Орден Тернового Плаща: Мятежный Сын

Королева Анаис не спала третью ночь подряд. Не потому, что не могла, тело требовало отдыха, веки наливались свинцом, а виски сдавливало тупой болью. Но каждый раз, закрывая глаза, она видела одно и то же: ледяные стены Гримвитера и два гроба, которые она так и не смогла похоронить. Сон стал врагом, а бессонница единственным союзником, который никогда не предавал. В покоях было душно, несмотря на распахнутые окна. Южная ночь пахла жасмином и морем, но Анаис не чувствовала этих запахов. Её мир сузился до карт, разложенных на столе, до списков кораблей, до писем, которые она диктовала писцам до хрипоты в горле. Несколько лет она ткала эту паутину, нить за нитью, узел за узлом, и теперь, когда узор был почти завершён, она не могла позволить себе отдых. Элиан вошёл, как всегда, без стука. Старый маг двигался бесшумно, несмотря на возраст, и золотистые глаза мерцали в полумраке, как у кота. — Ваше Величество, флот готов. Анаис подняла голову. Лицо её, всё ещё прекрасное, несмотря на годы и горе, было подобно мраморной маске — ни единой лишней морщины, ни единого намёка на эмоции. — Все? — Все. Сто двадцать кораблей. Триремы, квинквиремы, грузовые суда для припасов. Самый большой флот, который когда-либо строила Аурелия.) Королева медленно кивнула и перевела взгляд на карту. Палец скользнул по пергаменту от золотых берегов Аурелии, через лазурные воды Южного моря, до угрюмых скал северного побережья. — И первая волна уже отправилась? — Вчера. Пять разведывательных кораблей с двумя сотнями солдат. Должны достичь берега через две недели. За ними основной флот.) — Хорошо. Теперь о союзниках... За горами, в землях Вельгарда, письма Анаис читали с жадностью. Лорд Элрик помнил позор Перевала Сломанного Копья так же ясно, как если бы это было вчера. Он помнил золото, которое принял от людей Минхо, золото, купившее предательство. Помнил, как отряд «заблудился» в горах, пока основная армия Вельгарда истекала кровью. Помнил лица мёртвых товарищей, которые снились ему до сих пор. Искупление. Вот чего он жаждал и Анаис дала ему этот шанс. Письма из Аурелии приходили регулярно, написанные изящным почерком на дорогом пергаменте, пахнущие южными пряностями. В них не было угроз или требований. Только обещания. Золото. Оружие. Поддержка флота. И главное план. Альянс Возмездия формировался в тени. Никто не объявлял войну открыто — это было бы глупостью, самоубийством. Вместо этого союзники действовали тихо: стягивали войска к перевалам, запасали провизию, вербовали наёмников. Горные кланы, веками враждовавшие между собой, заключили шаткое перемирие, золото Аурелии творило чудеса. Бароны Вельгарда, недовольные правлением Селины, тайно слали гонцов с заверениями в лояльности. Армия собиралась, как гроза. Медленно, незаметно для посторонних глаз, но неотвратимо. Первая волна вышла в начале месяца. Две тысячи пехотинцев, три сотни кавалерии, осадные орудия, разобранные для транспортировки через горы. Они шли старыми тропами, известными только местным проводникам, которые когда-то показали им люди Минхо. Ирония судьбы: путь к победе над Орденом прокладывали по картам, составленным самим Орденом. Вторая волна должна была выйти через неделю. Третья следом. А когда флот Аурелии ударит с моря, а армия Вельгарда с гор, Гримвитер окажется в клещах. Так планировала Анаис. Так планировали союзники. Так было записано в письмах, разосланных по всему континенту. Но был человек, который читал эти планы не на пергаменте, а в видениях. Кай стоял у окна в башне