Химическая свадьба.

Трупы пахнут отвратительно: гнилой плотный запах вперемешку с сладковатым, напоминающий какой-то фрукт с ярким ароматом, который протух уже как несколько месяцев и покрылся липкой гнилью со всех сторон. Именно из-за этого плотного амбре Панталоне на несколько секунд замер в дверях, чтобы болезненный удар под дых от тяжелого сладкого и омерзительного аромата прошёл. Вместе с запахом формалина и металла. Впрочем, что ему ещё нужно было ожидать в лаборатории Дотторе? Даже не лаборатории, а скорее безумной комнате, которая часто выполняла функции морга и ещё каких-нибудь мерзкий вещей, о которых банкир не хотел бы знать. —Интересный труп, — произносит Дотторе, даже не оборачиваясь в сторону пришедшего банкира — представляешь, тут целый кладезь: добавочная долька поджелудочной железы, если я прав, блуждающая почка, правда ещё до конца она не сформировалась, и, кажется, дополнительная селезёнка.. — Отрадно слышать, — мягко отозвался Панталоне, — я уже боялся, тебе достался заурядный. —Ты из-за финансирования? —Да, я хотел занести тебе документы об одобрении Банка Северного королевства, — Панталоне кладет документы на столик относительно рядом с проходом, чувствуя, как холод забирается под дорогую ткань. —Отлично, а теперь поможешь мне, — роняет Дотторе, раздаётся влажный хлопающий звук из брюшной полости мертвеца. Тонкие пальцы Дотторе, аристократические, ювелирно выполняющие тонкую работу безумного учёного. Такие пальцы и костлявые кисти могли бы принадлежать эпохальному художнику или талантливому музыканту, но достались великому маньяку, чья мания пережила несколько сотен лет. Панталоне помнил их лёгкие прикосновения: почти нежное растирание кожи ваткой перед уколом тонкой иглы, как он аккуратно поправляет очки на переносице банкира, ведёт пальцами по запястью прежде, чем обхватить само запястье, прикосновение к локтю, чтобы обратить на себя внимание или поставить акцент на словах, которые Дотторе произносил, пока Панталоне отвлекся. Сейчас же руки Доктора обтянуты медицинскими перчатками, которые в свою очередь перемазаны всем внутренним миром его пациента. Охладевшая кровь, какие-то сгустки. Возможно, если это пациент Дотторе, то внутри может быть ещё какая-нибудь мерзость. —Извини? — обычно глаза Панталоне безмятежно прикрыты ресницами, из-за чего кажется, что они постоянно закрыты, что на деле не было уж слишком далеко от правды. Сейчас он распахнул глаза, уставившись на прямую спину Дотторе. —Будешь мне ассистировать. Давай, поможешь сломать ему нижние рёбра, мне нужно посмотреть, действительно ли это вторая селезёнка или просто отросток от экспериментального лечения. Панталоне несколько секунд смотрит на его лопатки. Он почти привык к подобным выходкам Доктора. Поэтому удивление быстро сходит, приходит ирония. —Дотторе, извини, но я буду худшим твоим ассестентом. Если ты забыл, то я никогда не вскрывал трупы. —Не волнуйся, я не требую от банкира идеальности, — он поворачивает голову вполоборота, теперь видно лёгкую усмешку на губах — будь добр помочь своему доктору. Панталоне устало вздыхает, снимая с себя тёмно-фиолетовый удлиненный пиджак и бросая его на тот же стол, куда и положил документы банка. —Только потому что ты попросил. —Фартук слева, перчатки там же, — он возвращает своё внимание к мёртвому на секционном столе. С ещё одним вздохом, в котором кроется любовная усталость, обречённость и принятие, Панталоне снимает с пальцев все кольца. Положив последнее украшение на бархат снятых перчаток, он невольно вспомнил, что как-то спросил у Дотторе о кольцах. И поступил вполне ожидаемый ответ — врачи не носят украшений. Никто ведь не хочет, чтобы несколько карат пропало среди полусгнивших органов или затерялось во время операции. А натягивать медицинские перчатки на кольцо Дотторе назвал нелепицей. Почему-то это воспоминание вызывало ухмылку. Он также задумался, что был бы золотом, если