. — Да, — сказал он наконец. — Верю. — Почему? — Фули прищурилась. — Потому что у неё был шанс убить меня сегодня, — Кион посмотрел на свою правую лапу, на ту самую, которой он хотел ударить Андайн, но так и не ударил. — Она могла. Я был один, без гвардии. Но она не стала. И даже не угрожала. Она просто... передумала. В костре что-то щёлкнуло — сухая ветка лопнула, выбросив вверх фонтан искр. Огонь взметнулся, осветил лица троих: львёнка с красной растущей гривой, гепардицы в чёрных пятнах и цапли, похожей на привидение. — Тогда завтра идём к Симбе, — сказал Оно. — Все вместе. И объясняем. — Да, — Кион кивнул. — Все вместе. Как одна гвардия. Фули вздохнула. Длинно, протяжно, выпуская весь страх и злость, которые копились в ней весь вечер. — Ладно, — сказала она. — Но если она врёт — я первая брошусь в бой. И не посмотрю, что она там синяя и с копьями. — Ага, — усмехнулся Кион. — И я с тобой. Оно тоже кивнул, и его оранжевая корона снова колыхнулась. — Хорошо, — сказала цапля. — Теперь, когда с этим покончено... кто-нибудь знает, куда ушёл Бунга? Он обещал принести мяса, а принёс только пустые разговоры. Кион рассмеялся. Впервые за этот долгий, тяжёлый день. Смех получился хриплым, сорванным, но настоящим. — Я схожу проверю, — сказал он, вставая. — А вы пока разожгите костёр побольше. Ночь будет холодной. Он пошёл прочь от базы, в сторону зарослей, где медоед любил охотиться на ящериц и мелких грызунов. И когда его фигура почти растворилась в темноте, Фули повернулась к Оно. — Как думаешь, это правда? — спросила она тихо. — Что монстры и вправду дружат с Симбой? Оно поднял голову, посмотрел на звёзды. — Не знаю, — сказал он. — Но если Кион верит — значит, есть за что. Вдалеке, в лагере монстров, догорал ещё один костёр. А в небе медленно плыла луна, круглая, жёлтая, как глаз кошки. И в этой ночной тишине, когда два враждующих лагеря разделяли всего несколько миль саванны, впервые за долгое время пахло не кровью и страхом, а простым, обычным миром. Костер трещал. Звёзды мерцали. А где-то там, за горизонтом, спал синий монстр с повязкой на глазу, которому сегодня хватило мудрости не начать войну. И это, чёрт возьми, стоило уважения. Утро в саванне наступило неожиданно быстро. Солнце выкатилось из-за горизонта, словно разбуженное чьим-то громким криком, и сразу же начало припекать. Земли Прайда просыпались: птицы затянули свои утренние песни, где-то вдали заревел буйвол, а трава, ещё влажная от росы, начала испарять свой аромат — горьковатый, пряный, живой. Яра сидела на плоском камне у входа в лагерь монстров, на границе тайги и саванны. В руках она держала Кияру — свою дочь, маленький комочек белой шерсти с тёмными пятнами и крошечными рожками, только начинающими проклёвываться изо лба. Девочке было всего несколько месяцев, но она уже вовсю тараторила простыми фразами — неосмысленными, но смешными. Сейчас она тянула руки к бабочке, пролетающей мимо, и что-то лепетала на своём детском языке. — Да-да, — сказала Яра, поглаживая её по головке. — Красивая. Но не улетит. Она занята. На самом деле бабочка уже давно улетела, но Кияра продолжала тянуть ладошки в пустоту, и Яра улыбалась — той редкой, тёплой улыбкой, которую она позволяла себе только с дочерью. Её фиолетовые глаза, такие же яркие, как её хвост, смотрели вдаль, туда, где просыпалась саванна, и она думала о том, как странно устроен этот мир. Всего несколько дней назад она жила в тайге, с Азриэлем, с Сансом и Папирусом, с этой огромной, шумной семьёй монстров. А теперь она сидела в чужой, но уже почти родной саванне, с дочерью на руках, и чувствовала, что всё правильно. Киара наблюдала за ними издалека. Она стояла на небольшом холме, скрытая высокой травой, и смотрела на рысь и её малышку. Старшая дочь Симбы и Налы, сестра Киона, будущая королева — она не хотела мешать. Она просто смотрела. И в груди у неё что-то щемило. Не от злости. Не от обиды. От... чего-то более сложного. Эх... — прошептала Киара, и ветер унёс её голос в саванну. — Я же просто показала Твоей Дочке нашу базу Львиной гвардии. А ты напала на меня... Она вздохнула. Воспоминания о вчерашнем дне всё ещё были свежи: как она подошла к Яре, как улыбнулась её малышке — такой милой, такой невинной, — и как рысь вдруг вскочила, прикрыв собой дочь, и прошипела что-то угрожающее. Киара тогда опешила. Она не поняла. Почему? Зачем? — Я же ничего плохого не хотела, — прошептала она теперь, глядя на Яру и Кияру. — Просто хотела подружиться. Она задумалась. Ветер шевелил её светло-золотистую шерсть с кремовым отливом, и красновато-бурые глаза с жёлтыми белками смотрели на горизонт невидящим взглядом. Мысли потекли в другом направлении, и Киара погрузилась в них так глубоко, что не сразу поняла, куда они её привели. Стоять... Её глаза расширились. Зрачки сузились, и дыхание перехватило. Если у них есть дочь... Она перевела взгляд на Яру, на Кияру. Рысь, которая выглядела почти как ребёнок — ну, может быть, лет двенадцать, тринадцать? И её муж, Азриэль, принц монстров, который тоже выглядел не старше. Белая шерсть, маленькие рожки, зелёно-жёлтый полосатый свитер — он казался даже моложе, чем Яра. Хотя они ещё дети... Киара почувствовала, как мир вокруг неё начинает вращаться. Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть правдой. Они же... они же такие маленькие. Неужели... Лет 11-12... Она сглотнула. В голове пронеслась картина, от которой ей стало дурно. Азриэль и Яра. Обнимаются. Целуются. И что-то ещё. Что-то такое, после чего появляются дети. То у них был секс???? Мысль ударила в голову, как солнечный удар. Киара покачнулась. Её лапы подкосились, и она рухнула на землю, прямо в высокую сухую траву. Глаза её были широко открыты, в них застыл ужас и непонимание. Она не могла дышать. Не могла шевелиться. Мир перед глазами поплыл, и она только и успела прошептать: — Боже... Киара упала от такой новости. --- Она лежала в траве, глядя в небо. Солнце уже поднялось выше, и лучи его проникали сквозь высокие стебли, рисуя на шерсти Киары причудливые узоры из света и тени. Она не могла пошевелиться. Её мозг отказывался принимать информацию. — Нет, — прошептала она. — Нет, этого не может быть. Они же дети. Они просто... они просто... играли? В дочки-матери? Но Кияра была реальна. Она дышала. Она шевелилась. Она смеялась. И это была не игра. — Но как? — спросила Киара саму себя, и её голос звучал как у сумасшедшей. — Как у них могли быть... ты понимаешь, о чём я? Они же ещё даже не выросли! Они должны играть, учиться, бегать, а не... не... Она не договорила. Слова застряли в горле. Где-то вдалеке раздался смех Кияры. Маленькая девочка хлопала ладошками, пытаясь поймать теперь уже другую бабочку, и Яра смеялась вместе с ней — тихо, счастливо. И в этом смехе было столько тепла, столько любви, что Киара вдруг поняла: ей не всё равно. — Она любит её, — прошептала Киара. — Она правда любит её. И он любит. Они оба. И от этого открытия ей стало ещё страшнее. Потому что любовь между детьми — это же неправильно, правда? Так говорят взрослые. Так учат в школе. Но почему тогда это выглядит так... правильно? Так естественно? Киара закрыла глаза. Она лежала в траве, и мысли её метались, как испуганные птицы в клетке. Всё, что она знала о мире, рушилось. Все правила, которые ей внушали с детства, казались теперь неправильными. И в этом хаосе она услышала шаги. Кто-то подошёл к ней. Кто-то большой и мягкий. Тень упала на лицо Киары, и она открыла глаза. Над ней стояла Нала. Королева Земель Прайда смотрела на свою дочь с лёгкой улыбкой — не насмешливой, не снисходительной. Мягкой. Понимающей. Её кремово-жёлтая шерсть блестела на солнце, а бледно-зелёные глаза, полные мудрости, смотрели на Киару с той спокойной уверенностью, которая приходит только с годами и с опытом. — Ты упала, — сказала Нала. — Всё в порядке? Киара посмотрела на мать. Она хотела сказать «нет», хотела выкрикнуть все свои вопросы, спросить, как такое возможно, как мир может быть таким странным и пугающим. Но