Селины, когда это случилось. Он не спал, сон редко приходил к нему в последние месяцы, а если приходил, то приносил с собой образы, которые не назовёшь отдыхом. Кровавые реки. Горящие башни. Лица, искажённые криком. И огромное дерево, чёрное, мёртвое, с ветвями, тянущимися к нему, как руки мертвецов. В этот раз всё было иначе. Мир вокруг исчез. Не было ни башни, ни окна, ни холода каменных стен. Кай стоял посреди снежной равнины, и ветер выл над головой, швыряя в лицо колючую крошку. Впереди, метрах в пятистах, возвышалось дерево из его снов. Огромный чёрный ствол, узловатые ветви, покрытые инеем. Под деревом кто-то стоял. Кай попытался шагнуть вперёд, но ноги не слушались. Он был зрителем, прикованным к невидимому стулу, наблюдал, но не мог действовать. Фигура под деревом шевельнулась. Потом видение изменилось. Снежная равнина исчезла, и Кай увидел море. Сотни кораблей, растянувшихся до горизонта. На парусах герб Аурелии: золотой лев на алом поле. Флот шёл на север, и волны расступались перед ним, как живое существо, покоряющееся чужой воле. Кай чувствовал запах соли, слышал скрип снастей, крики чаек. Видел обветренные, суровые лица моряков. Картина снова сменилась. Теперь он видел горы. Армия ползла через перевалы, как змея, тысячи людей, лошадей, повозок. Они шли ночами, прячась от дозоров, хоронили следы, заметали костры. Впереди ехал командир, седой ветеран с лицом, изрезанным шрамами. Кай не знал имени, но знал намерения. Этот человек хотел войны. Хотел крови. Хотел мести. И снова равнина. Снова дерево. Снова силуэт. Теперь он смотрел прямо на него. Глаза были мутными, как молоко, но постепенно прояснялись, наливались глубокой голубизной. Тень что-то говорила, беззвучно, одними губами, и хотя Кай не слышал слов, их смысл отпечатывался в мозгу, как клеймо. «Семерых закопают живьём...одному повезёт..» Видение оборвалось так же резко, как началось. Кай обнаружил, что стоит посреди комнаты, сжимая рукоять кинжала так, что побелели костяшки. Дыхание было рваным, на лбу выступил холодный пот. Он знал это чувство, так бывало всегда после приступов. Но сейчас было хуже. Сейчас он видел не прошлое, не образы, посланные больным разумом. Он видел будущее. И это будущее приближалось быстрее, чем кто-либо мог предположить. Селина выслушала его молча. Регентша сидела за столом, подперев подбородок рукой, и смотрела на племянника с выражением, которое трудно было расшифровать. Гордость? Страх? Зависть? Возможно, всё сразу. — Certus es? (Ты уверен?) — спросила она, когда Кай закончил. — Certus sum. Vidi naves. Vidi milites. Vidi ducem. (Уверен. Я видел корабли. Видел солдат. Видел командира.) — Ubi? (Где?) — Ad orientem ultra silvam magnam. Est ibi planities, et in medio planitiei arbor ingens, nigra. Ibi erunt. (На востоке за большим лесом. Там равнина, а посреди равнины огромное дерево, чёрное. Они будут там.) Селина поднялась и подошла к карте. Палец скользнул по пергаменту, отмечая путь от побережья вглубь материка. — Si hic appulerunt… per silvam ibunt, ut nos ex improviso aggrediantur. Non per viam principalem. Per silvam, ubi nullus eos exspectat. (Если они высадились здесь.. то пойдут через лес, чтобы напасть на нас неожиданно. Не по главной дороге. Через лес, где их никто не ждёт.) — Sic. (Да.) — Et tu vis ire. Cum exercitu. (И ты хочешь идти. С армией.) — Non exercitu. Satis est Mea cohors. (Не с армией. Достаточно одной моей когорты.) Селина повернулась к нему. В глазах мелькнуло сомнение, редкое, почти невиданное выражение для женщины, которая привыкла контролировать