выбирать из всех химических элементов. От своей мысли уголок губы дёргается — Панталоне довольно хорош, чтобы выбрать золото. Слишком привык видеть блеск моры. Дотторе же был бы серебром, каким-нибудь, которое обязательно было бы испачкано в крови или замешано в убийстве. Но ещё и потому, что Панталоне помнил их диалог месячной давности. Дотторе тогда рассказал о труде какого-то бездарного, по словам Дотторе, учёного, в чьих работах описано, что при химической свадьбе серебра и золота получается вещество, названное философским камнем и дарующие бессмертие. Дотторе тогда раскритиковал его между делом и на не озвученный вопрос Дельца сказал, что его формула эликсира бессмертия намного лучше, чем графоманский труд о фантастическом камне. Панталоне поправляет очки, чтобы они точно не соскочили на кончик носа, завязывает голубоватый фартук на тонких завязках и натягивает хирургические нарукавники с латексными светлыми перчатки. Обойдя Доктора, перед ним наконец открывается картина во всей красе, мерзости и наготе: вскрытый желудок и кровавые куски, которые представляли собой органы, но Панталоне не горел желанием высматривать и угадывать каждый. Запах мертвечины, кислоты желудка и уже старой крови. —Что нужно делать? — он бросает взгляд на лицо Дотторе, наполовину сокрытое маской и вороньим клювом, острые челюсти, губы, полные иронии и цинизма. Профиль Дотторе и его лицо вообще казалось ему отвратительно прекрасным и явно притягательнее, чем вспоротый труп. Сейчас же, в свете морга, его кожа кажется нездоровой. —Я буду ломать рёбра, ты — держать грудину, она будет проседать, — за те несколько секунд, пока Панталоне пытался смириться с участью нового паталоганатома в Снежной, Дотторе отошёл, включил проточную воду и смыл красные сгустки вместе с кровью. Банкир же перевел взгляд на медицинскую тележку рядом и заприметил ножницы с крючком. —И на этом спасибо. —Не для твоих нежных рук, сердце моё, — Дотторе фыркает и небрежным движением бросает в мусорную урну бумажное полотенце, хотя на перчатках всё равно остаются влажные капли. А после берет те самые ножницы и мастерским движением, Панталоне уверен, что Дотторе делал это так часто, что число точно перевалило как минимум за пятьдесят, заводит крючок за самое верхнее ребро. —Зафиксируй его. Можешь взять пинцет. Банкир даже не удосуживается кивнуть. Кладет одну руку на холодную кожу трупа на груди, другой же тянется к пинцету, не тонкому и относительно эстетичному, который обычно представляют, а к более крупному с зубцами, отводит мёртвые мышцы вскрытой клетки. —Можешь не смущаться, ему уже всё равно. —Ещё пару минут и мне тоже будет всё равно, — Панталоне хмыкает за секунду до того, как раздаётся влажный сочный хруст, а потом громкий сухой треск, неприятно отзывающийся в зубах между восьмерок. Грудина под ладонью банкира вздрогнула и на миллиметр просела, будто у мертвеца на секунду проснулось очень странное и нестабильное дыхание, передав в пальцы короткую, гадкую вибрацию. Несколько тёмных капель брызнули, замарав девственный фартук. —Первое готово. —Знаешь, когда я шёл к тебе, я думал, что в лучшем раскладе получу твоё согласие на ужин сегодня, — ресницы, отбрасывающие тени на веки, вновь лениво прикрывают глаза, которые скачут от трупа, где руки Панталоне вынуждены постоянно менять положение и прикладывать новые силы, которые будто покидают его, стоит отвлечься, к лицу Дотторе. —Хочешь поговорить о еде сейчас? — Доктор перестраивается на следующее ребро, раздаётся предвещающий сильную выбрацию мокрый хруст. —Это было бы в твоём стиле, — Панталоне вновь бросает взгляд вниз, на кровавое месиво, чувствуя, что балансирует между брезгливостью и безразличием. —И что на ужин? —Лазанья. —Фарш в томатном соусе после работы, так ещё и в твоей компании? — громкий треск ещё одной кости. Вибрация, склизкий звук, «вздох» груди, небольшой брызг, — звучит восхитительно. —Да, я