Орден Тернового Плаща: Мятежный Сын

Когорта возвращалась в Гримвитер на закате. Солнце садилось за горы, окрашивая снег в бледно-розовый цвет. Ветер гнал позёмку, и всадники, выходившие из леса, казались призраками: чёрные плащи, чёрные кони, чёрные доспехи, забрызганные засохшей кровью. Ехали молча: не было ни победных песен, ни громких разговоров. Только скрип сёдел, хруст снега под копытами да редкое ржание коней. Кай возглавлял колонну. Сидел прямо, не горбясь, несмотря на усталость, и смотрел вперёд, где на фоне темнеющего неба вырастали базальтовые стены крепости. Лицо было спокойным, почти безмятежным, но в этом спокойствии таилось что-то пугающее. Так спокойна гладь замёрзшего озера, под которой течёт тёмная вода. Кровь на доспехах уже запеклась, стала бурой, почти чёрной. За весь бой он не получил ни царапины. Словно сама смерть обходила стороной, узнавая своего. Рядом с ним ехал Децим. Старый воин время от времени косился на командира, но молчал. Он видел Кая в бою, видел, как тот двигался, как рубил, как смотрел на врагов. Это было не мастерство, а что-то, чему Децим не мог подобрать названия. И это пугало больше, чем любая вражеская армия. Ворота крепости распахнулись перед ними. Стража на стенах вытянулась, приветствуя победителей. Во дворе уже собралась толпа, слуги, солдаты гарнизона, придворные, несколько лордов-вассалов, задержавшихся в крепости. Они выкрикивали имя Кая, в голосах звенело обожание. Кай спешился, бросил поводья конюху и обвёл двор взглядом. Толпа подалась назад, никто не решался подойти слишком близко. Серебряный след на груди, видимый даже сейчас, в сумерках, отпугивал их больше, чем кровь на доспехах. Селина стояла на ступенях главной башни. Прислонившись плечом к каменному косяку, скрестив руки на груди, наблюдала за происходящим сверху. Лицо, как всегда, было бесстрастным, маска, отточенная годами правления, но внутри происходило то, чего сама ещё не понимала. Смотрела на Кая и видела не племянника. Не мальчика, которого когда-то взяла под опеку. Не юного наследника, которого отправляла на задания. Она видела мужчину, высокого, широкоплечего, с лицом, перепачканным чужой кровью, и глазами, которые больше не были человеческими. И этот мужчина был делом её рук. Она создала его. Она выковала из сырого металла клинок, и теперь этот клинок вернулся к ней, закалённый в битве, отточенный до совершенства, сияющий холодным серебряным светом. И он был прекрасен. Эта мысль пришла внезапно, но она не стала её отгонять. Привыкла смотреть правде в глаза, даже когда она была неудобной. Да, Кай был прекрасен. Не той красотой, что воспевают поэты, его красота была иной: резкой, хищной, опасной. Как красота зимней бури, которая не щадит никого, но завораживает своим величием. Она оттолкнулась от косяка и начала спускаться. Толпа расступалась перед ней, как вода перед носом корабля. Селина шла медленно, размеренно, и каждый шаг отдавался эхом в притихшем дворе. Остановилась в двух шагах от Кая, глаза встретились. — Redisti. (Ты вернулся.) — Dixi me rediturum. (Я сказал, что вернусь.) — Certumque esse de victoria. (Еще и с победой.) — Videlicit. (Разумеется.) Селина обвела взглядом доспехи, забрызганные кровью, лицо, на котором запеклась чужая кровь, глаза полные какой-то неразрешённой мысли. — Sanguis alienus? (Чужая кровь?) — спросила она, хотя знала ответ. — Alienus. (Чужая.) — Tua non est? (Твоей нет?) — Numquam mea. (Никогда моей.) — Bene. Nolo te vulnerari. Non post tot annos laboris. (Хорошо. Я не хочу, чтобы ты был ранен. Не после стольких лет работы.) — Laboris? Sic me vides? Sicut opus tuum? (Работы? Так ты меня видишь? Как свою работу?) Селина подошла ближе. Теперь