всё и вся. — Periculosum est. Si falleris.. si visio tua falsa est.. (Это опасно. Если ты ошибаешься.. если твоё видение ложно..) — Non fallor. (Я не ошибаюсь.) — Unde scis? (Откуда ты знаешь?) Кай помолчал. Потом поднял руку и прижал ладонь к груди, туда, где билось сердце. — Sentio. Hic. Sicut sentio frigus, sicut sentio famem. Verum est. Tam verum quam tu hic stas. (Чувствую. Здесь. Как чувствую холод, как чувствую голод. Это правда. Такая же правда, как то, что ты здесь стоишь.) Селина долго смотрела на него, потом медленно кивнула. — Vade. Cape cohortem tuam. Sed si erras... (Иди. Бери свою когорту. Но если ты ошибаешься...) — Non erroro. (Я не ошибусь.) — Si erras, noli redire. (Если ошибаешься — не возвращайся.) Кай усмехнулся холодной усмешкой, которая так напоминала отцовскую. — Redibo cum victoria, aut non redibo omnino. (Вернусь с победой или не вернусь вообще.) Когорта Децима была элитой. Сотня бойцов, отобранных лично Каем за последние два года. Не просто солдаты — убийцы, прошедшие через горнило десятков стычек. Каждый из них стоил пятерых обычных пехотинцев. Каждый был предан не Ордену, не Селине, лично Каю. Они выстроились во дворе крепости за час до рассвета. Чёрные доспехи, чёрные плащи, чёрные кони. Никаких знамён, никаких гербов, только клинки, отточенные до бритвенной остроты. Децим стоял во главе строя, широкоплечий, бородатый, с лицом, исполосованным шрамами. Он помнил ещё Каэлана, служил Минхо, а теперь служил его сыну. — Domine. (Господин.) — коротко бросил он, когда Кай спустился во двор. — Parati estis? (Готовы?) — Semper. (Всегда.) Кай обвёл строй взглядом. Сотня пар глаз смотрела на него с ожиданием. Не со страхом, не с подобострастием, с уважением. Он заслужил это уважение кровью, своей и чужой. — Hodie ibimus ad orientem. Hostis iam in terra nostra est. Naves eorum ad litus appulerunt, milites per silvam eunt, putant nos nescire. Sed nos scimus. Et nos eos exspectabimus. (Сегодня мы идём на восток. Враг уже на нашей земле. Их корабли пристали к берегу, солдаты идут через лес, думая, что мы не знаем. Но мы знаем. И мы будем ждать их.) По строю пробежал одобрительный гул. Кай поднял руку, и тишина восстановилась мгновенно. — Non erit facilis pugna. Hostis numerosus est. Sed nos sumus meliores. Nos sumus gladius Ordinis. Nos sumus umbra mortis. Et hodie hostis noster sentiet quid significat contra nos stare. (Бой будет нелёгким. Враг многочислен. Но мы лучше. Мы — меч Ордена. Мы — тень смерти. И сегодня наш враг почувствует, что значит противостоять нам.) Он обнажил меч. Клинок сверкнул в свете факелов, длинный, узкий, с чёрной гравировкой вдоль лезвия. — Pro Ordine! (За Орден!) — Pro Ordine! — взревела сотня глоток. И когорта выступила. Путь до восточной равнины занял несколько часов. Ехали молча, без песен и разговоров, каждый знал, что впереди ждёт бой. Снег скрипел под копытами, ветер выл в голых ветвях деревьев, и лес вокруг стоял тихий, притаившийся, будто сам воздух сгустился в ожидании крови. Кай ехал впереди. Он не смотрел на карту, она была у него в голове, впечатанная видением. Равнина. Чёрное дерево. Силуэт в красном. Он не знал, кто это и почему появилось в его видении. Знал только, что она — часть головоломки, которую ему предстоит разгадать. Когда деревья расступились, Кай остановил коня. Впереди лежала равнина. Огромная, заснеженная, окружённая вековыми елями. В центре, метрах в пятистах, возвышалось то самое дерево. Чёрный ствол, узловатые ветви, покрытые снегом, оно выглядело так, будто росло здесь тысячу лет и