вместо этого она просто прошептала: — Мама... у них есть дочь. У Азриэля и Яры. И они... они же дети. Как у них... Нала медленно опустилась на землю рядом с дочерью. Она не торопилась с ответом. Вместо этого она просто положила лапу на плечо Киары, и этот жест — тёплый, успокаивающий — заставил сердце биться ровнее. — Знаю, — сказала Нала. — Я знаю, что это трудно понять. Но мир, Киара, не всегда следует тем правилам, которые мы для него придумываем. Монстры — они другие. Они растут по-другому. Они созревают быстрее, или медленнее, или просто... иначе. Яра и Азриэль — они любят друг друга. Они любят свою дочь. И это главное. Киара смотрела на мать, и в её глазах постепенно таял страх. На его место приходило что-то другое — не понимание, но хотя бы принятие. — Но... как ты к этому относишься? — спросила Киара. Нала улыбнулась — той улыбкой, которая делала её прекраснее даже в самые трудные моменты. — Я отношусь к этому с уважением, — сказала она. — Потому что я вижу, как они заботятся о ней. Как она улыбается. Как они счастливы. И если любовь делает их счастливыми, кто я такая, чтобы говорить, что это неправильно? Киара молчала. Долго. Очень долго. А потом она медленно села, отряхнула с шерсти травинки и посмотрела на мать с новым, более спокойным взглядом. — Я поняла, — сказала она. — Наверное... наверное, я просто испугалась. Потому что это странно. Но я не хочу, чтобы они страдали. И если они счастливы — пусть будут. Нала кивнула, встала и помогла дочери подняться. — Ты вырастаешь мудрой, Киара, — сказала она. — Это хорошо. Утро в Землях Прайда выдалось на удивление тихим. Солнце ещё не поднялось над скалами, но небо уже начало светлеть, окрашивая саванну в бледно-золотистые тона. Львиная гвардия только проснулась и собиралась на утренний патруль, как вдруг у входа в Базу раздался чей-то знакомый голос. — Ого, а вы тут не хило устроились... Рэй стоял в проходе, скрестив лапы на груди, и смотрел на членов Львиной гвардии с плохой, почти наглой ухмылкой. Маленький львёнок — золотистая шерсть, янтарные глаза, ни намёка на гриву — выглядел сейчас старше своих семи лет. На его мордочке застыло выражение хитрого превосходства, и вся его поза кричала о том, что он пришёл не просто так. Кион замер, не донеся кусок мяса до рта. Его оранжево-карие глаза расширились от удивления. — Рэй? — переспросил он, и в голосе его прозвучала смесь недоумения и недоверия. — Что ты здесь делаешь? Ты же должен быть с монстрами, в лагере у тайги... — Ага... Я, — усмехнулся Рэй, делая шаг вперёд. — Я сам решаю, где мне быть. Не маленький уже. Бунга, сидевший рядом с Кионом, настороженно покосился на львёнка. Его иссиня-чёрные глаза, окружённые косматыми тёмными бровями, внимательно следили за каждым движением незваного гостя. Ярко-синий мех медоеда топорщился от напряжения — Бунга чувствовал что-то неладное. Фули, стоявшая у стены пещеры, зашипела и прищурила зелёные глаза. Её хвост нервно дёргался из стороны в сторону. Гепардица явно не доверяла этому львёнку, который ухмылялся так, будто знал что-то, чего не знали они. — Мы... мы хотели извиниться, — произнёс Кион, опуская кусок мяса и поднимаясь на лапы. — За всё, что произошло. За ту войну, за Фули, за то, что мы почти... ну, ты понял. Мы поняли, что были неправы. И мы хотим начать всё сначала. Он сделал шаг в сторону Рэя, и его голос звучал искренне, почти умоляюще. Будущий король Земель Прайда, лидер Львиной гвардии — сейчас он выглядел как обычный подросток, который боится потерять чьё-то уважение. Рэй посмотрел на него. Его янтарные глаза скользнули по Киону, по Бунге, по Фули, по Бешти, по Оно. Каждого он оглядел с ног до головы, как будто оценивая — кто из них слабее, кто быстрее сломается, кто больше всего боится позора. — Извиниться? — переспросил Рэй, и в его голосе зазвучала откровенная насмешка. Ухмылка на его морде стала шире. — Хорошо... — Он выдержал паузу, явно наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе. — Вы получите от меня прощение... если сделаете одно... Кион сглотнул. Его золотистая шерсть на загривке встала дыбом. — Что ты хочешь? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие. — Что он задумал? — прошептала Фули, подавшись вперёд. Её когти впились в землю. Рэй повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло презрение. — А поцелуй Бунгу в губы... взасос, — сказал он, и каждое слово падало как удар хлыста. — Долгий. С языком. Чтобы я видел. В пещере повисла мёртвая тишина. Кион застыл. Его глаза, и без того большие, стали просто огромными. Кровь прилила к морде, и он покраснел так, что стало видно даже под золотистой шерстью. — Че??? — вырвалось у него. Голос сорвался на писк, и он тут же закашлялся, пытаясь вернуть себе достоинство. — Нет! Нет, это... это безумие! Я не буду... — Или ты боишься? — перебил его Рэй, и его голос зазвучал ядовито-сладко. — Такой великий лидер Львиной гвардии, а поцеловать друга боишься? Храбрый воин, который собирался воевать с монстрами, а тут — такой пустяк, и ты сдаёшься? Кион открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он перевёл взгляд на Бунгу. Медоед сидел на месте, и его лицо было невозможно не заметить — ярко-розовые уши покраснели до багрового оттенка, а выпирающие белые зубы нервно сжались. Он отодвинулся от Киона на шаг, потом на другой, будто пытался слиться со стеной пещеры. — Так нечестно!!! — вмешалась Фули, делая шаг вперёд. Её зелёные глаза метали молнии, а шерсть на загривке встала дыбом. — Это издевательство! Ты не имеешь права... — Замолчи, — рявкнул Рэй, поворачиваясь к ней. Его голос, до этого игривый, вдруг стал холодным и жёстким. — Тебя никто не спрашивал, Фули. Ты вообще чуть не развязала войну со своими выходками, так что сиди тихо и не лезь не в своё дело. Фули захлопнула рот. Она хотела возразить, но слова застряли у неё в горле — потому что Рэй был прав. Она действительно была виновата. Вся эта ситуация началась с неё. Рэй снова повернулся к Киону. Его глаза — янтарные, глубокие — смотрели на львёнка с вызовом. — Так что, — сказал он, и улыбка его стала ещё шире, показывая маленькие, но острые зубы, — поцелуешь Бунгу? Или я сделаю всё, чтобы вы стали изгоями, и вашу гвардию свергли. Я расскажу всем — и вашим родителям, и монстрам, и всем в саванне — что Львиная гвардия — это трусы, которые не умеют держать слово. И что вы даже не можете выполнить одну маленькую просьбу, чтобы загладить свою вину. Кион широко раскрыл глаза. Его зрачки сузились до тонких щёлочек, и в них отразился настоящий ужас. — Чтоо??? — выкрикнул он, и голос его сорвался на почти львиный рык. Он понимал, что выбора у него нет. Совсем никакого. Он посмотрел на Бунгу. Тот смотрел на него с ужасом, и его ярко-синяя шерсть казалась тусклой в свете утреннего солнца. Кион сглотнул. Горло его пересохло, и каждое движение давалось с трудом. — Нет... — прошептал он, но в этом шёпоте не было силы. — Нет... — Ладно... — сказал Кион, и его голос звучал как у приговорённого к смерти. — Выбора нет. Рэй довольно кивнул, и его глаза сверкнули. — Хороший мальчик, — протянул он. Фули, стоявшая за спиной Киона, прошептала только одно слово: — Чего??? Кион шагнул в сторону Бунги. Медоед отступил, и его иссиня-чёрные глаза, обычно полные бесшабашности и веселья, теперь смотрели с паникой. Его выпирающие белые зубы нервно стучали друг о друга. — Эээ... — выдавил Бунга, отступая ещё на шаг. — Кион, может, не надо? Я не хочу... Ты серьёзно? Мы можем что-то другое придумать... — Прости, — выдохнул Кион, и в его оранжево-карих глазах мелькнула такая боль, что у любого, кто видел это, сердце разрывалось. Он наклонился, закрыл глаза — и поцеловал Бунгу. В губы. Взасос. Это было долго. Очень долго. Воздух в пещере, казалось, перестал существовать. Кион чувствовал, как в его груди бешено колотится сердце, как гулко стучит кровь в ушах. Бунга стоял, окаменев, и его руки безвольно висели вдоль тела. Медоед был красным — не просто розовым, а багрово-красным — от