Монстры в Русской Тайге

Тасман очнулся после операции в доме у монстров. Сознание возвращалось медленно, как расплавленный воск, который никак не мог застыть. Сначала была только темнота — густая, вязкая, без единого проблеска, без звука, без запаха. Потом появилась боль — тупая, пульсирующая, она разлилась по всему телу, от кончиков ушей до кончиков когтей, и Тасман застонал, даже не открывая глаз. Потом появились звуки — тиканье часов, шум ветра за окном, чьё-то дыхание. Чужое. Рядом. Он открыл глаза. Потолок был белым, с деревянными балками, и на одной из балок висела паутина, в которой запуталась крошечная, уже высохшая муха. Комната была чужой — не его, не тасманийской, не саванной. Стены были выкрашены в бледно-жёлтый цвет, на подоконнике стоял горшок с геранью, а на стене висела фотография — Азгор и Ториэль в день их свадьбы. Тасман не знал, чей это дом, но догадывался. Монстры. Он у монстров. Он лежал на спине, и его тело было тяжёлым, чужим, непослушным. Живот был перевязан бинтами — белыми, чистыми, без единого пятнышка, — и под ними чувствовалась тупая, ноющая боль. Тасман осторожно провёл лапой по животу, и его пальцы — короткие, с толстыми подушечками — нащупали плотную ткань бинтов. Он вспомнил. Школа. Симба. Его когти, вонзившиеся в живот. Кровь. Кишки. Боль. А потом — темнота. — Ах... Тупой Симба... — прорычал Тасман, и его голос был хриплым, низким, с той металлической ноткой, которая появлялась у него, когда он злился. — Я никогда не прощу ему это. Он сжал кулаки, и его когти — короткие, обрезанные — впились в ладони, но боли не было. Бинты были толстыми, и они защищали его ладони от его же когтей. Он ударил кулаком по кровати, и матрас жалобно скрипнул, но это не принесло облегчения. — Да хватит ныть! — сказал голос из угла комнаты. Тасман вздрогнул. Его карие глаза расширились, и он резко повернул голову, забыв о боли в животе. В углу комнаты, на старом, потрёпанном стуле, сидела львица. Её шерсть была песочной, почти бежевой, с лёгким оранжевым отливом на спине, и она блестела в свете лампы, как старая бронза. На её правом глазу была чёрная повязка, и под ней угадывалась пустота. Её левый глаз — жёлтый, с чёрным горизонтальным зрачком — смотрел на Тасмана с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появляется у тех, кто привык командовать. Её лапы были перевязаны бинтами, и на них были видны следы от когтей, которые были обрезаны до нервных окончаний. Её дёсны были зашиты, и её клыки — искусственные — блестели в свете лампы, как металл. — Ты кто? — спросил Тасман, и его голос дрожал. Он попытался приподняться, но его тело не слушалось. Его лапы дрожали, и он упал обратно на подушку, и его голова ударилась о подушку, и из его рта вырвался стон. — Я Зира, — ответила львица, и её голос был недовольным, почти злобным. Она не двинулась с места. Она сидела на стуле, и её единственный глаз смотрел на Тасмана с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто слабее её. — Из-за чего ты здесь? — спросил Тасман, и в его голосе появилось любопытство. Он аккуратно встал. Его лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и он опирался на спинку кровати, чтобы не упасть. Он чувствовал, как боль пульсирует в его животе, и он застонал, но не упал. Он стоял, и его карие глаза смотрели на Зиру с любопытством и страхом. — Да какая тебе, блять, разница? — ответила Зира, и её голос был грубым, почти презрительным. Она отвернулась и посмотрела в окно, на снег, который падал за стеклом. Её единственный глаз был пустым, и она смотрела на что-то, чего Тасман не мог видеть. — Да так... — сказал Тасман, и его голос был смущённым. Он не знал, что сказать. Он не знал, кто эта львица, почему она здесь, почему она ранена. Он хотел спросить, но боялся. Он боялся её. Её холодного взгляда. Её грубого голоса. Её изуродованного лица. Зира недовольно вздохнула. Её вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. Она отвернулась от окна и посмотрела на Тасмана. Её единственный глаз был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не сочувствие, а скорее та странная, почти материнская усталость, которая появляется у людей, когда они видят тех, кто страдает, и не могут помочь. — Меня избила Андайн, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. — Она вырвала мне когти. Вырвала клыки. Вырвала глаз. А потом притащила сюда, и Альфис зашила меня. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Я здесь уже несколько дней, — продолжила Зира, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Альфис сказала, что я должна остаться, пока не поправлюсь. А потом я уеду. — Куда? — спросил Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказала Зира, и она покачала головой. — Наверное, в саванну. Или куда-нибудь ещё. Лишь бы подальше отсюда. О她 замолчала, и в этой паузе слышно было, как Тасман сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Меня тоже избил Симба, — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Он вспорол мне живот. Кишки выпали. Я чуть не умер. — Знаю, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. — Альфис рассказывала. Они замолчали. Тасман стоял, опираясь на спинку кровати, и его карие глаза смотрели на Зиру. Она смотрела на него. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то — не понимание, не сочувствие, а скорее то странное, почти болезненное осознание, что они оба здесь, оба раненые, оба одинокие. И оба ненавидят тех, кто их ранил. — Ты злишься на него? — спросила Зира, и её голос был тихим, почти шёпотом. — На кого? — спросил Тасман. — На Симбу. Тасман задумался. Его карие глаза смотрели в пол, на деревянные половицы, на ковёр, на пылинки, которые танцевали в воздухе. Он думал о Симбе. О его золотистой шерсти. О его оранжевых глазах. О его крике. О его лапах, которые вонзились в его живот. О крови. О кишках. О боли. — Да, — сказал Тасман, и его голос был злым. — Очень злюсь. — Я тоже злюсь, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. — На Андайн. На Ондина. На всех них. Они замолчали. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. — Ты голоден? — спросила Зира, и её голос был ровным, спокойным. — Да, — сказал Тасман, и он кивнул. — Пойдём, — сказала Зира, и она встала. Она подошла к двери и открыла её. В коридоре было темно, и только в конце горела лампа, отбрасывая жёлтый, дрожащий свет. Тасман пошёл за ней. Его шаги были медленными, неуверенными, и он опирался на стену, чтобы не упасть. Зира шла впереди, и её единственный глаз смотрел вперёд. Они вышли в коридор, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Они пошли на кухню, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенах, как призраки прошлого. На кухне горел свет. Ториэль стояла у плиты, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой. Она повернулась, когда они вошли, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на них с той мягкой, почти материнской заботой, которая появлялась у неё, когда она видела раненых. — Садитесь, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. — Я сейчас налью суп. Зира села за стол, и её единственный глаз смотрел на Ториэль с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто слабее её. Тасман сел рядом, и его карие глаза смотрели на суп, который Ториэль поставила перед ним. — Ешьте, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. Зира взяла ложку и начала есть. Тасман тоже взял ложку и начал есть. Суп был горячим, и он обжигал губы, но Тасман не обращал на это внимания. Он был голоден. Он ел, и его желудок наполнялся теплом. — Ты знаешь, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным, — я думала, что монстры — это чудовища. Но они не чудовища. Они просто другие. — Да, — сказал Тасман, и он кивнул. — Другие. Они ели молча, и за окном падал снег, и тайга шумела, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И ненависти. И боли. И надежды. И всего того, что делает жизнь жизнью. Так.. Идите есть! — сказала Андайн, входя в гостиную. Её голос был громким, резким, и он разнёсся по комнате, как удар хлыста. Она стояла в дверях, уперев руки в бока, и её красные волосы были собраны в высокий хвост, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден. На ней была её чёрная майка-алкоголичка и синие джинсы, босиком, и её доспехи были сняты и аккуратно сложены в углу. Она не улыбалась. Она вообще редко улыбалась. Но сейчас, в этот момент, её лицо было особенно суровым, почти злым. Зира и Тасман, сидевшие за столом, подняли головы. Зира не торопилась. Она доела суп, облизала ложку и только потом встала. Тасман встал следом, и его лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и он опирался на спинку стула, чтобы не упасть. Они вышли в коридор, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. В столовой уже сидели все монстры. Азгор сидел во главе стола, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы. Его красные глаза с длинными ресницами смотрели на Тасмана и Зиру с той спокойной, почти отеческой мудростью, которая появлялась у него, когда он видел тех, кто нуждался в защите. Ториэль стояла у плиты, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Тасмана с той мягкой, почти материнской заботой, которая появлялась у неё, когда она видела раненых. Ондин сидел рядом с Андайн, и его красные волосы были короткими, только что подстриженными, и они топорщились в разные стороны, как у ёжика. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками смотрели на Тасмана с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у него, когда он видел тех, кто слабее его. Санс сидел в конце стола, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты, и он смотрел на Тасмана с тем ленивым, сонным выражением, которое появлялось у него, когда ему было всё равно. Папирус сидел рядом, и его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке, и он что-то громко рассказывал, размахивая руками. Альфис сидела напротив, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Тасмана с той странной, почти научной сосредоточенностью, которая появлялась у неё, когда она видела своих пациентов. Тасман аккуратно сел за стол. Его лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и он опирался на спинку стула, чтобы не упасть. Боль в животе пульсировала, и он застонал, но сел. Рядом с ним сидели Рэй, Симба и Нала. Рэй смотрел на Тасмана с любопытством и страхом. Симба смотрел на него с ненавистью. Нала смотрела с тревогой. Андайн вздохнула. Её вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. Она села на стул, и её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на деревянный пол. Она скрестила руки на груди и посмотрела на Тасмана. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, и в его глубине не было ничего, кроме усталости. — Ну, Тасман... сейчас я буду с тобой разговаривать, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ты сам понимаешь, о чём. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. — Я закончила, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Тасман прорычал себе под нос. Его рычание было низким, глухим, и он сжал кулаки, и его когти — короткие, обрезанные — впились в ладони. — Догадываюсь, — сказал Тасман, и его голос был злым. Он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Его карие глаза смотрели на Андайн с вызовом. — Ты зачем грубишь Симбе и Нале? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Что они тебе сделали? — Да они неудачники! — сказал Тасман, и его голос был громким, почти криком. — Закрой рот!!! — крикнул Симба, и его голос был громким, почти истеричным. Он вскочил со стула, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на пол, и он смотрел на Тасмана с ненавистью. — Он сын короля Муфасы и будущий король Земель Прайда! — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ты должен относиться к нему с уважением. Зира зевнула. Её зевок был громким, демонстративным, и она не прикрыла рот лапой. Её единственный глаз смотрел на Андайн с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто слабее её. Она делала вид, что слушает, но её мысли были далеко — там, где она мстила Андайн, где она убивала Ондина, где она завоёвывала мир. — Да-да... — сказала Зира, и её голос был насмешливым, почти презрительным. — Да поняли... Рэй сидел рядом с Зирой. Он был маленьким, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в свете лампы. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Зиру с любопытством и страхом. Он не знал, кто она, почему она здесь, почему она такая злая. Он хотел спросить, но боялся. Зира толкнула его. Не сильно, но достаточно, чтобы он слетел со стула. Рэй вскрикнул, и его тело — маленькое, лёгкое — упало на пол, и его голова ударилась о деревянные половицы, и он зажмурился, и из его глаз потекли слёзы. — Ааай! — крикнул Рэй, и его голос был испуганным, почти истеричным. — ПРЕКРАТИ!! — рявкнул Ондин, и его голос был громким, почти рычащим. Он вскочил со стула, и его стул отодвинулся назад, и ножки заскрежетали по полу. Его красные волосы развевались, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками горели гневом. Он смотрел на Зиру, и его кулаки были сжаты, и его когти впивались в ладони. — Не смей трогать детей! — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, что, казалось, стены содрогнулись. Зира посмотрела на него. Её единственный глаз был холоден, и она улыбнулась — той улыбкой, которая появляется у людей, когда они знают, что их не тронут. — Извините, — сказала Зира, и её голос был насмешливым, почти презрительным. — Нечаянно. Она помогла Рэю встать. Её лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — были грубыми, но она старалась быть аккуратной. Рэй сел на стул, и его лапы дрожали, и он смотрел на Зиру с ужасом. — Ты, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Сядь на место. Зира села. Её единственный глаз смотрел на Андайн с вызовом. — Я не закончила, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Ты, Тасман. Я хочу, чтобы ты извинился перед Симбой и Налой. — За что? — спросил Тасман, и его голос был злым. — За то, что ты их обижал, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. Тасман задумался. Его карие глаза смотрели в стол, на тарелку, на суп, который остывал. Он думал о Симбе. О его золотистой шерсти. О его оранжевых глазах. О его крике. О его лапах, которые вонзились в его живот. — Ладно, — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Извините. Он посмотрел на Симбу и Налу. — Извините, — повторил Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я больше не буду вас обижать. Симба смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были серьёзны. — Ладно, — сказал Симба, и он кивнул. — Извинения приняты. Нала кивнула. — Хорошо, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Теперь ешьте. Она взяла вилку и начала есть. Остальные тоже начали есть. Тасман взял ложку и начал есть. Суп был горячим, и он обжигал губы, но Тасман не обращал на это внимания. Он был голоден. Он ел, и его желудок наполнялся теплом. Зира тоже ела. Её единственный глаз смотрел в тарелку, и она думала о том, что этот дом — странное место. Здесь ненавидят, но здесь и прощают. Здесь убивают, но здесь и лечат. Здесь монстры, но они не чудовища. — Всё будет хорошо, — сказала Ториэль, и её голос был мягким, почти нежным. Тасман не ответил. Он просто ел. И его карие глаза были пустыми. Он не знал, что будет завтра. Но он знал, что будет жить. И этого было достаточно. Ондин сидел на своём обычном месте, за столом, и его красные волосы, короткие после недавней стрижки, топорщились в разные стороны, как иглы дикобраза. Он не ел. Перед ним стояла тарелка с остывшей кашей, и он уже давно не прикасался к ложке. Он смотрел в одну точку на столешнице — на старую царапину, оставленную чьим-то ножом, на пятно от кофе, которое Ториэль никак не могла оттереть, несмотря на все свои усилия. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были пустыми, и в их глубине не было ничего, кроме той тяжёлой, давящей усталости, которая копилась в нём уже несколько недель. — Я не понимаю, почему у нас в последнее время все стали страдать? — спросил Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась та глухая, давящая боль, которая копилась в нём уже несколько недель, месяцы, а может быть, и годы. Он не ждал ответа. Он просто говорил, и его слова падали в тишину, как камни в воду, оставляя после себя только круги, которые медленно расходились и исчезали. Он провёл рукой по лицу — синей, с перепонками между пальцев, с короткими когтями, которые никогда не отрастали слишком длинными, потому что он постоянно их стачивал о тренировочные груши. Его пальцы дрожали, и он сжал их в кулак, чтобы унять эту дрожь. — У нас куча неприятностей, — продолжил Ондин, и его голос стал громче, почти криком. Он ударил ладонью по столу, и тарелки подпрыгнули, и ложки зазвенели. — То Лили убили... то Яра беременна... то это уже... Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел, как часы на стене тикают — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо них. — То это уже... — повторил Ондин, и его голос сорвался. Он не договорил. Он не мог договорить. Слишком много всего навалилось. Слишком много боли. Слишком много смерти. Слишком много несправедливости. Слишком много того, что нельзя исправить, нельзя отмотать назад, нельзя забыть. Лили — маленькая обезьянка из Китая, которая прилетела к ним на воздушном корабле. Она была весёлой, храброй, немного хвастливой. Она строила рожицы, когда сердилась, и её хвост обвивал мачту, когда она стояла у штурвала. А потом Чара убила её. Прямо на поляне. При всех. И никто не успел остановить. Яра — им было всего двенадцать, когда она забеременела. Её тело не было готово, и она чуть не умерла при родах. Азриэль был в шоке. Ториэль плакала. А потом Кияра родилась — маленькая, белая, с тёмными пятнышками и двумя крошечными рожками на голове. И Яра выжила. Но сколько боли это стоило? Сколько слёз? Сколько бессонных ночей? А потом Андайн избила Зиру до полусмерти. Вырвала ей когти, вырвала клыки, вырвала глаз. И Зира лежала на столе в лаборатории Альфис, и её кровь была на полу, и её крики были слышны по всему дому. А потом Симба вспорол живот Тасману. Кишки выпали, кровь текла, и он чуть не умер. И Альфис зашивала его, и её руки были в крови, и она не спала всю ночь. Андайн сидела рядом. Она слушала, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не тревога, а скорее та тихая, спокойная усталость, которая появлялась у неё, когда она слышала то, что не могла изменить. Её красные волосы были распущены и падали на плечи, и она не поправляла их. Её доспехи были сняты, и она была в своей обычной чёрной майке-алкоголичке и синих джинсах, босиком. — Да не парься... — сказала Андайн, и она махнула рукой. Её жест был небрежным, почти ленивым, и в нём не было той силы, которая была у неё обычно. Она откинулась на спинку стула, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. Она смотрела в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и её мысли были далеко. — Не париться... — переспросил Ондин, и его голос был гневным, почти рычащим. — Не париться? Он вскочил со стула, и его стул отодвинулся назад, и ножки заскрежетали по полу. Его красные волосы развевались, и его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками горели гневом. Он смотрел на Андайн, и его кулаки были сжаты, и его когти впивались в ладони, оставляя на синей коже глубокие, кровоточащие следы. — Ты предлагаешь мне не париться? — сказал Ондин, и его голос был громким, почти криком. — Когда у нас тут каждый день что-то случается? Когда мы не знаем, что будет завтра? Когда мы боимся за наших детей? Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Он смотрел на Андайн, и в его глазах было столько боли, что, казалось, она могла заполнить всю комнату. — Успокойся уже... — сказал Санс, и его голос был ленивым, сонным, как всегда. Он сидел в кресле, укутавшись в плед, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Его белые зрачки в чёрных глазницах были полуприкрыты, и он смотрел на Ондина с той странной, почти отрешённой усмешкой, которая появлялась у него, когда он видел чужие страдания и не мог помочь. Он не двигался. Он даже не повернул головы. Только его костяные пальцы чуть сжали бутылку, и кетчуп чуть поднялся по горлышку. Ондин посмотрел на него. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были полны гнева, но он ничего не сказал. Он сел обратно на стул, и его стул жалобно скрипнул под его весом. Он положил руки на стол, и его пальцы — синие, с перепонками между пальцев — дрожали. — Я устал, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я устал от всего этого. Он закрыл глаза, и его голова упала на грудь. Его дыхание было ровным, но в нём чувствовалась та тяжесть, которая бывает у людей, когда они несут на своих плечах груз, который нельзя сбросить. Андайн смотрела на него долгим взглядом. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был холоден, но в его глубине чувствовалось что-то — не жалость, не тревога, а скорее та тихая, спокойная уверенность, которая появлялась у неё, когда она знала, что должна быть сильной. — Мы все устали, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Но мы не сдаёмся. Она встала и подошла к Ондину. Её босые ступни — синие, с перепонками между пальцев — ступили на деревянный пол, и она положила руку на его плечо. Её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — сжали его плечо, и он почувствовал, как её тепло разливается по его телу. — Мы справимся, — сказала Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Как всегда. Ондин поднял голову. Его жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками были красными, и в них стояли слёзы, но он не плакал. — Ты правда в это веришь? — спросил Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Верю. Она убрала руку и вернулась на своё место. Её босые ступни снова ступили на деревянный пол, и она села на стул, и её красные волосы упали на лицо. Они замолчали. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. — Спокойной ночи, — сказал Санс, и он закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказали Андайн и Ондин одновременно. Они встали и пошли в свои комнаты. Их шаги — тяжёлые, усталые — застучали по деревянному полу, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. Тасман проснулся полчаса назад, но уже успел съесть тарелку супа, две порции каши и выпить кружку чая. Он сидел за столом, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть была чистой — Альфис вымыла его, пока он спал, — и она блестела в свете лампы, как начищенный металл. Его живот был перевязан белыми бинтами, и под ними чувствовалась тупая, пульсирующая боль, но он старался не обращать на неё внимания. Он не жаловался. Он вообще не жаловался с тех пор, как очнулся. Он просто сидел, и его карие глаза смотрели в окно, где за толстым стеклом медленно кружились хлопья снега, и тайга, огромная и бескрайняя, погружалась в сумерки. Небо на западе ещё горело багровыми и золотистыми полосами, которые постепенно темнели, сменяясь глубокой синью, в которой одна за другой загорались первые звёзды. — Я проснулся полчаса назад, — сказал Тасман, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная усталость, которая появляется у людей, когда они понимают, что потеряли целый день. — А уже вечер... Он провёл лапой по животу, осторожно коснувшись бинтов, и его пальцы — короткие, с толстыми подушечками — нащупали плотную ткань. Бинты были чистыми, без единого пятнышка, и это значило, что кровь остановили. Тасман не знал, хорошо это или плохо. Он не знал, что будет, когда бинты снимут. Он не знал, заживёт ли рана или останется на всю жизнь. Альфис сидела рядом. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Тасмана с той странной, почти научной сосредоточенностью, которая появлялась у неё, когда она видела своих пациентов. Её белый лабораторный халат был перепачкан кровью — его кровью, — и на нём были видны тёмные, липкие пятна, которые уже начали подсыхать и темнеть. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий секунды до того момента, когда она сможет уйти в свою лабораторию и продолжить работу. — Я делала операцию девять часов, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — И ты проснулся только сегодня... вечером. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел, как часы на стене тикают — громко, насмешливо, отмеряя секунды, минуты, часы той жизни, которая текла мимо них. — Это довольно долго, — продолжила Альфис, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Обычно через три часа просыпаются, а ты... долго. Она покачала головой, и её фиолетовый хвост нервно дёрнулся. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Тасмана, и в их глубине было что-то — не страх, не тревога, а скорее та тихая, спокойная усталость, которая появлялась у неё, когда она видела, что её пациенты страдают, и не могла ничего изменить. Тасман не ответил. Он доел кашу, облизал ложку и аккуратно положил её на тарелку. Его лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и он опирался на спинку стула, чтобы не упасть. — Я наелся, — сказал Тасман, и его голос был ровным, спокойным. Он развернулся и пошёл в свою комнату. Его шаги были медленными, неуверенными, и он хромал, и его тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. Он не оглядывался. Он просто шёл, и его карие глаза смотрели вперёд, на дверь, которая вела в его временное убежище. Симба сидел за столом, и他的 золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели в тарелку, но он не видел её. Он сжимал ложку в лапе, и его лапа — маленькая, с розовыми подушечками — дрожала. Его хвост с маленькой кисточкой на конце лежал на стуле неподвижно, и он не двигался, боясь привлечь к себе внимание. — Я не хотел его ранить, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он поднял голову и посмотрел на Альфис. В его глазах было что-то — не страх, не надежда, а скорее та странная, почти детская мольба, которая появляется у детей, когда они просят о пощаде. Его нижняя губа дрожала, и он прикусил её, чтобы не расплакаться. — Я понимаю, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Симбу с той тихой, спокойной грустью, которая появлялась у неё, когда она видела чужие страдания и не могла помочь. Она знала, что Симба не хотел ранить Тасмана. Она знала, что это был несчастный случай. Но она также знала, что несчастные случаи не освобождают от ответственности. — Но... — продолжила Альфис, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Мне придётся рассказать отцу. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. Симба сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Может, не надо? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на Альфис, и в его глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. Он знал, что шансов мало. Он знал, что Альфис права. Но он всё равно спросил. Потому что надеялся. — Прости... — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Но выбора нет. Я должна сказать королю Муфасе. Ведь он твой отец и должен знать всё про тебя и твои поступки. Она произнесла это, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та стальная нотка, которая появлялась у неё, когда она принимала окончательное, бесповоротное решение. Симба и Нала расстроились. Нала сидела рядом, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с его золотистой. Её бледно-зелёные глаза смотрели на Симбу с тревогой. Она взяла его за лапу, и её пальцы — маленькие, с острыми когтями — сжали его лапу. — Меня накажут? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он не смотрел на Альфис. Он смотрел в пол, на деревянные половицы, на ковёр, на пылинки, которые танцевали в воздухе. — Не знаю, — сказала Альфис, и она вздохнула. — Не знаю. Она покачала головой, и её фиолетовый хвост замер. Она не знала, что скажет Муфаса. Она не знала, как он отреагирует. Она не знала, накажет он Симбу или нет. Она знала только, что должна сказать правду. Альфис посмотрела в окно. За окном было темно, и только луна — круглая и жёлтая — висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег, делая его похожим на бескрайнее, серебряное море. Снег перестал падать, и тишина стала плотной, почти осязаемой. — Мне надо работать, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Ложитесь спать. Она встала и пошла в свою комнату. Её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по деревянному полу, и её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. Она не оглядывалась. Она просто шла, и её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону. Симба и Нала остались одни. — Мне страшно, Нала, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он смотрел на свои лапы — маленькие, с розовыми подушечками — и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Он не знал, что будет завтра. Он не знал, что скажет Муфаса. Он не знал, накажут его или нет. Он знал только, что он сделал. И что теперь придётся отвечать. — Не переживай, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она обняла him, и её кремово-жёлтая шерсть почти слилась с его золотистой. Её лапы — маленькие, с розовыми подушечками — сжали его плечи. — Я рядом, — сказала Нала, и её голос был тихим, почти шёпотом. Они сидели на диване, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. — Пойдём, — сказала Нала, и она встала. — Ложись спать. — Пойдём, — сказал Симба, и он встал. Они пошли наверх, в свою комнату, и их шаги — маленькие, лёгкие — застучали по деревянному полу. Они легли на кровать, укрылись одеялом и закрыли глаза. — Спокойной ночи, Симба, — прошептала Нала. — Спокойной ночи, Нала, — прошептал Симба. Он закрыл глаза. Ему снилась саванна — жёлтая, выжженная, бескрайняя, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Но это был только сон. Ночь тянулась медленно, как старая, усталая река, которая течёт по равнине, не зная ни берегов, ни времени. Луна, круглая и жёлтая, висела высоко над верхушками кедров, и её холодный синий свет ложился на снег, делая его похожим на бескрайнее, серебряное море, в котором не было ни волн, ни ветра. В доме монстров было тихо — так тихо, что слышно было, как часы на стене тикают, отмеряя секунды, минуты, часы. За окном ветер шумел в кронах кедров, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном. Симба спал, но сон его был тяжёлым, беспокойным. Он метался на кровати, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — дёргались, и его хвост с маленькой кисточкой на конце хлестал по одеялу. Ему снилась саванна — не та, которую он знал с детства, не та, где он бегал по жёлтой, выжженной солнцем траве, а другая — тёмная, злая, полная ненависти. Он стоял на Скале Прайда, и его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны страха. Перед ним стоял отец — Муфаса. Его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и его голос был таким громким, таким страшным, что, казалось, земля дрожала. — ТЫ ОПОЗОРИЛ МЕНЯ!!! — закричал Муфаса, и его крик разнёсся по саванне, отразился от скал и вернулся эхом, многократным, пугающим. Симба отступил на шаг. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — скользили по камням, и он чуть не упал. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как слёзы подступают к глазам. — ПАПА! Я НЕ ХОТЕЛ... — закричал Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он протянул лапы вперёд, пытаясь дотронуться до отца, но Муфаса отступил. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны презрения. — ПОШЁЛ ВОН ОТСЮДА!!! — рявкнул Муфаса, и его рычание было таким громким, таким сильным, что, казалось, стены содрогнулись. Симба упал на колени. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — вдавились в камни, и он почувствовал, как острые края впиваются в его кожу. Он смотрел на отца, и слёзы текли по его морде, и он не вытирал их. — Папа... — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. Но Муфаса уже отвернулся. Его огромная грива развевалась на ветру, и он уходил, и его тень — длинная, чёрная — скользила по земле, как призрак. Симба проснулся. Его тело дёрнулось, и он сел на кровати, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — вцепились в одеяло так сильно, что костяшки побелели. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым, и он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Пот стекал по его лбу, по щекам, по шее, и он вытер его лапой. Его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была влажной, и она прилипла к коже. Он заплакал. Сначала тихо, беззвучно, и его тело сотрясалось от рыданий. Потом громче, и его всхлипы разносились по комнате, как крики раненой птицы. Он плакал, и его слёзы текли по его морде, капая на одеяло, и он не вытирал их. Он плакал от страха, от стыда, от того, что он сделал. Его плач услышал Санс. Санс спал в кресле в гостиной, укрывшись пледом, и его костяные пальцы сжимали пустую бутылку кетчупа. Его белые зрачки в чёрных глазницах были закрыты, и его дыхание было ровным, спокойным. Но звук — тихий, но настойчивый — пробился сквозь его сон. Он открыл глаза. Его белые зрачки в чёрных глазницах медленно поплыли, и он сел. Его костяные пальцы разжались, и бутылка упала на пол, и покатилась под кресло. Он встал, и его розовые тапочки — один на ноге, второй валялся в углу — шаркнули по полу. Он пошёл на звук, и его шаги были бесшумными, почти невесомыми, как у призрака. Он подошёл к комнате Симбы и открыл дверь. Дверь скрипнула, и этот звук был тихим, жалобным. Симба сидел на кровати, и его тело сотрясалось от рыданий. Он не заметил Санса. Он не заметил ничего. Он плакал, и его слёзы текли по его морде, и он не вытирал их. — Че случилось, малой? — спросил Санс, и его голос был ленивым, сонным, но в этой лени чувствовалась та скрытая, почти незаметная забота, которая появлялась у него только тогда, когда он видел, что кто-то страдает. Он подошёл к кровати и сел на край. Его костяные пальцы легли на