простоит ещё столько же. Под ним стояла фигура. Кай поднял руку, и когорта замерла. — Exspectate hic. (Ждите здесь.) — бросил он Дециму. — Domine, solus? (Господин, один?) — Solus. (Один.) Децим хотел возразить, но осёкся, встретив взгляд Кая. Этот взгляд не терпел возражений. Кай тронул поводья и направил коня к дереву. Медленно, шагом, не сводя глаз с фигуры под ветвями. По мере приближения детали становились яснее. Девушка. Совсем юная, на вид лет шестнадцать-семнадцать. Длинные чёрные волосы, заплетённые в тугие косы, спускались ниже пояса. Одежда была странной, чужеземной: красное платье, расшитое незнакомыми узорами, а поверх белая шуба из меха, слишком роскошная для этих мест. То ли песец, то ли белый волк. Рядом с девушкой стоял конь, вороной, без седла, без уздечки, просто стоял и не двигался. Странно: лошади обычно нервничают в присутствии чужаков, прядают ушами, перебирают ногами. Этот стоял как вкопанный, даже ухом не повёл. Девушка что-то напевала. Мелодия была незнакомой, чуждой, не северной, не южной. Слова звучали странно, гортанно, но в них чувствовался ритм, почти заклинание. Кай напряг слух, пытаясь разобрать хоть что-то. «..снегом белым, белым телом стелет путь мой, стелет следом..» Язык был незнакомым, но смысл каким-то образом просачивался в сознание, как вода сквозь трещины в камне. Кай остановил коня в десяти шагах от девушки. Спешился. Положил ладонь на рукоять меча. Девушка продолжала петь. Теперь слова стали яснее, будто она намеренно вплетала их в мелодию специально для него: «..по твоим следам ступает, впереди ведёт эскадрон. Долгая будет битва, плечом к плечу отец и сын, отец и сын. Колыбель накроет белым маревом, мёртвой станет на время земля..» Она замолчала и медленно повернулась. Кай увидел её глаза, мутные, молочные, как у слепой. Но пока он смотрел, муть начала рассеиваться, таять, будто утренний туман. Проступила радужка, глубокая, пронзительно-голубая, цвета северного неба в ясный зимний день. Они стояли друг напротив друга и молчали. Ветер играл косами девушки, трепал её шубу, бросал в воздух снежную пыль. Конь за её спиной по-прежнему не двигался. Кай разглядывал незнакомку с холодным, изучающим вниманием, так он разглядывал всё, что представляло потенциальную угрозу или ценность. Она была и тем, и другим. Девушка заговорила первой. Голос оказался низким, грудным, неожиданно взрослым для такого юного лица. Она говорила на языке Ордена, но с лёгким акцентом, какого Кай никогда не слышал. — Salve, filius duorum patrum. (Здравствуй, сын двух отцов.) Кай нахмурился. Странное приветствие. Странный выбор слов. — Quis es? (Кто ты?) Девушка проигнорировала вопрос. Вместо этого она склонила голову набок и спросила, обыденно, будто речь шла о погоде: — Scisne nomen tuum alterum? (Знаешь ли ты своё второе имя?) Кай моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что он на мгновение растерялся. — Non intellego. (Не понимаю.) — Nomen alterum. Nomen quod in sanguine portas, non in lingua. Nomen verum. Nomen quod te definit. (Второе имя. Имя, которое ты носишь в крови, а не на языке. Истинное имя. Имя, которое тебя определяет.) — Non habeo nomen alterum. Sum Kai, filius Minhonis, nepos Kaelani. Satis est. (У меня нет второго имени. Я Кай, сын Минхо, внук Каэлана. Этого достаточно.) Девушка покачала головой, не осуждающе, скорее задумчиво. — Non satis est. Sed si tuum non scis, fortasse scis nomen alterum fratris tui? (Этого недостаточно. Но если ты не знаешь своего, может быть, знаешь второе имя своего брата?) Кай напрягся. Внутренне, незаметно для постороннего глаза, лишь желваки на скулах дрогнули. Откуда она знает о Феликсе? Кто она вообще такая? — Quid scis de fratre meo? (Что ты знаешь о моём брате?) — Scio eum esse sicut te, sed inversum. Ubi tu es gladius, ille est scutum. Ubi tu es hiems, ille est aestas. Ubi tu es mors.. (Я знаю, что он такой же, как ты, но наоборот. Где ты — меч, он — щит. Где ты — зима, он — лето. Где ты — смерть..) — девушка сделала паузу, и её голубые глаза блеснули, — ..ille est vita. (..