их разделяло лишь дыхание. Подняла руку и коснулась лица, пальцы скользнули по скуле, стирая запёкшуюся кровь, и замерли на подбородке. Кожа Кая была тёплой, но под этой ней чувствовалось что-то, что появилось в нём недавно. — Sicut opus optimum meum, (Как лучшую свою работу,) — сказала она, и губы тронула усмешка, острая, как лезвие. Кай не отдёрнулся. Смотрел на неё сверху вниз. Она думала, что он её творение, возможно была права. Но творение переросло творца. — Vidi aliquid in planitie. Sub arbore. Aliquid quod... mutavit me. Nondum scio quomodo, sed mutavit. (Я видел кое-что на равнине. Под деревом. Кое-что, что... изменило меня. Ещё не знаю как, но изменило.) Селина нахмурилась, убрала руку и отступила на шаг, внимательно вглядываясь в лицо. — Quid vidisti? (Что ты видел?) — Nescio. Puellam, vel aliquid quod puellam esse simulabat. Dixit aenigmata. Disparuit sine vestigiis. (Не знаю. Девушку, или что-то, что притворялось девушкой. Говорила загадками. Исчезла без следов.) — Puellam? In planitie? (Девушку? На равнине?) — Аliquid quod puellam esse simulabat. Vocavit se Nix. Dixit me scire quod sub arbore lateat, etiamsi nesciam me scire. Dixit... (Что-то, что притворялось девушкой. Назвалась Никс. Сказала, что я знаю, что скрыто под деревом, даже если не знаю, что знаю. Сказала..) — он запнулся. — Quid dixit? (Что еще сказала?) — Dixit: "Septem vivos sepelient, uni parcetur. Et nescio: hic unus es tu, an tu es unus de septem?" (Сказала: «Семерых закопают живьём, одному повезёт. И никак не пойму: этот один — ты, или ты один из семерых?») Селина долго молчала. Она не понимала смысла этих слов, но чувствовала их тяжесть. — Tu credis ei? (Ты веришь ей?) — Nescio. Sed verba eius non exeunt de capite meo. Cogito de eis. Semper. (Не знаю. Но слова не выходят из головы. Думаю о них постоянно.) — Tunc cogita. Sed noli oblivisci: hostes appropinquant. Prima unda fracta est, sed secunda veniet. Maior. Fortior. Debemus parati esse. (Тогда думай. Но не забывай: враги приближаются. Первая волна разбита, но вторая придёт. Больше. Сильнее. Мы должны быть готовы.) — Sum paratus. Semper sum paratus. (Я готов. Я всегда готов.) — Scio. Ideo tu es opus optimum meum. (Знаю. Поэтому ты — моя лучшая работа.) Вечер опустился на крепость. Воины пировали в нижних залах, Селина распорядилась выдать лучшее вино и двойную порцию мяса в честь победы. Где-то там, в дыму факелов и гуле голосов, Децим рассказывал молодым солдатам о битве у Чёрного Дерева, приукрашивая подробности так, как умеют только старые ветераны. Раненые стонали в лазарете, и Илария, несмотря на возраст, сама обходила их, меняла повязки, шептала слова утешения. Близняшки Тереза и Мирия помогали, старшая подавала бинты, младшая записывала имена павших. А в верхних покоях, в кабинете Селины, горел одинокий факел. Регентша сидела за столом, но не работала. Карты, донесения, списки припасов, всё это лежало нетронутым. Смотрела в огонь и думала. О Кае, о том, как он выглядел, когда въехал в ворота. О том, как он смотрел на неё. Одно она знала точно: он был единственным человеком в этом мире, кто был достоин её. Не потому, что он был её крови, а потому, что он был единственным, кто понимал её. Единственный, кто был способен идти с ней нога в ногу, а не на поводке. Она встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, ещё горели факелы, и тени солдат мелькали в их свете. Где-то там был Кай, возможно, в казармах, с Децимом и остальными. Возможно, в своей башне, один, думал о словах загадочной девушки с равнины. Селина не ревновала. Она вообще не умела ревновать — это чувство было ниже её. Но она чувствовала что-то