ушей до кончика хвоста. Звук, который издала Фули, прорвал тишину: — ФУ!!! — закричала она, и в этом крике было всё — отвращение, шок, паника. — Фу, фу, фу! Вы что, серьёзно?! Я это видела! Я это видела своими глазами! Рэй захихикал. Он стоял в стороне, сложив лапы на груди, и его глаза сияли от удовольствия. — Молодец какой, — сказал он, и в голосе его звучало неподдельное восхищение своей проделкой. — Ай, какой послушный. Хороший мальчик. Он развернулся и, не оглядываясь, выбежал из пещеры. Его смех — звонкий, детский, но в нём слышалась холодная жестокость — ещё долго разносился по скалам. Кион и Бунга отстранились друг от друга одновременно. Оба отступили, сплюнули, и начали вытирать губы лапами с таким остервенением, будто пытались содрать кожу. — Фу! — выкрикнул Кион, кашляя. — Я чувствую его вкус! Я никогда не смогу это забыть! — А я твой! — огрызнулся Бунга, но в его голосе не было злобы — только паника и смущение. — Зачем ты согласился?! Мы могли что-то другое придумать! Мы могли... — Мы не могли, — перебил его Кион, вытирая губы тыльной стороной лапы. — Ты слышал, что он сказал? Он бы рассказал всем! Отцу, маме, монстрам, всей саванне! Мы бы стали изгоями! Нас бы свергли! Фули, всё ещё стоявшая в углу с расширенными глазами, медленно сползла по стене. Она не могла говорить. Только открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Бешти, который всё это время молча сидел в углу и наблюдал, наконец заговорил. Его голос был низким и серьёзным. — Это был... странный способ извиниться, — сказал бегемот. — Но, по крайней мере, мы больше не враги? — Мы никогда не были врагами! — взорвался Кион. — Мы просто... мы просто... Он не договорил. Вместо этого он опустил голову и закрыл глаза. Оно, цапля с белым оперением и оранжевой короной на голове, подошёл ближе. Его тёмно-синие глаза внимательно смотрели на Киона. — Мы запомним это, — сказал он тихо. — И никогда не дадим себя так унизить. Никогда. Кион кивнул, не поднимая головы. --- Из-за угла, где скала образовывала карман, почти незаметный с основного входа, кто-то стоял и смотрел. Чара. Она прижалась спиной к шершавому камню, и её карие глаза, открытые и сияющие, были широко распахнуты от восторга. В руках она держала телефон — тот самый, который Альфис недавно модифицировала, чтобы он работал в любом мире. Экран горел. Камера была включена. Чара сделала не один снимок. Она сделала целую серию. Когда Кион наклонился к Бунге — первый снимок. Момент поцелуя — второй, третий, четвёртый. Бунга с закрытыми глазами и красными ушами — пятый. Отстранились — шестой. Как Кион вытирает губы — седьмой. Как Бунга сплёвывает — восьмой. Как Фули падает на пол в обмороке — девятый. Как Рэй убегает, смеясь — десятый. Идеальные кадры. — Хихихихииххиихих, — прошептала Чара, и голос её дрожал от едва сдерживаемого смеха. Она прижала свободную ладонь ко рту, чтобы не расхохотаться в полный голос. Её светло-персиковая кожа раскраснелась от напряжения, а на щеках заиграл розовый румянец. Каштановые волосы средней длины разметались от того, как она тряслась от смеха. На Чаре была её любимая одежда — зелёно-жёлтая полосатая рубашка с одной горизонтальной полосой кремового цвета, простые коричневые брюки и такие же коричневые сапоги. Её открытое лицо с румяными щеками, карими глазами и улыбкой — той самой улыбкой, которая контрастировала с бесстрастным выражением Фриска — сейчас сияло злорадством. — Вот это я понимаю! — прошептала она, быстро нажимая на кнопку сохранения. — Вот это... это просто невероятно! Они это сделали! Они правда это сделали! Это лучшее, что я видела за последние дни! Лучше, чем тот фанфик, который я читала про Папируса и Санса! Лучше, чем сценарий Альфис! Лучше, чем... Она замолчала, услышав голоса внутри пещеры. Члены Львиной гвардии всё ещё обсуждали произошедшее, и их голоса доносились до неё приглушённо, но достаточно отчётливо. — Ты не должен был соглашаться! — кричала Фули, которая наконец пришла в себя и вскочила на лапы. — Ты мог найти выход! Ты лидер! Ты должен был защищать нашу честь! — А что я, по-твоему, должен был сделать?! — парировал Кион, и в голосе его слышались слёзы. — Он бы рассказал всем! И мы бы потеряли всё! Думаешь, мне легко было? Ты думаешь, мне понравилось целовать... целовать... Он не договорил. Вместо этого он закрыл морду лапами и отошёл в угол пещеры. Бунга стоял рядом, молча, и его синяя шерсть всё ещё была взъерошена. Он смотрел на свои лапы и, казалось, пытался осмыслить всё, что только что произошло. — Я... я, наверное, пойду, — выдавил Бунга, и его голос звучал сдавленно. — Подышу воздухом. Мне нужно... подышать. Он пошёл к выходу из пещеры, и как только он скрылся за поворотом скалы, Чара нажала на кнопку записи видео. Она сняла, как Бунга, спотыкаясь, идёт по тропинке, как он останавливается и трогает свои губы, как он трясёт головой и идёт дальше. — О, это золото, — прошептала Чара, и улыбка её стала ещё шире. — Чистое золото. Она убрала телефон в карман брюк и, неслышно ступая босыми ногами в сапогах, начала спускаться вниз по скале. Ей нужно было уйти до того, как они заметят её. Но перед этим она сделала ещё один снимок — пещеры, в которой остались Кион, Фули, Бешти и Оно. И подписала его в уме: «Львиная гвардия — момент позора». Чара убежала. Она бежала по саванне, и её смех разносился по ветру — не детский, не безобидный, а холодный и злорадный. Она знала, что эта история ещё пригодится ей. Когда-нибудь. Когда она решит, что настало время для новой игры. За спиной у неё, в пещере, Кион всё ещё стоял у стены, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Рядом с ним стояла Фули, растерянная и виноватая, и пыталась подобрать слова утешения. Но слов не было. Потому что некоторые раны не лечатся словами. А тем временем Рэй уже добежал до лагеря монстров, где его ждали Ондин и Яра. Он запрыгнул на пенёк и с гордым видом сообщил: — Я всё сделал. Они согласились. И я заставил их поцеловаться. Яра подняла бровь. — Ты о чём? — А ничего, — ухмыльнулся Рэй. — Просто преподал им урок. Чтобы знали, как ссориться с теми, кто сильнее. Ондин посмотрел на львёнка с лёгкой усмешкой, но ничего не сказал. Только покачал головой и похлопал по месту рядом с собой. — Садись, расскажешь. Рэй запрыгнул на пенёк и начал свой рассказ, активно жестикулируя и притворно целуя воздух. И даже Ондин, обычно сдержанный и спокойный, не сдержал улыбки. — Ну ты и проказник, — сказал он. — Я знаю, — ответил Рэй, и в его янтарных глазах сверкнула искорка довольства. А впереди — новый день. И новые приключения, в которых никто не знал, что за ними наблюдают чьи-то карие глаза из-за угла, держа телефон наготове. Чара шла по ночной саванне, и её шаги были лёгкими, почти танцующими. Луна висела высоко над скалами, заливая Земли Прайда серебристым светом. Трава шелестела под её сапогами, и ветер, тёплый и сухой, играл с её каштановыми волосами. В левой руке она сжимала телефон — тот самый, с фотографиями, которые могли разрушить всё. Она знала, куда идёт. К главной пещере Симбы и Налы. Король Земель Прайда, мудрый и сильный, который правил саванной уже много лет. Она видела его сегодня днём, когда он сидел на Скале Прайда и смотрел на закат. Он казался таким спокойным, таким уверенным. Но Чара знала, что за этой уверенностью скрывается гордость. Гордость, которую можно разбить, как стекло. Она подошла к пещере. Вход был открыт, и внутри горел маленький костёр. Симба сидел у огня, положив лапы на колени, и смотрел на танцующее пламя. Его тёмно-рыжая грива с проседью блестела в свете углей, а оранжевые глаза казались пустыми, уставшими. — Король Симба... — произнесла Чара, и голос её прозвучал мягко, почти нежно. Она вошла в пещеру, и тени плясали на её лице, делая его то светлым, то тёмным. Симба поднял голову. Его глаза сузились, когда он увидел девочку-монстра в зелёно-жёлтой полосатой рубашке и коричневых брюках. — Чара? — сказал он, и в голосе его прозвучало удивление. — Что ты... здесь делаешь? Уже