он — жизнь.) — Non respondisti mihi. Quis es? (Ты не ответила. Кто ты?) — Cain et Abel. (Каин и Авель.) Слова упали между ними, как камень в воду. Кай замер. Это имя, точнее, эти два имени, он слышал. Нет, не слышал. Видел во сне. В кошмаре, который преследовал с детства, который приходил каждую ночь, который оставлял по утрам липкий пот на лбу и смутное, грызущее чувство тревоги. Каин и Авель. Брат против брата. Кровь против крови. — Unde scis? (Откуда ты знаешь?) — голос стал тише, но острее. — Scio quia video. Sicut tu vides. (Знаю, потому что вижу. Так же, как ты.) — Ego non video. Ego.. (Я не вижу. Я..) — Tu vides. Visiones tuae, proelia quae nondum facta sunt, hostes qui nondum venerunt. Hoc est videre. Tu es sicut ego. (Ты видишь. Твои видения, битвы, которые ещё не произошли, враги, которые ещё не пришли. Это и значит — видеть. Ты такой же, как я.) Кай смотрел на неё, пытаясь осмыслить услышанное. Ясновидящая. Как он. Только старше, опытнее, обученнее. Та, кто понимает природу его приступов. Та, кто, возможно, знает ответы на вопросы, которые он боялся задавать. — Quid est nomen tuum? (Как тебя зовут?) — спросил он. Девушка улыбнулась, печально, почти сочувственно. — Nomina sunt ventus. Hodie hic, cras alibi. Sed tu potes me vocare.. Nix. (Имена, как ветер. Сегодня здесь, завтра в другом месте. Но ты можешь звать меня..Снег.) — Nix non est nomen. Est elementum. (Снег не имя. Это явление.) — Et tu non es tantum nomen. Es elementum. Es hiems. Es mors. Es gladius patris tui, etiamsi nescit. (И у тебя не просто имя. Ты явление. Ты зима. Ты смерть. Ты меч своего отца, даже если он не знает об этом.) Она шагнула ближе. Кай не двинулся с места, но пальцы на рукояти сжались крепче. — Dic mihi de visionibus meis, (Расскажи мне о моих видениях,) — потребовал он. — Quid significant? Cur veniunt? (Что они значат? Почему приходят?) Девушка, Никс, как она себя назвала, покачала головой. — Non sunt visiones. Sunt memoriae. Memoriae sanguinis tui. Sanguis Kaelani, sanguis Minhonis, sanguis omnium qui ante te gladium tenuerunt. Omnes viderunt quod tu vides. Sed pauci tam clare. Tu es...singularis. (Это не видения. Это воспоминания. Воспоминания твоей крови. Кровь Каэлана, кровь Минхо, кровь всех, кто держал меч до тебя. Все они видели то, что видишь ты. Но немногие видели так ясно. Ты...особенный.) — Nolo esse singularis. Volo scire quomodo id uti. (Я не хочу быть особенным. Я хочу знать, как это использовать.) — Uteris iam. Hodie exercitum huc duxisti, nonne? Propter visionem. (Уже используешь. Сегодня ты привёл сюда армию, разве нет? Из-за видения.) Кай не ответил. — Sed est aliquid quod non vidisti, (Но есть кое-что, что ты не видел,) — продолжила Никс, и голос стал тише, интимнее. — Aliquid quod in visione latebat. Quaere profundius. Quaere sub arbore. (Кое-что, что пряталось в твоём видении. Ищи глубже. Ищи под деревом.) — Quid est sub arbore? (Что под деревом?) — Tu ipse scis. Sed nondum scis te scire. (Ты сам знаешь. Но пока не знаешь, что знаешь.) Она говорила загадками, и Кая это начинало раздражать. Но прежде чем он успел задать следующий вопрос, девушка вдруг подалась вперёд и прижала ладонь к его груди, прямо туда, где билось сердце. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Кай почувствовал всем телом. Будто кто-то коснулся души. — Gravis est fatum tuum, (Тяжела твоя судьба,) — прошептала Никс. Голубые глаза, казалось, смотрели сквозь него, в какую-то точку за его спиной. — Amor fratris.. hoc est quod te in aequilibrio tenet? Solus amor? Tam fragilis est domus tua. (Любовь к брату.. это единственное, что держит тебя в равновесии? Только любовь? Так хрупок твой дом.) Она вдруг отдёрнула руку, будто обожглась. Лицо её исказилось на миг, на долю секунды, но Кай успел заметить. Отвращение? Страх? Жалость? Что она увидела в нём? — Quid vidisti? (Что ты увидела?) — резко спросил он. — Nihil. (Ничего.) — Non mentire mihi. Quid vidisti? (Не лги мне. Что ты увидела?) Никс отступила на шаг. На лице снова появилась маска спокойствия, но в глазах что-то дрогнуло. — Vidi quod non debui videre. Et doleo tibi. Antequam eveniat, doleo tibi. (Я увидела то, что не должна была видеть. И мне жаль тебя. Заранее, до того как это случится, мне жаль тебя.) — Quid eveniet? (Что случится?) — Id quod semper evenit. Sanguis contra sanguinem. Frater contra fratrem. (То же, что всегда. Кровь против крови. Брат против брата.) Кай хотел ответить, хотел потребовать объяснений, но девушка вдруг посмотрела через его плечо и сказала, спокойно, будто сообщала время: — Convertere. (Обернись.) Кай обернулся. Вражеский воин был уже в двух шагах. Огромный, бородатый, в доспехах Вельгарда, с секирой, занесённой для удара. Глаза горели боевым безумием, изо рта вырывался пар. Он возник из ниоткуда, должно быть, один из передовых разведчиков, отделившийся от основного отряда. Кай среагировал раньше, чем осознал движение. Меч вышел из ножен и описал короткую, экономную дугу. Клинок вошёл точно под подбородок, где доспех не защищал шею. Удар был настолько быстрым, воин даже не успел закричать. Глаза расширились, а потом голова отделилась от тела и покатилась по снегу, оставляя за собой алый след. Тело рухнуло на колени, завалилось набок, и кровь хлынула на белый снег, растекаясь тёмной лужей. Кай стряхнул кровь с меча и резко повернулся обратно. Девушки не было. Ни под деревом, ни рядом с ним, ни где-либо ещё в пределах видимости. Конь тоже исчез. Снег вокруг дерева был девственно чистым, ни следов, ни отпечатков копыт. Только собственные следы вели от того места, где он оставил когорту. Это было невозможно. Физически невозможно. Девушка не могла исчезнуть за те две секунды, что занял удар. Даже если бы она бросилась бежать, даже если бы вскочила на коня и пустила галопом, он бы услышал, увидел, заметил движение. Кай стоял и смотрел на пустое место под деревом. Ветер выл в чёрных ветвях, швырял снежную пыль, и на мгновение показалось, что он слышит в этом вое что-то похожее на смех. Тихий, печальный, почти сочувственный. — Domine! (Господин!) Крик Децима вырвал из оцепенения. Кай повернулся и увидел, что равнина больше не пуста. Из-за деревьев, с противоположной стороны, выходили вражеские солдаты. Десятки, сотни. Они двигались быстро, но организованно, не орда, а регулярное войско. Разведчики, о которых говорила Никс. Первая волна. Кай вскочил на коня и рванул обратно к когорте. — Ad arma! (К оружию!) — голос перекрыл вой ветра. — Hostis adest! Formate cuneum! (Враг здесь! Построиться клином!) Когорта Децима пришла в движение мгновенно. Сотня всадников