тоже оценил иронию, — Панталоне снова переставляет ладонь. Давить на податливого покойника, чье тело превращается в мягкую лужицу крови, почти страшно и силы запястья постоянно с каким-то жутким трепетом танцуют между «слабо» и «незначительно». Но раз в несколько минут Дотторе говорит «сильнее» и приходится всей линией жизни на ладони сквозь тонкий латекс ощутить холод остановившейся жизни. Ещё и каждый раз, когда кажется, что он адаптировался к тошнотворному запаху, он бьёт в солнечное сплетение. Делец уже планирует, как выкурит точно минимум две сигареты после тщательного душа. Дотторе же, искусно справляясь с ломанием костей, бросает взгляды на Панталоне. Как он и ожидал, лицо банкира сильно не побледнело, не стало зелёным, а возле секционного стола не появилась рвота. После стольких лет он был уверен, что Панталоне был умеренно брезглив, но довольно подкован, чтобы выдерживать нахождение в лаборатории Дотторе. Правда, дольше всего он тут бывал под наркозом, когда требовалось заменить какие-то органы, но и в сознании, заходя проведать, не отличался привередливостью. Его теория подтверждалась тем, что банкир лишь несколько раз поморщился. —Знаешь, если бы это было нужно Сандроне, она бы, наверное, придумала механизм, который делал такую работу за неё. Дотторе почти оскорбеленно фыркает, раздаётся ещё один хруст. Брызги попадают на плотную ткань фартука. —Сандроне? — Панталоне почти чувствует, как под маской светлая бровь иронично изгибается — Её личность намного интереснее, чем все её работы. Это плохо для деятеля любой сферы. —Ну не знаю, твоя личность довольно интересная, — Феофан пожимает плечами, озорно прикусив нижнюю губу. —Это комплимент моей личности или оскорбление моей работы? —Выбери, что тебя больше раздражает. —Когда ты не можешь зафиксировать грудную клетку, хотя это единственное, что от тебя требуется. Панталоне сильнее давит рукой, оттягивая второй кожу. Ещё несколько минут предвестники перекидывались фразами под влажный треск, который иногда действовал на нервы банкиру, и громкий треск рёбер. В какой-то момент они поменялись местами, чтобы Дотторе сломал кости с другой стороны. Тишина после двадцати четырёх чуть ли не выстрелов от переломов кажется почти такой же громкой и почти звенящей. Но это тоже оказалось прелюдией. Грудина больше не часть скелета. Она держится только на мягких тканях изнутри: на диафрагме снизу и на сосудисто-клетчаточном пучке сверху. Она лежит на месте, но теперь слегка пружинит под ладонью Панталоне, как незакреплённая крышка. Дотторе откинул ножницы назад на тележку и когда Панталоне с молчаливого согласия убрал руку, он берёт нижний кончик грудины. Мощный, уверенный, профессиональный рывок вверх. Раздаётся глухой, влажный, рвущийся звук — отрывается диафрагма и передняя стенка сердечной сумки. Панталоне второй раз распахивает глаза, смотря, как Доктор отрывает часть груди от трупа голыми руками. Низкий, утробный, похожий на разрыв толстой мокрой ткани отходит на второй фон перед пульсирующей мыслью — «роман с безумцем». Дотторе же скальпелем отрезает всё, связывающее оторванный остаток груди с телом. Закончив, он откладывает её на всю ту же тележку — больше она его не интересует, так что если она упадёт, Дотторе не будет слишком волноваться. В свете лампы Панталоне видит сердце, ещё укутанное в полупрозрачную, серовато-белую сердечную сорочку и лёгкие по бокам. —Твои выглядят намного лучше, к слову, — Дотторе кивает на лёгкие. —Конечно, когда ты их видел, я был живой, — пальцы Панталоне чуть подрагивают, когда он кладет пинцет назад. В голове крутится мысль, нужно ли в следующий раз навещать Дотторе или в принципе такое выступление в анатомическом театре можно и перетерпеть. Это ведь его Дотторе, всегда сумасшедший и всегда безобидный для Панталоне. —У тебя самые лучшие и красивые органы. Не знаешь, кто поставил? — голос Дотторе, как обычно растягивающий