другое. Любопытство? Ожидание? Предвкушение? Да, пожалуй, предвкушение. Она ждала, что будет дальше, ждала, кем станет её творение, ждала момента, когда он наконец поймёт, что она — единственная, кто может быть рядом с ним. Следующие дни прошли в подготовке. Гонцы приносили донесения одно тревожнее другого. Флот Аурелии высадил десант на северном побережье, около трёх тысяч мечей. Армия Вельгарда завершила переход через горы и соединилась с остатками первой волны, разбитой Каем у Чёрного Дерева. Альянс Возмездия стягивал силы, готовясь к решающему удару. Кай работал без остановки. Руководил починкой стен, размещением орудий, тренировкой новобранцев. Когорта Децима, пополнив ряды, выросла до четырехсот человек, лучших из лучших, прошедших суровый отбор. Каждый из них был готов умереть за своего командира, и каждый знал: он может потребовать эту смерть в любой момент. Селина наблюдала за ним. Приходила на плац во время тренировок, стояла в тени колоннады, и никто не замечал её присутствия. Смотрела, как Кай движется, как говорит, как отдаёт приказы. Его голос разносился над плацом, и солдаты повиновались мгновенно, без колебаний. Он больше не был мальчиком, который выполнял поручения. Он был командиром. И она гордилась им. Это было странное чувство — гордость. Она редко его испытывала. Несомненно была довольна, когда её планы удавались, когда враги терпели поражение, когда Орден укреплял свои позиции. Но гордость, личная, почти материнская, и в то же время не материнская, была чем-то новым. Она гордилась им, как скульптор гордится статуей, в которую вложил годы труда. Как оружейник гордится мечом, который никогда не ломается в бою. Как женщина гордится мужчиной, который стал тем, кем она всегда хотела его видеть. Однажды вечером, после долгого совета, они остались вдвоём в кабинете. Карта на столе была испещрена пометками, синие кружки обозначали свои войска, красные вражеские, зелёные стрелки планируемые манёвры. Кай склонился над картой, что-то высчитывая, и Селина, сидя в кресле у камина, смотрела на его профиль. Свет огня играл на лице, подчёркивая резкие скулы, твёрдый подбородок, тёмные брови. За годы, проведённые под её опекой, он превратился из мальчика в мужчину. И этот мужчина был.. — Quid vidisti? (Что ты увидела?) — спросил он, не поднимая головы. Селина вздрогнула. Она не ожидала, что он заметит её взгляд. — Quid significas? (Что ты имеешь в виду?) — Quaeso, quemdam inter vos quaero. Vidisti aliquid. Quid? (Ты сейчас дыру во мне прожжешь. Ты увидела что-то. Что?) Он говорил спокойно, почти лениво, но Селина знала: от него ничего не ускользает. Он всегда всё замечал. Этому она научила. — Vidi te. (Увидела тебя.) — Me vidisti et antea мultoties. Quid mutatum est? (Ты видела меня и раньше много раз. Что изменилось?) Селина помолчала, могла солгать, она умела делать это виртуозно. Но с ним ложь казалась неуместной. Не потому, что он был ей дорог, нет, не поэтому. А потому, что он был единственным, кто мог понять правду. — Vidi hominem quem creavi. Et vidi aliquid plus. (Я увидела человека, которого создала. И увидела кое-что больше.) Кай выпрямился и повернулся к ней. Свечи бросали тени на лицо, и в этом полумраке он казался старше своих лет, не юноша, а воин, закалённый десятками битв. — Quid plus? (Что больше?) — Vidi aliquem dignum. Dignum me. (Увидела того, кто достоин. Достоин меня.) Тишина повисла в комнате, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. Кай смотрел на неё, и в глазах что-то мелькнуло, будто он давно знал, но ждал, когда она сама произнесёт эти слова. — Tu numquam aliquem dignum te putavisti, (Ты никогда никого не считала достойным себя,) — сказал он. — Non patrem meum. Non