поздно. Тебе давно пора быть в лагере монстров. Почему ты не спишь? Чара подошла ближе к огню. Она улыбнулась — той улыбкой, которая заставляла даже самых храбрых зверей чувствовать себя неуютно. Улыбкой, которая говорила: "Я знаю то, чего не знаешь ты". — Я пришла сказать вам кое-что важное, — сказала она, и голос её зазвучал почти торжественно. — То, что изменит всё. Симба нахмурился. Он не любил, когда дети ходили по ночам. И не любил, когда они говорили загадками. Но что-то в голосе Чары — какой-то холодный, уверенный тон — заставило его насторожиться. — Что случилось? — спросил он. В этот момент из глубины пещеры вышла Нала. Её кремово-жёлтая шерсть была слегка взъерошена, а бледно-зелёные глаза смотрели с любопытством. Она подошла к Симбе и встала рядом, положив лапу ему на плечо. — Что за шум? — спросила она, глядя на Чару. — Что ты тут делаешь в такое время? Чара перевела взгляд с Симбы на Налу. Она выдержала паузу — долгую, театральную — чтобы они оба почувствовали напряжение. — Ваш сын, — сказала она медленно, и каждое слово падало как камень в спокойную воду, — целовался с мальчиком. Она замолчала, давая этим словам осесть. Симба нахмурился сильнее. Его оранжевые глаза — те самые глаза, которые видели столько битв и столько смертей — смотрели на Чару с непониманием. — Что значит "целовался"? — переспросил он. — Кион и Бунга? Это же друзья. Они всегда обнимаются, шутят, играют... — Он гей, — сказала Чара, и её голос прозвучал как приговор. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно было только потрескивание углей и далёкий крик ночной птицы. Симба раскрыл глаза. Широко-широко. Его зрачки сузились до ниточек, и дыхание перехватило. Он не двигался несколько секунд, просто сидел и смотрел на Чару так, будто она только что сказала, что солнце не взойдёт завтра. — ЧТО????? — заревел он, и его голос эхом разнёсся по скалам. — ТЫ ВРЕШЬ! Ты врёшь! Этого не может быть! Кион не мог... он не... — Я не вру, — сказала Чара спокойно, и она полезла в карман брюк. Её пальцы сжали телефон, и она достала его, показывая экран. — Вот доказательство. Сделано сегодня утром. Она нажала на кнопку, и фотография засветилась на экране. Кион и Бунга. Их головы наклонены друг к другу. Их губы соприкасаются. Бунга с закрытыми глазами и красными ушами. Кион с болезненным выражением лица. Симба уставился на экран. Его челюсть отвисла, и он медленно поднялся на лапы. Грива его — пышная, тяжёлая — встала дыбом, и в глазах загорелся огонь. Не тот огонь, который горит в костре, а тот, который горит внутри, когда предают. — Нет! — закричал он, и его голос сорвался на почти звериный рык. — ЭТО НЕ ПРАВДА! ЭТО НЕ МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ! Он выхватил телефон из рук Чары и уставился на экран. Пальцы его тряслись, а дыхание стало прерывистым. Он смотрел на фотографию — и чем дольше он смотрел, тем больше ярости появлялось в его глазах. — Я прибью его! — прорычал Симба, и в его голосе была такая сила, что даже Чара на мгновение вздрогнула. — У нас же нельзя быть с мальчиками! Это неправильно! Это позор для всей семьи! Для всей саванны! Он повернулся и побежал. Побежал так быстро, как только могли нести его старые, но всё ещё сильные лапы. Он бежал в ночь, и его рык разносился по саванне — яростный, отчаянный, испуганный. Он бежал к Базе Львиной гвардии, чтобы найти сына. Чтобы наказать его. Чтобы выбить из него эту... эту неправильность. А Нала осталась стоять у костра. Её бледно-зелёные глаза смотрели на пламя, и слёзы медленно катились по её кремово-жёлтой шерсти. Она не плакала громко. Она плакала так, как плачут королевы — молча, достойно, но от этого ещё более разрывающе. Чара стояла рядом, и смотрела, как плачет Нала. Смотрела, как королева Земель Прайда, мать Киона и Киары, вдова Симбы (пока нет, но скоро, если он сделает что-то глупое) — как она сломалась внутри. И внутри Чары что-то ёкнуло. Она задумалась. А правильно ли она делает? Этот вопрос прозвучал в её голове, как удар колокола. Она посмотрела на свои руки — на те самые руки, которые держали телефон, который разрушил семью. Она посмотрела на фотографию, которая всё ещё горела на экране — лица Киона и Бунги, такие испуганные, такие ранимые. Она посмотрела на Налу, у которой сейчас, возможно, разбивалось сердце. Чара закрыла глаза. Она вспомнила, как Кион и Бунга стояли в пещере, как они дрожали, как они отворачивались друг от друга после поцелуя. Они не хотели этого. Они не выбирали это. Их заставили. Рэй заставил их. И она — Чара — просто стояла за углом и снимала. Снимала, чтобы использовать это как оружие. Как игру. Как способ развлечься. Но теперь, глядя на королеву, которая плачет, она поняла, что игра зашла слишком далеко. — Я... — начала Чара, и голос её дрогнул. — Я, наверное, не должна была... Она замолчала. Потому что слова не могли ничего изменить. Уже было поздно. Симба уже бежал к пещере Львиной гвардии. Уже готов был накричать на сына. Уже готов был уничтожить его. Чара смотрела на телефон. Она смотрела на фотографию. И она поняла, что теперь у неё есть две дороги. Одна — продолжать играть и смотреть, как всё рушится. Другая — попытаться всё исправить. Но сможет ли она? Нала подняла голову. Её глаза были мокрыми, но в них появилась какая-то искра — слабая, но живая. — Чара, — сказала она, и голос её звучал тихо, почти умоляюще, — ты можешь... ты можешь пойти за ним? Остановить его? Пожалуйста. Не дай ему сделать глупость. Чара смотрела на королеву. На её слёзы. На её боль. И медленно, очень медленно, она кивнула. — Я попробую, — сказала она. Она выбежала из пещеры, сжимая телефон в руке, и побежала в ночь — следом за Симбой, следом за своей ошибкой, и следом за надеждой, что ещё не всё потеряно. А впереди, в ночной саванне, где-то у Скалы Прайда, раздавался яростный рык короля, который потерял контроль над собой. И Чара бежала, чтобы успеть. Чтобы не дать этому рыку стать последним, что услышит её совесть. Ночь в Землях Прайда никогда не была такой тёмной и тяжёлой. Луна скрылась за тучами, словно даже она не хотела видеть того, что должно было произойти. Ветер, ещё недавно тёплый и сухой, стал холодным и колючим, принося с собой запах грязи и страха. Симба бежал по скалистой тропе, ведущей к Базе Львиной гвардии. Его лапы с силой отталкивались от земли, а огромная грива с проседью развевалась за спиной, как боевое знамя. В груди короля клокотала ярость. Не та холодная, расчётливая ярость правителя, которая помогла ему победить Шрама. Другая. Горячая, слепая, неуправляемая — ярость отца, которому кажется, что его сын опозорил всё, во что тот верил. — Кион! — рыкнул он, приближаясь к пещере, и его голос эхом разнёсся по скалам. — ВЫХОДИ! Члены Львиной гвардии, сидевшие у костра, вздрогнули. Бунга подскочил на месте, его синяя шерсть встала дыбом. Бешти, дремавший в углу, мгновенно открыл глаза. Оно, чистивший свои перья, замер с раскрытым клювом. Фули, которая всё ещё не могла прийти в себя после утреннего происшествия, вжалась в стену пещеры, словно пытаясь исчезнуть в камне. Кион поднялся на лапы. Его оранжево-карие глаза расширились от ужаса, когда он увидел отца, врывающегося в пещеру с таким выражением лица, которого он никогда раньше не видел. В глазах Симбы горел огонь, а клыки были оскалены в зверином оскале. — Папа??? — голос Киона сорвался на писк. Он сделал шаг назад, но стена пещеры преградила ему путь. — Что случилось? Что я... что я сделал? Симба остановился в центре пещеры. Его могучая грудь тяжело вздымалась от бега, а оранжевые глаза сверлили сына с такой ненавистью, что у Фули перехватило дыхание. — Сюда иди!! Гадёныш!!! — заорал Симба так громко, что камни над входом задрожали. — Сейчас же иди сюда, я сказал! Кион подошёл, дрожа всем телом. Его золотистая шерсть, ещё недавно блестящая и ухоженная, теперь казалась тусклой и взъерошенной. Он не понимал, что произошло. Он думал, что всё уже улажено. Что Андайн отменила войну. Что они извинились перед