перестроилась в боевой порядок, клин, остриём направленный на врага. В первом ряду самые опытные, в тяжёлых доспехах, с длинными копьями. За ними мечники, готовые вступить в ближний бой. По флангам — лучники. Кай занял место во главе клина. Рядом с ним Децим, верный, как всегда. — Numerus hostium? (Численность врага?) — спросил Кай, оценивая расстояние до противника. Около трёхсот метров. Время ещё было. — Ducenti, fortasse plures. Difficile dictu, inter arbores latebant. (Двести, может, больше. Трудно сказать, они прятались среди деревьев.) — Ducenti contra centum. (Двести против сотни.) — Bene. Res aequa est. (Хорошо. Равные шансы.) — усмехнулся Децим. Кай не ответил на усмешку. Он просчитывал тактику. Равнина давала преимущество кавалерии, у врага не было конницы, только пехота. Но за деревьями могло прятаться подкрепление. Нужно было ударить быстро, смять передовые ряды и отступить, не давая врагу окружить когорту. — Primo impetu cuneum frangemus. Deinde dividemur in duas partes. Dextra pars premet, sinistra circumveniet. Signum dabo. (Первым ударом проломим их клин. Потом разделимся на две части. Правая будет давить, левая обходить. Я дам сигнал.) — Intellego. (Понял.) — Et Decimus. (И ещё, Децим.) — Domine? (Господин?) — Nemo captivus. Hodie non. (Никаких пленных. Сегодня — нет.) Децим кивнул, в глазах мелькнуло одобрение. Он понимал: пленные — это обуза, которую нельзя тащить через лес обратно в крепость. И он понимал другое: Кай не был жесток ради жестокости. Он был прагматичен. А прагматизм на войне стоит сотни рыцарских кодексов. Вражеская армия приближалась. Теперь уже можно было различить лица. Солдаты Вельгарда шли плотным строем, плечом к плечу, выставив вперёд копья. На флангах лучники, готовые дать первый залп. Кай поднял меч над головой. Сотня клинков взметнулась в ответ. — Pro Ordine! (За Орден!) — Pro Ordine! — взревела когорта. И всадники ринулись вперёд. Первый залп вражеских лучников накрыл когорту на скаку. Стрелы засвистели в воздухе, застучали по доспехам, зазвенели, отскакивая от стали. Один из всадников вскрикнул и выпал из седла, стрела попала в щель между шлемом и нагрудником. Отальные продолжали мчаться, низко пригнувшись к гривам коней. Кай был впереди. Всё внимание было сосредоточено на приближающейся линии вражеских копий. Он знал этот момент перед ударом, когда время замедляется, а мир сужается до острия клинка и блеска вражеских глаз. — Nunc! (Сейчас!) Копья ударили в строй врага с хрустом ломающегося дерева и криками боли. Кай направил коня прямо в центр вражеского строя, туда, где стоял командир. Кони врезались в пехоту, как таран, разбрасывая людей в стороны. Меч Кая описал первую дугу, и чья-то голова покатилась по снегу. Дальше всё слилось в калейдоскоп движений. Кай рубил, не останавливаясь. Меч опускался и поднимался в ритме, похожем на работу кузнечного молота. Удар. Блок. Разворот. Снова удар. Кровь брызгала на снег, на доспехи, на лицо. Чьи-то руки пытались стащить его с коня, но клинок находил их раньше, чем они успевали ухватиться за стремя. Децим бился рядом, прикрывая правый фланг. Секира описывала широкие, размашистые дуги. Каждый удар проламывал доспехи, дробил кости, отправлял врагов на землю. — Dextra pars! Premite! (Правое крыло! Давите!) — скомандовал Кай, и половина когорты послушно сместилась вправо, обрушиваясь на вражеский фланг. Вельгардцы держались стойко. Они не были трусами — эти люди знали, на что шли, когда записывались в армию Альянса. Но они были пехотой против кавалерии, ополченцами против элитных