окончания, звучит почти заигрывающе. На этот риторический вопрос Панталоне только усмехается. Доктор запускает пальцы вглубь, к левому подреберью — туда, где прячется искомая селезёнка. И вынимает её с удовольствием на лице. —Я был прав. —Слава Царице. Селезёнка кладётся в очередную железную миску, а руки Дотторе вновь с гадким звуком скользят в покойника. —Поддержи вот тут, хочу посмотреть поджелудочную получше. —Ну конечно, — с какой-то обречённой иронией Панталоне послушно отводит склизкие органы, поджимая губы. —Ты всегда можешь уйти, если тебе не нравится трогать мертвецов, — буднично сообщает предвестник, продолжая копаться во внутренностях, разыскивая с азартом ещё аномалии: тератому в виде зуба или добавочные органы. —Что ты, всегда мечтал помогать безумному учёному, — Панталоне чуть подаётся вперёд. К человеку, которого тяжело было назвать лишь «врачом» или даже «другом». Возникшая связь не могла нормально описаться рамками дружбы и чего-то внятного, для неё подходило слово «родной». —Приятно слышать, — Дотторе поднимает голову. Кровавый труп сменяется лицом Панталоне: ленивая полуулыбка и полуприкрытые глаза. Он слегка наклоняется, не задевая мертвеца. С мягкой ухмылкой Панталоне наклоняется навстречу. На самом деле это происходит так естественно, что в сознании стирается: был ли инициатором Дотторе? Или же Второй и Девятый потянулись одновременно. Доктор склоняет голову вбок, и вороний клюв смазанно чиркает щёку Панталоне, уходя к мочке. Тёплое дыхание касается губ. Губы Дотторе сухие и теплые. В этом холодильном склепе, где даже воздух кажется пропитанным загробным ознобом и мраком, его дыхание — единственный живой источник жара. На контрасте холодного морга это вызывает лёгкие мурашки, уходящие вниз точно по позвонкам. Ресницы Панталоне, и без того всегда полуопущенные, смыкаются полностью, бросая тень на бледные щеки. Он бы попытался вслепую нащупать кисть Дотторе и сомкнуть тонкие пальцы, явно не созданные для вскрытия, но копаться в склизких полусгнивших органах ему не хотелось, даже чтобы сжать руку Дотторе в кровавом латексе. Скверный плотный запах разложения, тошнотворная сладость, мурашки внутри живота от всего гротескного происходящего в обители Дотторе и наличие обнажённого, распотрошённого трупа уходят куда-то на периферию, становятся неважным фоном. На первый план выходит только это: нежное, почти целомудренное движение губ. —Ты отвратителен, — шепчет в перерыве Панталоне. Не давая ответить, он вновь примыкает к губам Дотторе, надеясь, что очки не соскочат с переносицы, пока он чуть отводит голову в сторону, удобнее подстраиваясь к дорогому лицу Ещё несколько мгновений интимного тепла, плавных хорошо знакомых движений и родного привкуса, прежде чем поцелуй заканчивается. Панталоне последний раз выдыхает в чужие губы. — Если каждый поход из-за документов будет заканчиваться ролью патологоанатома, боюсь, Банк Северного королевства обанкротится, — его голос звучит всё так же обманчиво-мягко, но в нём слышится глубокая, любовная усталость. — Я слишком часто буду брать отгулы на восстановление. — Наше казначейство переживёт этот удар, — Дотторе хмыкает. Его взгляд, став на миг жадным, скользит по лицу Панталоне: тонкой переносице, изящным очкам, мягким ресницам и уложенным волосам, а после поворачивается обратно к телу, его пальцы вновь погружаются в остывшее нутро. —Долго ещё, душа моя? —Проверю пару мест, больше он мне не будет нужен. Пока Делец ждёт сладкого момента, когда можно будет стянуть грязные перчатки, быстро развязать фартук и принять долгий горячий душ, он чуть двигает рукой, ведомый Дотторе, и прикрывает глаза. Через минут десять это должно закончиться, через минут десять Дотторе сам стянет всю кровавую одежду и скажет, что этот труп отправится в печь. Если, конечно, он неожиданно не объявит, что хочет посмотреть на мозги мертвеца. На это терпения Панталоне не хватит.