Рэем. Что всё позади. — Что?? — переспросил он, и в голосе его слышалась мольба. — Что не так? Папа, пожалуйста, скажи, что я сделал? Мы же всё уладили! Мы больше не воюем с монстрами! Мы... — ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ! — перебил его Симба, и его лапа с силой ударила по каменному полу пещеры, оставляя царапины. — Я ВСЁ ЗНАЮ! Чара мне всё показала! Твои... твои грязные дела! Он выхватил из-под лапы телефон — тот самый, который он отобрал у Чары. Экран всё ещё горел, и на нём была застывшая фотография. Кион и Бунга. Их лица соприкасаются. Их губы сомкнуты в поцелуе. Кион увидел экран, и кровь отлила от его лица. Он побелел — так, что золотистая шерсть стала казаться серой. Его сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной скоростью, как птица в клетке. — Папа, я могу объяснить! — выкрикнул он, делая шаг вперёд, с мольбой протягивая лапы. — Это не то, что ты думаешь! Рэй заставил нас! Мы просто пытались извиниться! Он сказал, что если мы не сделаем это, он расскажет всем, и нас свергнут! — Молчать! — Симба зарычал так, что слюна брызнула из его пасти. — Молчать, я сказал! Ты опозорил нашу семью! Ты опозорил всё королевство! У нас НЕЛЬЗЯ быть с мальчиками! Это против закона! Против традиций! Против самой природы! — Но, папа... — Кион попытался снова, но его голос сорвался, и из глаз потекли слёзы. — Я не хотел! Я не... я не выбирал этого! Ты должен мне поверить! Симба не слушал. Его глаза были застланы красной пеленой гнева. Он шагнул вперёд, и его тень накрыла Киона, как туча накрывает солнце. Король поднял лапу, и в его когтях сверкнул лунный свет, пробивающийся сквозь тучи. — Ты позор! — выкрикнул он, и его голос был полон такого презрения, что у Фули подкосились лапы. Она вжалась в угол, закрыв голову лапами и дрожа как осиновый лист. — Позор для Земель Прайда! Позор для королевской семьи! Позор для меня! Начались жесткие разборки. Симба набросился на сына с такой силой, что Кион отлетел к стене пещеры. Его голова ударилась о камень, и по лбу потекла тонкая струйка крови. Он заскулил, как раненый щенок, пытаясь подняться, но Симба был быстрее. Он схватил его за гриву — ту самую, которая только начинала расти, ярко-красную и непокорную — и дёрнул так сильно, что Кион вскрикнул от боли. — Отец, пожалуйста! — кричал Кион, пытаясь защищаться, но его лапы были слишком слабыми против взрослого льва. — Я не... я не хотел! Это была шутка! Просто шутка! — Шутка?! — Симба расхохотался — страшным, холодным смехом, в котором не было ни капли веселья. — Шутка — это когда твой отец показывает тебе, что значит быть настоящим львом! Он ударил его ещё раз. И ещё. И ещё. Удары сыпались градом — по плечам, по бокам, по голове. Кион пытался уворачиваться, но его движения были слишком медленными. Он не хотел драться с отцом. Он любил своего отца. Он боялся его. И от этого страха, смешанного с болью, его глаза наполнились слезами. — ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА!!!! — заорал Симба, и его голос перекрыл даже завывание ветра. Он отшвырнул Киона к выходу из пещеры, и львёнок кубарем покатился по земле. — Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! ТЫ МНЕ НЕ СЫН! ТЫ НИКТО! ТЫ ПРОСТО... ПРОСТО ГРЯЗЬ! Кион лежал у входа в пещеру и плакал. Не сдерживаясь, не пытаясь казаться храбрым. Он плакал навзрыд, как маленький ребёнок, потому что внутри него что-то сломалось. Не кость. Не лапа. Что-то более важное. Доверие к отцу. Любовь, которую он чувствовал. Вера в то, что отец всегда будет на его стороне. — Папа... — прошептал он, но его голос заглушил ветер. Симба стоял в центре пещеры, тяжело дыша. Его грива была растрёпана, а на груди — следы крови. Он смотрел на сына, лежащего у выхода, и его глаза горели. Но в них, глубоко внутри, под слоем гнева и ярости, промелькнуло что-то ещё. Боль. Раскаяние. Но он прогнал это чувство, как прогоняют муху. Он не мог позволить себе быть слабым. — Убирайся, — сказал он, и голос его был ледяным. — Убирайся из моих земель. Пока я не передумал. Пока я не сделал то, о чём потом пожалею. Фули, наконец, осмелилась выглянуть из угла. Её зелёные глаза были полны ужаса. Она смотрела на Симбу, на Киона, и внутри неё закипал гнев. Не на Киона. На Симбу. На того, кого она когда-то уважала. — Симба, — сказала она, и голос её дрожал, но в нём была сталь, — ты не имеешь права. Ты не понимаешь... — Замолчи, гепардиха! — рявкнул Симба, поворачиваясь к ней. Его клыки сверкнули в темноте. — Или я и тебя вышвырну вместе с этим отродьем! Ты забыла, кто здесь король? Фули закрыла рот. Она сжала зубы так сильно, что челюсти заболели, но не сказала ни слова. Потому что знала: Симба сейчас способен на всё. Кион медленно поднялся на дрожащие лапы. Его тело болело, голова кружилась, а из раны на лбу всё ещё текла кровь. Он посмотрел на отца — в последний раз, как ему казалось. В его оранжево-карих глазах была пустота. Ничего. Ни страха, ни злости, ни надежды. — Хорошо, — сказал он, и его голос был тихим, почти мёртвым. — Я уйду. Он повернулся и начал уходить. Он шёл в ночь, и его фигура становилась всё меньше и меньше, пока не растворилась в темноте саванны. Только звук его шагов — медленных, хромых — ещё долго доносился до Базы Львиной гвардии. Симба стоял у входа в пещеру и смотрел ему вслед. Его дыхание постепенно выравнивалось, и гнев уходил, оставляя после себя холодную пустоту. И в этой пустоте, как змея, выползала мысль: "Что я наделал?" Но было уже поздно. Слишком поздно. --- Нала стояла на скале и смотрела вдаль. Ветер развевал её кремово-жёлтую шерсть, и слёзы катились по её морде, но она не вытирала их. Она ждала. Ждала, что всё будет хорошо. Что Симба остынет. Что Кион вернётся. Что это был просто кошмар. Но когда из темноты появилась маленькая фигура с опущенной головой и кровью на лбу, её сердце разорвалось на части. — Кион! — закричала она и побежала к сыну. Она обняла его, прижала к себе, и почувствовала, как он дрожит всем телом. Он не плакал. Он не мог. Слёз больше не было. — Мама, — прошептал он, и голос его звучал как у мёртвого. — Папа сказал, что я опозорил семью. Папа сказал, что я никто. Он ударил меня. Он... — Тише, мой мальчик, — прошептала Нала, гладя его по гриве. — Тише. Я здесь. Я всегда буду здесь. Но Кион не услышал её. Он стоял, уткнувшись в её шерсть, и внутри него всё замерло. И в этом молчании он принял решение. Он уйдёт. Навсегда. А Чара стояла в тени скалы и смотрела. Её карие глаза были широко открыты, и телефон выпал из её рук. Она видела всё. Слышала всё. И внутри неё что-то оборвалось. Она сделала это. Она пришла к Симбе. Она показала фотографию. Это она разрушила эту семью. — Что я наделала? — прошептала она, и слёзы потекли по её щекам. — Что я наделала? Но ответа не было. Ветер унёс её слова в ночь, где на горизонте уже начинал разгораться рассвет — холодный, серый, безжалостный. И этот рассвет не принёс ничего, кроме новой боли. Ночь в лагере монстров была тихой и спокойной. Костер угасал, бросая последние красные блики на палатки и деревья. Кто-то уже спал, кто-то сидел у огня, наслаждаясь редким моментом покоя после всех бурных событий последних дней. Ветра почти не было, и только звёзды мерцали высоко над тайгой, равнодушные ко всему, что происходило внизу. Но этот покой должен был быть разрушен. Чара появилась со стороны саванны. Её шаги были тяжёлыми, не такими, как обычно — когда она прыгала, бегала или кралась с хитрой улыбкой. Она шла медленно, опустив голову, и её плечи вздрагивали. В руках она сжимала телефон — тот самый, который теперь стал символом её позора. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на персиковой коже, и она не вытирала их. Она не могла. Когда она вошла в круг света, отбрасываемого догорающим костром, все подняли головы. Ториэль сидела рядом с Азгором, держа в руках кружку с травяным чаем. Она первой заметила состояние дочери. Её глаза расширились, и она отставила кружку в сторону. — Чара? — сказала Ториэль, и голос её дрогнул. — Дочь... Что-то случилось? Ты вся в слезах... Что произошло? Чара остановилась в центре лагеря. Она подняла голову и посмотрела на мать. Её карие глаза были красными от слёз, и в них застыла такая боль, что у Азгора сжалось сердце. Король монстров поднялся на ноги и подошёл ближе. — Д-да... — выдавила Чара, и голос её сорвался. Она заикалась, что случалось с ней крайне редко. — Я... я сделала... нечто ужасное... Андайн, сидевшая на пеньке недалеко от костра, подняла голову. Её синяя чешуя тускло блестела в свете углей, а жёлтый глаз — единственный, второй скрывала чёрная повязка — смотрел на Чару с настороженностью. Она не любила драмы. И не любила, когда кто-то плакал. Но что-то в голосе Чары заставило её насторожиться. — Не томи, — сказала Андайн, и в голосе её прозвучала сталь. — Говори прямо. Что ты натворила? Кого ты убила? Кого ты ограбила? Кому ты насолила на этот раз? Чара сглотнула. Её горло пересохло, и слова давались ей с трудом. Она смотрела на мать, на отца, на Андайн, на Ондина, который стоял рядом с Альфис, на Санса, который приоткрыл один глаз, и на Папируса, который замер с ложкой в руке. — Я... я пошла к Симбе, — начала она, и голос её дрожал, как осиновый лист на ветру. — Я сказала ему... я сказала ему, что его сын... что Кион... что он целовался с Бунгой. Тишина. Абсолютная тишина, которая была громче любого крика. Даже дрова в костре перестали трещать, как будто природа затаила дыхание. — И... — продолжала Чара, и слёзы текли по её лицу сильнее. — И я показала ему фотографию. Ту, которую я сделала сегодня утром. Когда Рэй заставил их поцеловаться. Я подумала... я подумала, что это будет смешно... что это будет просто шутка... Она замолчала. Потому что слова застряли у неё в горле. Потому что она не могла произнести то, что произошло дальше. — И что было дальше? — спросила Андайн, и её голос стал тихим и опасным. — Что сделал Симба? Чара опустила голову. Её плечи начали трястись от рыданий. — Он... он пришёл в ярость, — прошептала она. — Он побежал к Базе Львиной гвардии. Он кричал... он бил Киона... он ударил его так сильно, что у того пошла кровь... и он выгнал его. Он сказал... он сказал, что Кион ему больше не сын. Что он позор для семьи. Что он никто. — Что?! Этот крик вырвался из груди Ториэль. Она вскочила на ноги, и её фиолетовое платье взметнулось вокруг неё, как крылья испуганной птицы. Её глаза — добрые, всегда улыбающиеся глаза — теперь были широко открыты от ужаса. Она схватилась за сердце, и её дыхание стало прерывистым. — Чара, как ты могла?! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Как ты могла сделать это?! Ты же знаешь, что Кион — он просто ребёнок! Он не хотел этого! Он не выбирал! Ты разрушила его жизнь! Ты разрушила семью! Чара сделала шаг назад, поднимая руки в защитном жесте. — Я не хотела! — закричала она, и её голос был полон отчаяния. — Я думала, это будет смешно! Я думала, что они просто посмеются! Я не знала, что Симба так отреагирует! Я не знала, что он ударит его! — ТЫ ДУРА! — взорвалась Андайн. Она вскочила с пенька, и её голос прозвучал как раскат грома. — ТЫ ДУРА! ТЫ ВЫРОДОК! ТЫ СУКА! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?! Она начала орать матом. Жёстко. Громко. Так, что все звери в радиусе километра проснулись от её крика. Её синяя чешуя начала светиться бледно-голубым светом — магия вырывалась наружу, неконтролируемая, опасная. Её жёлтый глаз горел огнём, и клыки были оскалены в яростном оскале. — ТЫ УНИЧТОЖИЛА РЕБЁНКА! — орала Андайн, размахивая руками. — ТЫ РАЗРУШИЛА ЕГО ЖИЗНЬ ИЗ-ЗА КАКОЙ-ТО ГЛУПОЙ ШУТКИ! ТЫ ДУМАЕШЬ, ЭТО СМЕШНО?! ДУМАЕШЬ, ЭТО ИГРА?! КИОН ТЕПЕРЬ ИЗГОЙ! ОН ПОТЕРЯЛ ВСЁ! ВСЁ! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Чара плакала навзрыд. Она стояла, закрыв лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы. Она не могла смотреть на Андайн. Не могла смотреть на мать. Не могла смотреть ни на кого. Потому что всё, что говорила Андайн, было правдой. — Я не хотела... — всхлипывала Чара. — Я не хотела... — МОЛЧАТЬ! — заревела Андайн, подходя к ней так близко, что её синее лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Чары. — ТЫ СДЕЛАЛА ЭТО! ТЫ! НЕ КТО-ТО ДРУГОЙ! ТЫ! И ТЫ БУДЕШЬ НЕСТИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ПОШЛА К НЕМУ! СЕЙЧАС ЖЕ! И ИЗВИНИЛАСЬ! И ПРОСИЛА ПРОЩЕНИЯ, ПОКА ОН ЕЩЁ НЕ УШЁЛ НАВСЕГДА! — Андайн, пожалуйста... — попытался вмешаться Ондин, но его голос утонул в шуме. Ториэль тем временем сделала шаг назад. Её лицо побледнело, и она схватилась за грудь, где сердце билось с такой силой, что казалось, сейчас выскочит из груди. Её глаза закатились, и она начала медленно оседать на землю. — Ториэль! — закричал Азгор, бросаясь к ней. — Ториэль, нет! Он подхватил её, когда она уже почти коснулась земли. Королева монстров потеряла сознание. Её дыхание стало поверхностным, и на лице застыла маска боли. Азгор прижал её к себе, и в его глазах сверкнул настоящий ужас. Не тот ужас, который он испытывал во время битв с людьми. Другой — ужас от того, что он может потерять жену. — Позовите Альфис! — закричал он. — Быстро! Она нужна ей! Сейчас же! Папирус, который всё это время стоял с открытым ртом, наконец очнулся. Он бросился к палатке Альфис и начал трясти её за плечо. — АЛЬФИС! АЛЬФИС, ПРОСЫПАЙСЯ! ТОРИЭЛЬ ПЛОХО! СРОЧНО! Альфис выскочила из палатки, на ходу натягивая халат. Её жёлтая кожа с лёгким оранжевым отливом блестела в свете костра, и она сразу же подбежала к Ториэль, опускаясь на колени рядом с ней. Она проверила пульс, открыла веко королевы и посмотрела на зрачок. — Её сердце не выдержало стресса, — сказала Альфис, и голос её был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение. — Нужно дать ей покой. Нужно, чтобы она пришла в себя. Отнесите её в палатку. И дайте ей воды. Азгор подхватил жену на руки и понёс в палатку. Все остальные замерли, глядя ему вслед. Только Андайн стояла, тяжело дыша, и смотрела на Чару, которая лежала на земле, рыдая и вытирая слёзы. — Ты видишь, что ты наделала? — сказала Андайн, и голос её больше не был громким. Он был тихим и ледяным. — Ты чуть не убила свою мать. Ты разрушила жизнь мальчика. Ты разбила две семьи. Из-за шутки. Из-за фотографии. Чара подняла на неё заплаканное лицо. В её карих глазах застыла такая боль, что даже Андайн отвела взгляд. — Я не хотела... — прошептала Чара. — Я не хотела... — Мне плевать, что ты хотела, — сказала Андайн, и она повернулась, уходя прочь. — Ты сделала это. И теперь ты живёшь с этим. Она ушла в темноту, оставляя Чару на земле, одну, среди костра, который начал угасать, и среди звёзд, которые смотрели на неё с неба, холодные и безразличные. А где-то в ночи, в далёкой саванне, Кион брёл по сухой траве, и его тень тянулась за ним, как призрак. Он шёл в никуда. Он не знал, куда идёт. Ему было всё равно. Потому что внутри него больше ничего не осталось. Ночь в саванне была тягучей, как патока. Воздух, казалось, застыл, насыщенный запахами сухой травы, нагретой за день земли и далёкой воды. Где-то вдалеке ухал филин, и его крик разносился над равниной, смешиваясь с шелестом ветра в колючих кустах акации. Звёзды висели низко, огромные и яркие, будто кто-то разбросал по чёрному бархату горсти бриллиантов. Луна пряталась за рваными облаками, и её серебристый свет пробивался сквозь них редкими лучами, выхватывая из темноты то одинокое дерево, то торчащий из земли камень. Кион шёл по этой ночной саванне уже несколько часов. Его лапы, стёртые до крови, оставляли на сухой потрескавшейся земле тёмные следы — капли алой влаги, которые тут же впитывались в пыль, исчезая, словно их никогда и не было. Он не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал. Внутри него образовалась пустота — зияющая, чёрная, как та бездна, к которой он сейчас приближался. Мысли в его голове путались, обрывки воспоминаний всплывали и тонули, как утопающие в мутной воде. Он слышал голоса. Голос отца, который кричал, что он позор. Голос матери, которая плакала. Голос