одеяло, и он смотрел на Симбу своими белыми зрачками в чёрных глазницах. Его лицо было неподвижным, но в его глазах было что-то — не жалость, не сочувствие, а скорее то странное, почти отрешённое понимание, которое появляется у людей, когда они видят чужую боль и не могут помочь. Симба поднял голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были красными, опухшими, и он смотрел на Санса с надеждой и страхом. — Мне с-страшно... — прошептал Симба, и его голос был тихим, почти неслышным. — Вдруг меня отец возненавидит? Он всхлипнул, и его тело снова сотряслось от рыданий. — Не переживай, — сказал Санс, и его голос был ровным, спокойным. — Всё будет нормально. Он положил свою костяную руку на голову Симбы, и его пальцы — длинные, жёлтые от времени, с едва заметными трещинками на фалангах — зарылись в его золотистую шерсть. Он гладил его, и его движения были медленными, нежными. — Да какой с меня король... — сказал Симба, и его голос был горьким, почти презрительным. — Я стал каким-то плаксой. Он вытер слёзы лапой, и его шерсть была мокрой. Санс смотрел на него долгим взглядом. Его белые зрачки в чёрных глазницах были спокойны. — Ты ребёнок, — сказал Санс, и его голос был ровным, спокойным. — Дети плачут. Это нормально. — А короли? — спросил Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Короли тоже плачут, — сказал Санс, и он убрал руку. — Просто не при всех. Он встал, и его костяные пальцы легли на спинку кровати. — Спи, — сказал Санс, и его голос был ровным, спокойным. — Завтра будет новый день. Он повернулся и пошёл к двери. Его шаги были бесшумными, почти невесомыми, и он не оглядывался. — Санс, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. Санс остановился. Он не обернулся. — Спасибо, — сказал Симба, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не за что, — сказал Санс, и он вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим, жалобным скрипом. Симба остался один. Он лежал на кровати, и его тело было тяжёлым, чужим, непослушным. Он смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были пустыми. Ему снилась саванна — жёлтая, выжженная, бескрайняя, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Но это был только сон. Он закрыл глаза и уснул. Нала спала рядом, и её кремово-жёлтая шерсть почти сливалась с его золотистой. Её дыхание было ровным, спокойным, и она не слышала его плача. Она не знала, что ему приснилось. Она не знала, что он боялся. Она просто спала, и её сны были светлыми, далёкими, полными чудес. А где-то там, в саванне, Муфаса спал на Скале Прайда, и ему снилась тайга — бескрайняя, белая, с кедрами, покрытыми снегом. И Симба бежал по ней, и его грива развевалась на ветру, и он смеялся. Муфаса улыбался во сне. Он не знал, что его сын плачет. Он не знал, что его сын боится. Он не знал, что его сын нуждается в нём. Он просто спал. И этого было достаточно. Утро наступило быстро. Слишком быстро для Симбы. Он не слышал будильника, не чувствовал, как солнце пробивается сквозь щель в шторах, не замечал, как за окном тайга просыпается — птицы ещё не пели, дятел ещё не стучал, только ветер иногда налетал с востока, заставляя кедры тихо, тревожно шуметь. Он просто лежал на спине, раскинув лапы, и смотрел в потолок, на деревянные балки, на паутину в углах. В его голове крутились обрывки сна. Муфаса. Его крик. Его рычание. Его слова: «Ты опозорил меня!» Нала спала рядом, свернувшись калачиком, и её кремово-жёлтая шерсть блестела в свете утра, и её дыхание было ровным, спокойным. Её хвост с пушистой кисточкой на конце обвивал её ноги, как одеяло, и она иногда вздрагивала во сне, и её уши — большие, чёрные с обратной стороны — дёргались, ловя звуки, которые не мог уловить никто. В дверь постучали. Три удара — коротких, уверенных, с той спокойной требовательностью, которая появлялась у человека, который не привык ждать. Дверь открылась, и в комнату вошла Альфис. Она была в своём белом лабораторном халате, накинутом поверх фиолетовой водолазки, и её очки сидели криво — левая дужка выше правой. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Симбу и Налу с той спокойной, почти деловой серьёзностью, которая появлялась у неё, когда она собиралась делать что-то важное. — Вставайте, оба, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Щас отправимся к тебе домой. Будем разговаривать с королём Муфасой. Симба сел на кровати. Его тело было тяжёлым, чужим, непослушным. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как бешеное. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Его шерсть — золотистая, с лёгким рыжеватым отливом — встала дыбом на загривке. Он посмотрел на Налу. Она тоже проснулась. Её бледно-зелёные глаза смотрели на него с тревогой. У Симбы началась паника. Сначала он просто чувствовал, как его сердце бьётся быстрее — так быстро, что удары слились в один сплошной, пульсирующий гул. Потом воздух стал тяжёлым, густым, как кисель, и каждый вдох давался с трудом, будто кто-то сжимал его грудь невидимыми тисками. Потом перед глазами всё поплыло — комната, стены, Альфис, Нала — и он почувствовал, как земля уходит из-под лап. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он не мог ничего, кроме одного — того, что его отец узнает правду. И что он, наверное, никогда не простит его. — Идём, — сказала Альфис, и она нажала на кнопку пульта. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Он ударил в потолок, и деревянные балки, на секунду осветившись, заскрипели. Альфис шагнула вперёд, и её тело растворилось в луче света, как утренний туман. Симба и Нала шагнули следом. Они оказались в саванне. Солнце стояло в зените, и его лучи — ослепительные, жёлтые — падали на землю, заливая её золотом. Трава была жёлтой, сухой, и она колыхалась под ветром, как море, волны которого застыли в вечном движении. Где-то вдалеке кричали обезьяны, и где-то над головой кружили стервятники. Воздух был горячим, сухим, и он обжигал ноздри, когда они вдыхали. Они пошли дальше. Альфис шла впереди, её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, и она иногда оглядывалась, проверяя, идут ли Симба и Нала. Они шли молча. Симба смотрел на Скалу Прайда, которая виднелась вдалеке, и его сердце колотилось где-то в горле. Они дошли до скалы. Скала Прайда возвышалась над саванной, как огромный каменный корабль, застывший в вечном плавании. Её склоны были крутыми, отвесными, и только узкие тропинки, вытоптанные тысячами лап, вели на вершину. Отсюда были видны бескрайние равнины, где паслись антилопы и зебры, и далёкие синие горы на горизонте, и река, которая блестела на солнце, как расплавленное серебро. Муфаса сидел на вершине Скалы, положив свои огромные лапы на край уступа, и смотрел на саванну. Его золотистая грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалась та тихая, почти незаметная усталость, которая появляется у королей, когда они думают о будущем. Рядом с ним сидела Сараби, её золотисто-коричневая шерсть блестела в лучах солнца, и её тёплые, карие глаза смотрели на приближающихся с той мягкой, почти материнской заботой, которая появлялась у неё, когда она видела, что её дети возвращаются домой. — Король Муфаса.., — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Мы с визитом. Муфаса повернул голову. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Альфис, на Симбу, на Налу. Его взгляд был спокойным, но в его глубине чувствовалось что-то — не удивление, не тревога, а скорее то спокойное, уверенное ожидание, которое появляется у королей, когда они видят незваных гостей и знают, что те пришли не просто так. Симба стоял в ступоре. Он не мог пошевелиться. Он не мог говорить. Он только смотрел на отца, на его огромную гриву, на его оранжевые глаза, и в его голове билась одна мысль: «Он знает. Он всё знает. И он ненавидит меня». — О сынок... — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Что случилось? Он встал, и его огромное тело поднялось, и его тень — длинная, чёрная — упала на Симбу, накрыв его целиком. Он подошёл к сыну и положил лапу на его плечо. Его лапа была огромной, и она легла на маленькое плечо Симбы, как скала, и Симба почувствовал, как тепло разливается по его телу. Альфис вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал объяснять очевидное. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Муфасу с той спокойной, почти деловой серьёзностью, которая появлялась у неё, когда она собиралась говорить правду. — Симба напал на одноклассника, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Он вспорол ему живот. Тасман потерял много крови. Я сделала операцию. Он жив. Но теперь... теперь я должна была рассказать вам. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. Сараби прижала лапу к груди. Её золотисто-коричневая шерсть блестела в лучах солнца, и её тёплые, карие глаза были широко открыты. Она смотрела на Симбу, на его испуганное лицо, на его дрожащие лапы, и в её взгляде было что-то — не гнев, не страх, а скорее та тихая, спокойная печаль, которая появляется у матерей, когда они видят, что их дети совершили непоправимое. — Ч-Что? — спросила Сараби, и её голос дрогнул. Она смотрела на Альфис, и в её глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. — Ты зачем это сделал? — рыкнул Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он стоял на вершине Скалы Прайда, и его огромная грива — густая, тёмная, с проседью — развевалась на ветру, и в ней запутались сухие листья и мелкие веточки. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, но в этом гневе не было слепой ярости. Была боль. Боль от того, что его сын, его наследник, тот, кому предстояло править Землями Прайда, поднял лапу на другого. Не в бою, не в честной схватке, а в школе, на перемене, из-за обидных слов. Муфаса не мог понять этого. Он вырос в другое время, когда споры решались иначе — не когтями и зубами, а силой духа и мудростью. Симба стоял перед отцом, и его маленькое тело дрожало. Его золотистая шерсть с лёгким рыжеватым отливом была взъерошена, и его хвост с маленькой кисточкой на конце прижался к ноге. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были полны страха и стыда, но в их глубине теплилась надежда — надежда, что отец поймёт, что он не хотел, что это случайность, что Тасман сам виноват. — Ну... — начал Симба, и его голос дрожал. Он замолчал, не зная, с чего начать. Слова застревали в горле, как кости, которые нельзя проглотить. Он посмотрел на Налу, и она кивнула, и этот кивок был таким слабым, почти незаметным, но он дал ему силы. Он перевёл взгляд на Альфис, на её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками, на её спокойное лицо. Она не подбадривала, но и не осуждала. Она просто ждала. Симба сделал глубокий вдох. Его грудь — маленькая, детская — поднялась, и он начал говорить. Сначала тихо, потом громче, потом почти крича. Он рассказал всё. О том, как Тасман называл его неудачником. О том, как тот скинул их с Налой в яму. О том, как он боялся идти в школу. О том, как он не мог спать по ночам, потому что боялся, что Тасман снова будет его задирать. О том, как его сердце колотилось, когда он видел Тасмана в коридоре. О том, как он хотел убежать, но не мог, потому что он будущий король, а короли не убегают. — Он стал оскорблять меня, что я неудачник, и стал травить меня, — сказал Симба, и его голос стал тише, почти шёпотом. — А однажды он нас скинул с Налой в яму. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как ветер шумит в сухой траве, как где-то далеко кричат обезьяны. — Боже... — сказал Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Сынок... Он протянул лапу и положил её на плечо Симбы. Его лапа была огромной, и она легла на маленькое плечо сына, как скала. Симба почувствовал тепло, и его тело перестало дрожать. — Я понимаю, тебя обижают, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — Но не надо было так делать. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание стало ровным, спокойным. — Я не хотел! — ответил Симба, и его голос стал громким, почти криком. — Он сам виноват! Он вырвался из лап отца и отступил на шаг. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом, и он смотрел на Муфасу так, будто видел перед собой не отца, а врага. — Если бы он не задирал меня, если бы он не скинул нас в яму, если бы он не называл меня неудачником, ничего бы не случилось! — крикнул Симба, и его голос сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не гнев, не разочарование, а скорее то тихое, спокойное понимание, которое появляется у отцов, когда они видят, что их дети страдают. — Я хочу поговорить с этим... Тасманом, — сказал Муфаса, и его голос был решительным, почти командным. — Мы с ним уже поговорили, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. Она поправила очки — левая дужка снова съехала, — и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на Муфасу с той спокойной, почти деловой серьёзностью, которая появлялась у неё, когда она говорила с теми, кто не хотел слушать. — Теперь поговорю я! — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. Он повернулся к Альфис, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё с той тяжёлой, давящей силой, которая появлялась у королей, когда они принимали окончательное, бесповоротное решение. — Где он? — спросил Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — В нашем доме, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Он ещё не оправился после операции. — Я поеду с вами, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Он посмотрел на Симбу, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками стали мягче. — Ты останешься здесь, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым. — С мамой. — Но, папа... — начал Симба, и его голос дрогнул. — Никаких «но», — сказал Муфаса, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я разберусь. Он повернулся к Альфис. — Идём, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Альфис кивнула. Она достала пульт и нажала на кнопку. Устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Муфаса шагнул в свет, и его тело растворилось, как утренний туман. Альфис шагнула следом. Симба и Нала остались стоять на Скале Прайда. — Всё будет хорошо, — сказала Сараби, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Симба, и он кивнул. Он смотрел на то место, где только что стоял отец, и в его глазах была надежда — та самая, которая умирает последней. Они вернулись в тайгу. Портальная вспышка погасла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и тихое гудение в воздухе, которое быстро растворилось в шуме ветра. Снег, белый и пушистый, тут же принялся осыпать гриву Муфасы, застревая в густой тёмной шерсти, и король львов невольно поморщился — не от боли, а от непривычного холода, который щипал кожу и заставлял его шерсть вставать дыбом. Он стоял посреди гостиной дома монстров, и его огромное тело — золотистое, мускулистое, привыкшее к жаркому солнцу саванны — казалось чужим среди этих деревянных стен, резных наличников и запаха хвои. — Ну... веди меня к Тасману, — сказал Муфаса, и его голос был низким, тёплым, но в этой теплоте чувствовалась та скрытая, почти незаметная сталь, которая появлялась у королей, когда они собирались вершить правосудие. Он поправил свою гриву, стряхивая с неё снег, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Альфис с той спокойной, уверенной силой, которая не терпела возражений. Его лапы — огромные, с тёмными, тупыми когтями — тяжело ступали по деревянному полу, и половицы жалобно скрипели под его весом. Альфис кивнула. Она ничего не сказала. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она шла впереди, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — скользили по коридору. Она открыла дверь в комнату, где лежал Тасман. Комната была маленькой, но уютной — такой, какой её сделала Ториэль для гостей. Стены были выкрашены в светло-жёлтый цвет, и на них висели картинки — пейзажи тайги, фотографии монстров, вырезанные из старых журналов. На подоконнике стоял горшок с геранью — красной, яркой, и её цветы пахли сладко и чуть горько. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек. Тасман сидел на кровати, поджав колени к животу, и его тёмно-серая, почти чёрная шерсть была взъерошена, и его карие глаза смотрели в стену, на обои в мелкий цветочек. Он не спал — он ждал. Он ждал, когда его выпишут, когда он сможет уйти, когда он сможет забыть этот кошмар. Он не знал, что его ждёт. Он не знал, что к нему идут. — Ты! — рявкнул Муфаса, и его голос разнёсся по комнате, отразился от стен и вернулся эхом, многократным, пугающим. Он ворвался в комнату, и его огромная тень — длинная, чёрная — упала на Тасмана, накрыв его целиком. Его грива встала дыбом, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками горели гневом. Он смотрел на Тасмана, и в его взгляде было столько ярости, что, казалось, она могла испепелить всё на своём пути. Тасман вздрогнул. Его тело — маленькое, тщедушное — сжалось в комок, и он посмотрел на Муфасу с ужасом. Его карие глаза расширились, и он прижал уши к голове, и его хвост — короткий, пушистый — прижался к ноге. — Ой... вы кто? — спросил Тасман, и его голос дрожал. Он не знал, кто этот огромный лев. Он не знал, почему он здесь. Он не знал, что ему нужно. Он только знал, что он боится. — Я Муфаса, — сказал Муфаса, и его голос был низким, глухим, как удар камня. — Король Лев. Он сделал шаг вперёд, и его тень стала ещё больше, ещё темнее. — Ты зачем моих детей обижаешь? — спросил Муфаса, и его голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная угроза, которая появлялась у королей, когда они говорили о том, что для них свято. — Ну... Симба мой, а Нала — дочь Сараби, — сказал Муфаса, и его голос стал тише, почти шёпотом. Тасман сглотнул. Его кадык дёрнулся, и он посмотрел на Муфасу с вызовом. Он не хотел сдаваться. Он не хотел показывать страх. Он был Тасманом. Он был сильным. Он был смелым. Но его голос дрожал, когда он говорил. — Да потому что они неудачники, — сказал Тасман, и его голос был злым, почти презрительным. — И Симбе никогда не стать королём. Муфаса замер. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками сузились, и он смотрел на Тасмана долгим взглядом. Потом он поднял лапу — огромную, с тёмными, тупыми когтями — и дал пощёчину Тасману. Звук был глухим, и Тасман дёрнулся, и его голова повернулась в сторону. Он замер, и его карие глаза были широко открыты. Он не ожидал этого. Он не ожидал, что король львов ударит его. — Доволен? — прошипел Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он потёр щеку лапой, и его шерсть была мокрой от слюны. — Вполне, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Он отступил на шаг, и его тень стала меньше, и он смотрел на Тасмана с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у него, когда он видел тех, кто слабее его. Из двери показалась Зира. Её песочная, почти бежевая шерсть блестела в свете лампы, и её единственный глаз — жёлтый, с чёрным горизонтальным зрачком — смотрел на Муфасу с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто сильнее её. Она стояла в дверях, и её чёрная повязка на правом глазу была аккуратно повязана. — А... вот ты где, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся к ней, и его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на неё с той странной, почти болезненной узнаваемостью, которая появлялась у людей, когда они видели тех, кого когда-то знали. Зира промолчала. Она развернулась и ушла, и её шаги — лёгкие, почти бесшумные — заскользили по коридору. Её тень — длинная, чёрная — скользила по стенам, как призрак. Но появился Рэй. Он выбежал из-за угла, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в свете лампы. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Муфасу с любопытством и страхом. — Я что-то пропустил? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл ближе, и его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — ступили на деревянный пол. Он смотрел на Муфасу, на его огромную гриву, на его оранжевые глаза, и в его взгляде было что-то — не страх, не любопытство, а скорее то странное, почти детское восхищение, которое появляется у детей, когда они видят настоящего короля. — Ой... А ты чей, малыш? — спросил Муфаса, и его голос был низким, тёплым. Он наклонился, и его огромная грива качнулась, и он смотрел на Рэя с той мягкой, почти отеческой добротой, которая появлялась у него, когда он видел детей. — Ты тоже львёнок, как я вижу, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Рэй кивнул. Его золотистая шерсть блестела в свете лампы, и он выпрямился, расправив плечи. — Я с саванны, — сказал Рэй, и его голос был твёрдым, как сталь. — Мой отец — царь зверей. Он замолчал, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. Муфаса смотрел на него долгим взглядом. Его оранжевые глаза с вертикальными кошачьими зрачками были спокойны, но в их глубине чувствовалось что-то — не удивление, не гордость, а скорее то тихое, спокойное узнавание, которое появляется у королей, когда они видят тех, кто родился для величия. — Царь зверей... — повторил Муфаса, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я слышал о нём. Он выпрямился и посмотрел на Тасмана. — Ты, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Я надеюсь, ты понял свой урок. Тасман кивнул. Его карие глаза были пустыми, и он смотрел в пол, на деревянные половицы, на ковёр, на пылинки, которые танцевали в воздухе. — Да, — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. Муфаса кивнул. — Хорошо, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. Он повернулся к Альфис. — Я поеду обратно, — сказал Муфаса, и его голос был ровным, спокойным. — Спасибо, что присматриваете за моими детьми. — Не за что, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Муфаса шагнул в портал, и его тело растворилось в голубом, светящемся луче. Тасман остался сидеть на кровати. Он смотрел в стену, и его карие глаза были пустыми. — Он прав, — прошептал Тасман, и его голос был тихим, почти неслышным. — Кто? — спросил Рэй, и его голос был удивлённым. — Король, — сказал Тасман, и он покачал головой. — Я был дураком. Он лёг на кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Спокойной ночи, — сказал Тасман, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он закрыл глаза, и ему снилась саванна — жёлтая, выжженная, бескрайняя, — и он бежал по ней, и ветер свистел в ушах, и солнце светило в лицо, и он был свободен. Но это был только сон. Альфис стояла у окна в своей лаборатории, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на тайгу, которая медленно погружалась в сумерки. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек, которые замерзали на лету и падали на землю. Кедры стояли стеной, и их ветви были покрыты снежными шапками, которые иногда осыпались вниз, когда налетал ветер. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук — глухой, монотонный — разносился по лесу, как метроном, отмеряющий время. Она вздохнула. Вздох был глубоким, тяжёлым, как у человека, который устал от всего — от операций, от бессонных ночей, от крови, от слёз, от того, что она не могла помочь всем. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону, как маятник, и она иногда проводила по нему рукой, как будто проверяла, на месте ли он. — Эх... — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она повернулась и посмотрела на Зиру. Зира сидела на кровати, и её песочная, почти бежевая шерсть блестела в свете лампы. Её единственный глаз — жёлтый, с чёрным горизонтальным зрачком — смотрел на Альфис с той холодной, оценивающей усмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела тех, кто слабее её. Её чёрная повязка на правом глазу была аккуратно повязана, и под ней была пустота — там, где когда-то был глаз, теперь была только дыра, закрытая повязкой. — Думаю, тебе тоже пора, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — Зира. Она подошла к устройству, которое стояло в углу комнаты, и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — бегали по панели. Она нажала на кнопку, и устройство загудело — низко, глухо, как далёкий гром. Огоньки замигали быстрее, и воздух вокруг него задрожал, как над костром в жаркий день. Из круглого отверстия в центре вырвался луч света — голубой, яркий, ослепительный. Зира встала. Её лапы — перевязанные, с обрезанными когтями — дрожали, и она опиралась на спинку кровати, чтобы не упасть. Она посмотрела на Альфис, и её единственный глаз был холоден. — С радостью, — сказала Зира, и её голос был ровным, спокойным. Она шагнула в портал, и её тело растворилось, как утренний туман. Портал закрылся. Огоньки погасли, и устройство затихло. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. Альфис осталась одна. Она стояла у окна, и её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками смотрели на тайгу, но она не видела её. Она видела Симбу. Его золотистую шерсть. Его оранжевые глаза. Его улыбку. Она видела Налу. Её кремово-жёлтую шерсть. Её бледно-зелёные глаза. Её тихий, спокойный голос. Она видела, как они сидят за столом, как они едят кашу, как они смеются, как они боятся, как они плачут. Она привыкла к ним. Она привыкла к их голосам, к их шагам, к их запахам. Она привыкла к тому, что они всегда рядом. Альфис стало грустно. Грустно от того, что всё кончилось. Что они ушли. Что она осталась одна. Что, наверное, они больше никогда не увидятся. Она знала, что это глупо. Она знала, что Симба и Нала должны вернуться в саванну, к своим родителям, к своей жизни. Она знала, что у них свой путь. Но ей всё равно было грустно. Она немного заплакала. Сначала тихо, беззвучно, и её слёзы текли по её жёлтой чешуе, по её щекам, капая на белый лабораторный халат. Потом громче, и её всхлипы разносились по комнате, как крики раненой птицы. Она не вытирала слёзы. Она просто стояла и плакала. — Тётя Альфис... — раздался голос сзади. Рэй стоял в дверях, и его золотистая шерсть с едва пробившейся гривой вокруг шеи блестела в свете лампы. Его янтарные глаза с вертикальными кошачьими зрачками смотрели на Альфис с тревогой. Его лапы — маленькие, с розовыми подушечками — дрожали, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Не надо плакать, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл к Альфис и обнял её. Его маленькие лапы сомкнулись вокруг её талии, и он прижался к ней щекой. Он чувствовал, как её тело дрожит, как её слёзы падают на его голову. — Почему вы плачете? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. Альфис обняла его в ответ. Её руки — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — сомкнулись вокруг его маленького тела, и она прижала его к себе. — Я просто... — начала Альфис, и её голос сорвался. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как за окном ветер шумит в кронах кедров, как где-то далеко стучит дятел. — Я привыкла к Симбе и Нале, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — А теперь они ушли. И, наверное, мы больше никогда не увидимся. — Почему? — спросил Рэй, и его голос был удивлённым. — Потому что у них своя жизнь, — сказала Альфис, и её голос был ровным, спокойным. — А у нас — своя. — Но вы же можете навестить их, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — У вас же есть портал. Альфис покачала головой. Её фиолетовый хвост медленно покачивался из стороны в сторону. — Не могу, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я не могу вмешиваться в их жизнь. Они должны сами... сами найти свой путь. — Но вы же скучаете? — спросил Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Да, — сказала Альфис, и она кивнула. — Очень. Они замолчали. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек. — Не плачьте, — сказал Рэй, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я с вами. Альфис улыбнулась. Её улыбка была слабой, но в ней было что-то — не радость, не надежда, а скорее то тихое, спокойное принятие, которое появляется у людей, когда они понимают, что жизнь продолжается. — Спасибо, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она погладила Рэя по голове, и её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — зарылись в его золотистую шерсть. — Ты хороший мальчик, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказал Рэй, и он улыбнулся. Они стояли в комнате, и за окном падал снег, и тайга шумела, и мир был огромен, бесконечен, полон чудес. И потерь. И встреч. И всего того, что делает жизнь жизнью. Альфис вышла из своей комнаты и медленно пошла по коридору. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, но в них чувствовалась та тяжёлая, давящая усталость, которая появляется у людей, когда они несут на своих плечах груз, который нельзя сбросить. Её фиолетовый хвост безжизненно свисал вниз, и она не покачивала им, как обычно. Её очки сидели криво — левая дужка выше правой, — и она не поправляла их. Она не замечала ничего вокруг. Она думала о Симбе, о Нале, о том, как они ушли, о том, что, наверное, больше никогда не увидятся. Она думала о Зире, о её изуродованном лице, о её пустом глазе, о том, что она отпустила её, и не знала, правильно ли поступила. Она вошла в гостиную. Там уже сидели все. Андайн — в кресле у камина, закинув ногу на ногу, и её красный сапог — массивный, с толстой подошвой и жёлтыми вставками — медленно покачивался в воздухе, как маятник. Ондин стоял у окна, и его красные волосы, короткие после недавней стрижки, топорщились в разные стороны. Санс сидел в кресле, укутавшись в плед, и его костяные пальцы сжимали бутылку кетчупа. Папирус стоял у двери, и его костяная челюсть была широко раскрыта в улыбке, но в его глазах — двух чёрных, бездонных дырах — не было радости. Азгор сидел во главе стола, и его длинные рога, закрученные по спирали, блестели в свете лампы. Ториэль стояла у плиты, и её фиолетовое платье было перепачкано мукой, и её красные глаза с длинными ресницами смотрели на Альфис с тревогой. — Ну? Как прошло? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным, но в этой спокойствии чувствовалась та скрытая, почти незаметная тревога, которая появлялась у неё, когда она ждала важных новостей. Она перестала качать ногой, и её красный сапог замер на полу. Её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на Альфис с той странной, почти материнской заботой, которая появлялась у неё только тогда, когда она волновалась за тех, кто был ей дорог. Альфис подошла к дивану и села на край. Её фиолетовый хвост безжизненно свисал вниз, и она положила руки на колени. Её пальцы — жёлтые, с тремя обычными пальцами и одним большим — дрожали. — Ну... Муфаса забрал их домой, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — И Зиру... отпустили. Она замолчала, и в этой паузе слышно было, как часы на стене тикают, как за окном ветер шумит в кронах кедров. Все загрустили. Даже Андайн, которая редко показывала свои эмоции, почувствовала, как что-то сжалось внутри неё. Она не любила привязываться. Она не любила прощаться. Она не любила чувствовать боль. Но сейчас она чувствовала. Она сидела в кресле, и её красные волосы падали на лицо, и она смотрела в пол, на ковёр, на пылинки, которые танцевали в воздухе. — Блин... Чё-то грустно, — сказала Андайн, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она провела рукой по лицу, и её пальцы — синие, с перепонками между пальцев — дрожали. Она не плакала. Она никогда не плакала. Она была сильной. Она была капитаном Королевской стражи. Она не имела права плакать. У неё пошли слёзы. Сначала она не заметила. Она просто сидела, и её глаза были сухими, и её лицо было спокойным. Потом она почувствовала, как что-то тёплое течёт по её щеке. Она провела рукой по лицу, и её пальцы стали мокрыми. Она посмотрела на свои пальцы, и на них блестели слёзы. — Ты... плачешь? — спросил Папирус, и его голос был удивлённым, почти испуганным. Он подошёл к Андайн, и его костяные пальцы легли на её плечо. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах — двух чёрных, бездонных дырах — было что-то — не страх, не удивление, а скорее та тихая, спокойная печаль, которая появлялась у людей, когда они видели, что их друзья страдают. — Нет... — сказала Андайн, и её голос дрогнул. Она вытерла слёзы лапой, и её шерсть — синяя, с мелкими шрамами — была мокрой. — Просто... пыль попала в глаз. Она отвернулась, и её красные волосы упали на лицо, закрывая повязку на левом глазу. — Пыль, — повторила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — В доме давно не убирали. Она встала и подошла к окну. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек. Она смотрела на тайгу, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком был пустым. — Мы будем скучать, — сказал Ондин, и его голос был тихим, почти шёпотом. Он подошёл к Андайн и встал рядом. Его красные волосы почти касались её красных волос. — Да, — сказала Андайн, и она кивнула. — Будем. Они стояли у окна, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого. — Может, они ещё вернутся? — спросил Папирус, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Не знаю, — сказала Андайн, и она покачала головой. — Может. Она повернулась к Альфис, и её жёлтый глаз с чёрным вертикальным зрачком смотрел на неё с той странной, почти материнской заботой, которая появлялась у неё, когда она видела, что её сёстры страдают. — Ты как? — спросила Андайн, и её голос был ровным, спокойным. — Нормально, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она сняла очки, протёрла их о край лабораторного халата и снова надела. Её жёлтые рептильи глаза с узкими вертикальными зрачками были красными от слёз. — Я просто... устала, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. Она встала и подошла к окну. За окном падал снег, и его белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, как тысячи маленьких бабочек. — Всё будет хорошо, — сказала Альфис, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Знаю, — сказала Андайн, и она кивнула. Они стояли у окна, и их тени — длинные, чёрные — скользили по стенам, как призраки прошлого.