reges. Non duces. Cur ego? (Ни моего отца. Ни королей. Ни полководцев. Почему я?) — Quia tu non es sicut illi. Illi omnes timuerunt. Timuerunt potestatem, timuerunt tenebras, timuerunt se ipsos. Tu non times. Tu solus inter nos habes cor quod non palpitat metu. (Потому что ты не такой, как они. Все они боялись. Боялись силы, боялись тьмы, боялись самих себя. Ты не боишься. Ты единственный среди нас, чьё сердце не трепещет от страха.) — Et hoc me facit dignum? (И это делает меня достойным?) — Hoc te facit aequalem. Et aequalitas est fundamentum dignitatis. Ego numquam volui virum qui me dominaret. Nec volui virum qui me serviret. Volui aequalem. Et te vidi, еt intellexi: non es puer amplius. Es vir, quem creavi. Vir qui est dignus. (Это делает тебя равным. А равенство — основа достоинства. Я никогда не хотела мужчину, который бы доминировал надо мной. И не хотела мужчину, который бы мне служил. Я хотела равного. Увидела тебя и поняла: ты больше не мальчик. Ты мужчина, которого я создала. Мужчина, который достоин.) Кай медленно подошёл к ней. Он не спешил, движения были такими же, как всегда: сдержанными, точными, лишёнными суеты. Он остановился в шаге от девушки и посмотрел сверху вниз. Селина не отвела взгляда, никогда не отводила взгляда — Аequalis significat? (Равный значит?) И протянул руку. Пальцы коснулись лица так же, как она коснулась его во дворе несколько дней назад. Провёл большим пальцем по скуле, стирая невидимую грязь, так, как она стёрла с его лица чужую кровь. Повторение жеста. Зеркало. Ответ. — Tu es sicut ego, (Ты такая же, как я,) — сказал Кай. Голос был низким, тихим. — Semper fuisti, аb initio. Tu sola me intellexisti еt non conata es me mutare. Tu accepisti me sicut sum. (Всегда была, с самого начала. Только ты понимала меня и не пыталась меня изменить. Ты приняла меня таким, какой я есть.) — Quia tu es quod ego volui esse, (Потому что ты то, чем я хотела быть,) — прошептала Селина. — Ego semper volui veram potestatem. Non regnum — regnum est instrumentum. Potestatem in anima, in sanguine, in ossibus. Et tu hanc potestatem habes. Ego non habeo. Ego semper timui pretium. Tu non timuisti. (Я всегда хотела истинную силу. Не королевство — королевство лишь инструмент. Силу в душе, в крови, в костях. У тебя есть эта сила. У меня — нет. Я всегда боялась цены. Ты же не побоялся.) — Pretium nondum solutum est, (Цена ещё не уплачена,) — сказал он. — Sed tu fuisti quae me ad hanc viam duxisti. Tu me fecisti fortem. Tu me fecisti.. dignum. (Но ты была той, кто привела меня на этот путь. Ты сделала меня сильным. Ты сделала меня.. достойным.) Наклонился и поцеловал, Селина ответила мгновенно. Губы были жёсткими, требовательными, она не привыкла уступать, не привыкла быть ведомой. Руки взметнулись к его плечам, пальцы вцепились в ткань рубахи, сжали, пытаясь перехватить контроль. Она хотела доминировать, как доминировала всегда во всём, с каждым. Но Кай не позволил. Почувствовал эту попытку. Ответ был мгновенным и точным: он не отступил, но и не стал бороться. Вместо этого он просто остался на месте, не поддаваясь, не наступая, отвечая на её напор ровно той же силой, какую получал. Селина оторвалась от губ на мгновение. Дыхание сбилось, она не привыкла, чтобы переигрывали, но и не привыкла, чтобы ей уступали. Этот поцелуй был ни тем, ни другим. Он был чем-то новым. — Non cedes, (Ты не уступишь,) — выдохнула она. — Non. (Нет.) — Nec ego. (И я нет.) — Scio. Ideo aequales sumus. (Знаю. Поэтому мы равны.) В её глазах, сверкнувших в полумраке, что-то изменилось. Исчезла та настороженность, что была раньше, исчез холодный расчёт. Осталось только чистое, незамутнённое, желание женщины, которая