Фули, которая вжималась в стену пещеры. Голос Рэя, который смеялся. Голос Чары, которая шептала: "Я хочу посмотреть, что будет". Все эти голоса звучали в его голове одновременно, создавая какофонию, от которой хотелось бежать. Но бежать было некуда. Он вышел на край скалы. Это была та самая скала, на которой он когда-то стоял с гордо поднятой головой, когда Азриэль говорил им о войне. Тогда он чувствовал себя сильным, уверенным, готовым защищать своих друзей и свою семью. Теперь он стоял здесь один, и всё, что он когда-то знал, рухнуло в одночасье. Скала нависала над пропастью, внизу которой, далеко внизу, текла река — узкая, чёрная, с белыми барашками пены там, где вода билась о камни. Ветер дул снизу, поднимаясь по склону, и его холодные порывы трепали шерсть Киона, обдувая рану на лбу, из которой всё ещё сочилась кровь. Он не вытирал её. Ему было всё равно. Кион опустился на колени. Его ноги подкосились, и он упал на сухую, колючую землю, которая царапала его шерсть. Он смотрел вниз, на эту чёрную воду, и ему казалось, что она зовёт его. Что она обещает покой. Тишину. Отсутствие боли. — В чём смысл жизни? — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, сорванно, как у человека, который долго кричал. — Зачем я родился? Чтобы быть изгоем? Чтобы отец ударил меня и сказал, что я ему больше не сын? Чтобы узнать, что я... что я позор для всей семьи? Он сжал лапы в кулаки, и его когти впились в подушечки, оставляя глубокие царапины. Боль была резкой, краткой, но она не помогла заглушить ту боль, которая была внутри. Ту боль, которая разрывала его грудь на части. — Это подстава... — сказал он громче, и голос его сорвался на крик, эхом разнёсшийся по скалам. — Всё это подстава! Я не хотел! Я не выбирал! Меня заставили! Заставили унизиться, заставили целовать Бунгу, заставили чувствовать себя грязным! А вы... вы все смотрели и смеялись! Он разревелся. Снова. Слёзы хлынули из его оранжево-карих глаз, смешиваясь с кровью, и он не вытирал их. Он позволил себе плакать — громко, навзрыд, как маленький ребёнок, которым он и был. Он был всего лишь восьмилетним львёнком, который должен был играть, учиться, расти, а не страдать от боли, которую ему причинили те, кому он доверял. — Ненавижу тебя, Рэй! — закричал он, и голос его дрожал от ярости и отчаяния. — Ты разрушил мою жизнь! Ты заставил меня сделать то, чего я не хотел! Ты смеялся надо мной! Ты смотрел, как я страдаю, и тебе было весело! Он замолчал на мгновение, чтобы перевести дыхание, и его слёзы продолжали течь по морде, капая на камни. — И ты, Чара! — выкрикнул он, поворачиваясь к пустоте, будто она могла его слышать. — Ты снимала это! Ты хотела использовать меня! Ты хотела посмеяться! И ты пошла к моему отцу и показала ему это! Ты знала, что он сделает! Ты знала! Он упал на землю, закрывая морду лапами. Его плечи вздрагивали от рыданий, и он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Он хотел выплакать всё, что накопилось внутри. — Ненавижу эту жизнь... — прошептал он, и в голосе его больше не было крика. Была только мёртвая, ледяная тишина. — Я не хочу так жить. Я не хочу просыпаться и чувствовать эту боль. Я не хочу видеть отца, который смотрит на меня с ненавистью. Я не хочу, чтобы мать плакала из-за меня. Я не хочу, чтобы мои друзья боялись за меня. Я просто... я просто хочу, чтобы всё закончилось. Он медленно поднялся на лапы. Его колени дрожали, но он заставил себя встать. Он подошёл к самому краю скалы. Ветер дул сильнее, обдувая его морду, и он глубоко вдохнул этот воздух — сухой, тёплый, пахнущий пылью и далёкой водой. Он посмотрел вниз на чёрную реку, которая текла внизу, и ему показалось, что она улыбается ему. Что она обещает ему покой. — Будет лучше, если я покончу жизнь самоубийством, — сказал он, и его голос был ровным, почти спокойным. — Тогда никому не будет больно. Отец будет рад, что избавился от позора. Мама перестанет плакать. Гвардия найдёт нового лидера. Я просто исчезну, и все будут счастливы. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Его сердце билось ровно, спокойно, будто оно тоже знало, что это конец. Он представил, как падает вниз, как ветер свистит в ушах, как вода смывает его боль, его страхи, его слёзы. Как он становится свободным. — Прощайте, — прошептал он, и его голос был тихим, почти неслышным. — Прощай, мама. Прощай, папа. Прощайте, Фули, Бунга, Бешти, Оно. Я вас любил. Всех. Простите меня, что я не смог быть сильным. Он сделал шаг вперёд. Его передняя лапа уже оторвалась от земли, и его тело наклонилось вперёд, в бездну, когда внезапно кто-то схватил его за загривок с такой силой, что он отлетел назад и упал на спину, больно ударившись о камни. Воздух вырвался из его лёгких с хриплым стоном, и он на мгновение потерял ориентацию в пространстве. — СТОЙ, ДУРАК!!! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!!! Голос был резким, хриплым, но в нём слышалась паника. Настоящий, животный страх. Кион открыл глаза и увидел над собой Андайн. Она стояла над ним, тяжело дыша, и её единственный жёлтый глаз горел огнём. Её синяя чешуя блестела в свете звёзд, а красные волосы развевались на ветру. Она была в ярости. Но в этой ярости была не злость — страх. Настоящий, животный страх, от которого у неё тряслись руки. — Ты что, совсем с ума сошёл?! — заорала она, тряся его за плечи с такой силой, что его голова мотнулась из стороны в сторону. — Ты хочешь умереть?! Хочешь, чтобы твоя мать нашла твоё тело внизу?! Хочешь, чтобы она умерла от горя?! Чтобы я нашла тебя разбитым о камни?! Ты думаешь, это решит проблемы?! Она продолжала трясти его, и её голос срывался на крик, в котором слышались слёзы. Андайн плакала. Капитан Королевской стражи, которая видела сотни боёв и смертей, которая убивала и не моргнула глазом, сейчас плакала, глядя на восьмилетнего львёнка, который чуть не прыгнул в пропасть. Кион смотрел на неё, и его глаза были пустыми. В них не было страха, не было боли. Была только пустота. — Зачем тебе это? — прошептал он, и голос его был тихим, безжизненным. — Меня никто не любит. Я никому не нужен. Отец выгнал меня. Он сказал, что я позор. Он ударил меня. Он сказал, что я никто. Зачем мне жить? Андайн отпустила его плечи и села рядом с ним на землю. Её дыхание постепенно выравнивалось, и она смотрела на звёзды, не глядя на него. Её рука, всё ещё дрожащая, легла на его голову, и она погладила его по гриве — туда, где была рана. — Слушай сюда, щенок, — сказала она, и голос её стал тише, но твёрже, как у матери, которая успокаивает своего ребёнка. — Ты не никто. Ты — сын короля, будущий правитель Земель Прайда. Ты — лидер Львиной гвардии. Ты — друг, брат, защитник. Ты несешь ответственность за тех, кто верит в тебя. И ты не имеешь права сдаваться. Никогда. Она помолчала, собираясь с мыслями, и её рука продолжала гладить его по голове. — Я знаю, что такое боль, — сказала она, и голос её стал глубже, словно она вспоминала что-то давно забытое. — Я знаю, каково это — когда тебя предают. Когда те, кого ты любишь, смотрят на тебя как на врага. Когда ты чувствуешь, что не нужен никому. Я прошла через это. И знаешь, что помогло мне? Кион поднял на неё глаза. В них мелькнула слабая искра любопытства. — Что? — прошептал он. — Я поняла, что есть люди, которым я нужна, — сказала Андайн, и в её голосе появилась твёрдость. — Есть те, кто верит в меня. Есть те, кто не даст мне упасть. И я нужна им. Как ты нужен своим друзьям. Как ты нужен своей матери. Как ты нужен мне. Кион отвернулся. Слёзы снова потекли по его морде. — Но отец... — начал он. — Твой отец — дурак, — перебила его Андайн, и в голосе её прозвучала сталь. — Он был дураком, когда был молодым, он остался дураком, когда стал королём. Он не понимает, что такое любовь. Он не понимает, что такое прощение. Но это не значит, что ты должен страдать из-за его глупости. Она повернулась к нему и взяла его морду в свои руки, заставляя смотреть ей в глаза. — Пошли к нам в лагерь, — сказала она, и голос её был мягким, но