бойцов. Исход боя был предрешён с первых минут. Кай прорубал себе путь к командиру. Седой ветеран заметил и, вместо того чтобы бежать, шагнул навстречу. В руках был двуручный меч, тяжёлый, медленный, но способный разрубить человека пополам одним ударом. — Иди сюда, пёс Ордена! — прорычал он. Кай не ответил. Он просто направил коня вперёд и атаковал. Двуручный меч описал дугу. Кай легко уклонился, пригнувшись к гриве коня, и в тот же миг собственный клинок скользнул под мышку врага. Лезвие вошло в плоть с мягким, влажным звуком и вышло из спины, окрашенное алым. Командир захрипел, выронил меч и рухнул на колени. Кай выдернул клинок и, не останавливаясь, помчался дальше. Битва длилась, но исход был уже ясен. Вражеский строй рассыпался, пехотинцы бежали, лучники бросали луки и скрывались в лесу. Кавалерия Ордена преследовала их, вырубая отставших. Через полчаса всё было кончено. Кай стоял посреди заснеженного поля, усеянного телами, и смотрел на чёрное дерево вдали. Меч всё ещё был обнажён, с лезвия капала кровь. Дыхание выровнялось, но сердце колотилось от ощущения, что он что-то упустил. Что-то важное. Он снова подошёл к дереву. На этот раз медленно, внимательно осматривая каждый дюйм снега под ногами. Никаких следов. Девственно чистый снег, если не считать тех мест, где он сам прошёл несколько минут назад. Ни отпечатков копыт. Ни следов ног. Ни капли крови. Девушка исчезла, будто её никогда не существовало. Кай провёл рукой по стволу дерева. Кора была холодной. Это дерево было мёртвым, но почему-то стояло на пустынной равнине, веками, и никто не осмеливался срубить его. — Domine. (Господин.) — голос Децима раздался за спиной. Кай обернулся. Ветеран был забрызган кровью с головы до ног, но выглядел довольным. Секира покоилась на плече, как ручная птица. — Hostis fugatus est. Reliqui in silvam effugerunt. Viginti captivi, sed tu dixisti "nemo captivus". Itaque..nemo captivus. (Враг разбит. Остатки бежали в лес. Двадцать пленных, но ты сказал «никаких пленных». Так что.. никаких пленных.) — Bene. (Хорошо.) — Nostri mortui: quinque. Vulnerati: undecim, quorum tres graviter. (Наши потери: пятеро убитых. Раненых: одиннадцать, из них трое тяжело.) — Feremus in arcem. Curabimus. (Отвезём в крепость. Вылечим.) Децим кивнул. Потом взгляд скользнул за спину Кая, к чёрному дереву. — Quid est hoc? (Что это?) — спросил он. Кай покачал головой. — Nescio. Sed inveniam. (Не знаю. Но я выясню.) В крепость они вернулись к ночи. Весть о победе долетела до Гримвитера раньше них, гонцы, посланные сразу после битвы, уже доложили Селине о разгроме вражеского авангарда. Когда когорта въезжала в ворота, на стенах горели факелы, а во дворе толпились люди, солдаты, слуги, придворные. Они выкрикивали имя Кая, и в голосах звучало нечто большее, чем просто уважение. Обожание? Страх? То и другое? Кай ехал молча, не отвечая на приветствия. Лицо было непроницаемым, но внутри бушевала буря. Девушка. Чёрное дерево. Слова о брате. О Каине и Авеле. О том, что она увидела в его сердце. Архаин стоял в тени колонны у входа в главную башню. Старый слуга смотрел на приближающегося наследника тем самым взглядом, цепким, изучающим, видящим больше, чем следовало. Кай почувствовал это кожей, но не обернулся. Он знал, что Архаин знает. И знал, что однажды, возможно, им придётся поговорить. Но не сегодня. Сегодня он был жив. Когорта одержала победу. Первая волна врага была разбита. Но война только начиналась. И где-то в глубине сознания, в той части, которая видела будущее, Кай уже знал, чем она закончится.