нашла наконец того, кто не сломается под её напором. Второй поцелуй был другим. Губы встретились снова, и на этот раз Селина не пыталась контролировать, она изучала. Язык скользнул по его нижней губе, требуя доступа, и Кай ответил с той же требовательностью. Дыхание смешалось, горячее, неровное. Зубы прихватили губу до лёгкой боли, оставляя метку. Кай не отстранился. Вместо этого рука скользнула с её лица на затылок, пальцы запутались в волосах, сжали, фиксируя голову в том положении, которое он выбрал. Не грубо, но бескомпромиссно. Селина замерла на долю секунды. Никто не смел так обращаться с ней. Но Кай это сделал, и в прикосновении не было желания подчинить. Только уверенность. И она, вопреки всей своей природе, позволила. Губы двигались в медленном, пьянящем ритме. Каждый пытался взять столько, сколько хотел, и каждый отдавал ровно столько же. Рука Селины скользнула с плеча на грудь, пальцы нащупали край ворота. Ткань рубахи была грубой, плотной, походная одежда, не придворный шёлк. Она рванула ворот, не заботясь о том, что пуговицы посыпались на каменный пол с тихим стуком. Ей нужен был доступ к коже. Нужно было почувствовать тепло, силу, его реальность. Пальцы, всё ещё удерживавшие затылок, переместились на плечо, скользнули по ключице к застёжке платья. Он не рвал ткань, а расстёгивал застёжку за застёжкой, медленно, методично, не сводя с неё глаз. Селина чувствовала, как платье ослабевает, как холодный воздух касается открывающейся кожи. Это было мучительно медленно и она ненавидела его за эту медлительность ровно настолько, насколько наслаждалась ею. — Festina, (Поторопись,) — выдохнула она. — Non. (Нет.) — Ego dixi "festina". (Я сказала «поторопись».) — Et ego dixi "non". (А я сказал «нет».) Глаза вспыхнули. Она не привыкла получать отказы, особенно в своей собственной спальне, от мужчины, которого вырастила. Но прежде чем успела ответить, Кай сдвинул ткань с плеч, и платье упало к ногам, оставив девушку в нижней рубашке. Он наклонился и провёл губами по изгибу шеи, туда, где бился пульс, быстрый и сильный. Селина замерла. Губы были прохладными или это её кожа горела? каждое прикосновение отдавалось где-то внизу живота, горячей волной, которая расходилась по телу. Положила ладони на его грудь, чувствуя сквозь ткань рубашки жар кожи, твёрдость мышц, старые шрамы. Провела ногтями вниз, оставляя красные дорожки, и услышала, как дыхание изменилось, стало глубже, тяжелее. — Tolle tunicam, (Сними рубашку,) — приказала она. На этот раз Кай подчинился. Отстранился ровно настолько, чтобы стянуть рубашку через голову, и Селина увидела тело при свете камина. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Кай подхватил её на руки. Селина была выше и тяжелее, чем можно было предположить по стройной фигуре, годы тренировок сделали тело крепким, мускулистым. Но юноша поднял без видимых усилий, и она не стала протестовать. Вместо этого обхватила шею руками и прижалась губами к его виску, к скуле, к уголку рта. Спальня примыкала к кабинету. Кай толкнул дверь плечом, и они оказались в полумраке, освещённом только углями догорающего камина. Опустил её на кровать, на меха, покрывавшие матрас, тёмные, густые. Селина смотрела на него снизу вверх, в глазах горел вызов. Она не привыкла быть снизу. Не привыкла, чтобы кто-то возвышался над ней. Но сейчас, в этом полумраке, она не чувствовала себя подчинённой. Она чувствовала себя желанной. Кай навис над ней, опираясь руками на матрас по обе стороны от головы. Лица были в ладони друг от друга. В полумраке камина её глаза казались бездонными, два чёрных колодца, в которых плясали отблески огня. — Tu es... (Ты...) — начала она, но он не дал ей