настойчивым. — Мы разберёмся. Я не позволю тебе умереть. И никто не позволит. Ты понял? Кион смотрел на неё, и в его глазах постепенно появлялась искра жизни. Слабая, но живая. — Да, — прошептал он. — Я понял. Андайн поднялась на лапы и протянула ему свою ладонь. Он взял её, и она помогла ему встать. Они пошли вместе — через саванну, под звёздами, к лагерю монстров. Кион шёл медленно, хромал, но он шёл. И это уже было победой. --- Лагерь монстров встретил их тишиной. Костер почти погас, но угли ещё тлели, отбрасывая красные тени. Андайн усадила Киона на пенёк и села напротив него, сложив лапы на груди. — Теперь рассказывай, — сказала она, и в голосе её не было злости — только требование. — Всё. С самого начала. Как всё было. Кион вздохнул. Он начал рассказывать. Сначала медленно, заикаясь, но потом слова потекли свободнее. Он рассказал, как Рэй пришёл к Базе Львиной гвардии. Как он потребовал, чтобы они извинились. Как он заставил Киона поцеловать Бунгу. Как Чара снимала это на телефон. Как она пошла к Симбе и показала фотографии. Как Симба прибежал в ярости. Как он ударил его. Как он выгнал его. Как он сказал, что Кион ему больше не сын. Он рассказывал долго, подробно, не пропуская ни одной детали. И когда он закончил, его голос снова дрогнул от слёз. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я не могу вернуться домой. Я не могу смотреть на отца. Я не хочу, чтобы мама плакала. Я просто... я просто хочу, чтобы всё закончилось. Андайн слушала молча. Её жёлтый глаз не отрывался от Киона, и она не перебивала его. Когда он закончил, она медленно выдохнула и поднялась на ноги. — Рэй, — сказала она, и в голосе её прозвучала угроза. — Маленький хитрый ублюдок. Он всё это затеял, да? Она подошла к палатке, где спали дети, и заглянула внутрь. Там было пусто. Тогда она повернулась и громко крикнула: — РЭЙ! ИДИ СЮДА! СЕЙЧАС ЖЕ! Через несколько секунд из темноты появился маленький львёнок. Он шёл не спеша, и его янтарные глаза смотрели на Андайн с настороженностью, но в них было что-то похожее на вызов. Он скрестил лапы на груди и остановился в нескольких шагах от неё. — Ты звала? — спросил он, и голос его звучал спокойно, почти скучающе. Андайн подошла к нему и нависла над ним, как скала. Её тень закрыла его, и он почувствовал, как воздух вокруг него стал тяжелее. — Зачем ты заставил их поцеловаться? — спросила она, и голос её был ледяным. — Ты знаешь, что ты наделал? Ты знаешь, что из-за тебя Киона избили и выгнали из дома? Рэй пожал плечами. Его голос был спокойным, почти равнодушным. — Я просто хотел отомстить им, — сказал он, и в его янтарных глазах мелькнула искра жестокости. — Они пытались уничтожить королевскую стражу. Они объявили нам войну. Они были готовы убивать меня, моих друзей, мою семью. Я хотел, чтобы они почувствовали то же самое — унижение, боль, страх. И я сделал это. Андайн смотрела на него, и в её глазах мелькнула смесь злости и уважения. Она не ожидала такой откровенности от семилетнего львёнка. Её голос смягчился, но в нём всё ещё чувствовалась сталь. — Ты понимаешь, что это неправильно? — спросила она. — Что ты причинил боль не тем, кто хотел убить тебя, а тому, кто был просто пешкой в чужой игре? Рэй опустил голову. Его голос дрогнул, и в нём появились нотки раскаяния. — Я знаю, — сказал он, и его янтарные глаза на мгновение стали влажными. — Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко. Я хотел, чтобы они просто извинились. А не... не чтобы Киона избил его собственный отец. Я не думал, что Симба так отреагирует. Я думал, он просто поругает его, поставит в угол... Он замолчал, и его голос дрогнул. — Я пойду признаюсь Симбе, — сказал он, поднимая голову и глядя прямо в глаза Андайн. — Я расскажу ему правду. Всю правду. Андайн кивнула. В её жёлтом глазу мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Хорошо, — сказала она. — Иди. И будь готов к тому, что он будет зол. Очень зол. Рэй кивнул и повернулся. Кион, сидящий на пеньке, поднялся и пошёл за ним. Они вместе отправились в ночную саванну, к Скале Прайда. --- Они нашли Симбу, когда солнце только начинало вставать. Король сидел у входа в пещеру, и его голова была опущена. Он выглядел старым. Разбитым. Уставшим. Его грива, когда-то пышная и гордая, теперь казалась тусклой и спутанной. Его оранжевые глаза были красными от недосыпа, и в них читалась такая боль, что у Рэя сжалось сердце. — Симба, — сказал Рэй, подходя к нему. Симба поднял голову. Его глаза встретились с глазами Рэя, и на мгновение в них сверкнула искра гнева. Но она тут же погасла, уступив место усталости. — Что ты хочешь? — спросил Симба, и голос его был хриплым, как у человека, который долго плакал. — Я пришёл рассказать правду, — сказал Рэй, и голос его дрожал. — О том, что произошло. Он начал рассказывать. Он рассказал всё — как он пришёл к Львиной гвардии, как заставил Киона поцеловать Бунгу, как Чара снимала это, как она показала фотографии Симбе. Он не умалчивал ни одной детали. Он говорил честно, прямо, без оправданий. Симба слушал. Его лицо менялось — от усталости к удивлению, от удивления к ярости, от ярости к отчаянию. Его лапы сжимались и разжимались, и в груди его клокотал гнев, который он с трудом сдерживал. Когда Рэй закончил, король долго молчал. — Иди, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Не делай так больше, пожалуйста. Ты — ребёнок. Ты не понимаешь, что такое ответственность. Но ты должен научиться. Он положил свою лапу на голову Рэя — тяжелую, большую, с острыми когтями. Рэй вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Он чувствовал вес этой лапы, и внутри него что-то дрогнуло. — Я больше не буду, — сказал Рэй, и голос его был искренним. — Я обещаю. Симба вздохнул и убрал лапу. Он лёг на землю, и его тело, тяжёлое и уставшее, вытянулось во весь рост. — Я отдохну, — сказал он, закрывая глаза. — Мы поговорим позже. Рэй кивнул. В его янтарных глазах мелькнула благодарность. Он повернулся и посмотрел на Киона, который стоял в стороне, опустив голову. — Прости меня, — сказал Рэй, и голос его дрожал от слёз. — Я не хотел, чтобы всё так получилось. Я был зол. Я был глуп. Но я прошу тебя простить меня. Кион поднял голову и посмотрел на Рэя. В его оранжево-карих глазах была пустота, но в ней мелькнула искра — слабая, но живая. — Я... я прощаю тебя, — сказал он, и голос его был тихим. Рэй развернулся и побежал обратно в лагерь монстров. Его маленькая фигура исчезла в утреннем тумане, оставляя после себя только тишину и запах сухой травы. А Симба остался лежать на земле, глядя в небо. В его груди всё ещё кипела боль, но теперь к ней примешивалась вина. Он ударил своего сына. Он выгнал его. Он сказал ему такие слова, которые нельзя взять обратно. И теперь он должен был найти способ всё исправить. — Кион, — сказал он, не открывая глаз, — подойди. Кион медленно подошёл к отцу. Он стоял рядом, опустив голову, и боялся поднять глаза. — Я... я прошу тебя простить меня, — сказал Симба, и голос его дрожал. — Я был неправ. Я не должен был... я не должен был говорить тебе те слова. Я не должен был бить тебя. Я был глупцом. Я был хуже Шрама, когда позволил гневу затуманить мой разум. Кион поднял голову. В его глазах стояли слёзы. — Папа... — прошептал он. — Я не прошу тебя сразу простить меня, — сказал Симба, и в его голосе слышалась боль. — Я знаю, что заслужил твою ненависть. Но я прошу тебя дать мне шанс. Шанс стать лучше. Шанс исправить свою ошибку. Я люблю тебя, Кион. Ты мой сын. И ты никогда не был позором. Никогда. Кион упал на колени и обнял отца. Его плечи вздрагивали от рыданий, и он прижимался к Симбе так сильно, как только мог. — Я люблю тебя, папа, — прошептал он. — Я всегда любил тебя. Симба обнял его в ответ, и они лежали так, на утреннем рассвете, среди сухой травы и камней. Вдалеке уже начинало светлеть небо, и звёзды медленно гасли. Саванна просыпалась, и птицы запевали свои утренние песни. И в этом утре, полном света и тепла, впервые за долгое время появилась надежда.