закончить. — Tace. (Молчи.) — Nemo mihi dicit "tace". (Никто не говорит мне «молчи».) — Ego dico. (Я говорю.) Он снова поцеловал, на этот раз медленно, глубоко. Язык скользнул в рот, и Селина ответила с той же силой, с тем же требованием. Руки скользнули по спине, ногти оставили красные дорожки на коже от лопаток до поясницы. Чувствовала, как его мышцы напрягаются под пальцами, чувствовала тепло, которое исходило от него. Он был как разожжённый клинок, только что из горнила. Кай прервал поцелуй и начал спускаться ниже. Губы скользнули по подбородку, по горлу, по яремной впадинке, где бешено бился пульс. Селина откинула голову назад, подставляя шею, она не боялась уязвимости, принимала её как часть игры. Губы прошли по ключицам, по плечам, и почувствовала, как он стягивает с неё нижнюю рубашку. Ткань скользнула по коже, освобождая грудь. Она была прекрасна. Не юной красотой, не хрупкостью, её тело было телом воина и правительницы. Упругие мышцы под гладкой кожей, грудь, не потерявшая формы, несмотря на возраст, живот с проступающими очертаниями тренированных мышц. Шрамы на рёбрах, следы старых ранений, полученных ещё при Каэлане. Она не стыдилась их, а носила как медали. Кай на мгновение замер, глядя на неё. Глаза, тёмные и глубокие, изучали каждый дюйм открывшейся кожи. — Spectas me sicut praedam, (Ты смотришь на меня, как на добычу,) — сказала Селина, голос был низким, хрипловатым от желания. — Non praedam. Aequalem. Dixi. (Не на добычу. На равную. Я же сказал.) — Verba sunt ventus. Credo in unum facta. (Слова — ветер. Я верю только делам.) — Tunc acta habe. (Тогда получай дела.) Склонился ниже, и губы сомкнулись вокруг соска. Селина задержала дыхание, но не издала ни звука, она была не из тех женщин, что стонут. Но пальцы, запутавшиеся в его волосах, сжались сильнее. Язык работал медленно, ритмично, выписывая круги, и каждое движение отдавалось электрическим импульсом где-то глубоко внутри. Он был точен, как в бою, как в политике, как во всём, чему она его научила. Рука легла на вторую грудь, пальцы сжали сосок, скрутили, сжали с силой, которая была бы болезненной для любой другой женщины. Но Селина не была любой другой женщиной. Она приняла эту силу и ответила своей, потянула за волосы вверх, заставляя поднять голову, и впилась в губы новым поцелуем. Требовательным, без тени уступки. Пока они целовались, пальцы спустились к его поясу. Она расстёгивала ремень с той же уверенностью, с какой отдавала приказы. Металлическая пряжка звякнула, ремень упал на пол. Взялась за край штанов и потянула вниз, освобождая возбуждение. Кай не оставался в долгу. Стянул с неё остатки одежды, всё, что ещё разделяло их кожу. Теперь они лежали друг напротив друга, полностью обнажённые, и в полумраке тела казались высеченными из одного камня. Селина смотрела на него. На его широкие плечи, на узкие бёдра, на член — твёрдый, возбуждённый, с багровой головкой. Протянула руку и обхватила его пальцами. Кай замер. — Tu es paratus, (Ты готов,) — сказала она. — Sum. (Да.) Провела пальцами по всей длине медленно, изучающе. Кожа была горячей и гладкой, бархатистой на ощупь. Она чувствовала, как он пульсирует в руке, чувствовала напряжение, которое сковывало его мышцы. Ей нравилось это — нравилось знать, что она может влиять на него так же, как он влияет на неё. Но Кай не позволил долго наслаждаться контролем. Перехватил запястье и прижал к матрасу над её головой. Лицо оказалось прямо над её. — Nunc ego duco, (Теперь я веду,) — сказал он. — Ego numquam ducor, (Меня никогда не ведут,) — ответила она, и глаза сверкнули вызовом. — Tunc hoc erit primum. (Тогда это будет впервые.) Он не ждал согласия. Раздвинул бёдра коленом и вошёл в неё. Мир на мгновение замер. Селина всё-таки застонала, низко, гортанно, сквозь зубы. От осознания того, что этот мужчина — её творение, сейчас внутри. Он заполнил полностью, до предела, и каждое движение отдавалось волной жара, расходящейся от низа живота к кончикам пальцев. Кай начал двигаться. Ритм был медленным, размеренным, но каждое движение было глубоким и мощным. Входил до конца и выходил почти полностью, и каждое погружение заставляло её дыхание сбиваться. Селина обхватила его бёдра ногами, скрестив лодыжки за поясницей, и притянула ближе. Ей нужно было больше. Больше глубины. Больше скорости. Больше его. — Fortius, (Сильнее,) — выдохнула она. Кай не ответил. Приподнялся на локтях и теперь вбивался в неё, мощно, ритмично. Кровать скрипела под ними. Меха сбились в сторону. Тела блестели от пота в свете догорающих углей. Но даже в этой ярости не было подчинения. Селина двигалась с ним в унисон, встречая каждое движение своим. Бёдра поднимались навстречу толчкам. Внутренние мышцы сжимались вокруг него, и чувствовала, как от этого сжимания по его телу пробегает дрожь. Она использовала каждое доступное ей оружие, ритм, давление, трение, чтобы взять столько, сколько хотела. И Кай отвечал тем же, не позволяя ей доминировать. В какой-то момент он вышел из неё, и Селина издала протестующий звук. Но прежде чем она успела что-то сказать, её перевернули. Она оказалась на животе, лицом к мехам. Кай приподнял бёдра, заставляя встать на колени, и снова вошёл, на этот раз сзади, под другим углом, ещё глубже. — Maledictus sis, (Будь ты проклят,) — выдохнула Селина, впиваясь пальцами в мех. — Iam sum. (Уже.) Он держал за бёдра, пальцы впивались в кожу с силой, достаточной, чтобы оставить синяки. Она не жаловалась. Завтра ведь будет смотреть на эти синяки с тем же удовлетворением, с каким смотрела на карту выигранной битвы. Это были отметины не поражения, но равенства. Доказательство того, что она встретила того, кто мог быть с ней на равных. Ритм ускорялся. Их дыхание, тяжёлое, хриплое, смешалось в тишине спальни. Кай наклонился вперёд, грудь прижалась к её спине, и губы оказались рядом с ухом. — Non cedes? (Ты не уступишь?) — прошептал он, повторяя её собственный вопрос. — Numquam. (Никогда.) — Nec ego. (И я нет.) Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, чувствовала, как движения становятся резче, быстрее. Она сама была на грани, наслаждение скручивалось тугой спиралью где-то в низу живота, готовое вот-вот развернуться. Пальцы вцепились в мех, дыхание стало прерывистым, всхлипывающим. Кай прошелся свободной рукой по внутренней поверхности бедер и после нашёл клитор. Пальцы двигались в такт толчкам, круговыми движениями, сильными, точными. И от этого двойного стимула девушка потеряла остатки контроля. Она кончила с его именем на губах. — Kai... Это был низкий, гортанный стон, сорвавшийся с губ в момент, когда наслаждение затопило всё тело. Внутренние мышцы сжались вокруг него в ритмичных спазмах, и Кай, чувствуя это, сделал несколько глубоких толчков и излился в неё с тихим выдохом. Они замерли. Её тело дрожало, его напряглось в последнем усилии. Пот стекал по их коже, смешиваясь. Дыхание выравнивалось постепенно, толчками. Кай вышел и лёг рядом. Некоторое время лежали молча, глядя в потолок. Где-то в камине догорали последние угли, бросая на стены умирающий свет. — Quid nunc? (Что теперь?) — спросила Селина. Голос звучал ровно, почти буднично, но в нём слышалась нотка неуверенности, редкая, почти невидимая, но Кай уловил её. — Nunc hostes occidimus. (Теперь мы убьём врагов.) — Et postea? (А потом?) — Postea... videbimus. (Потом.. посмотрим.) Селина повернула голову и посмотрела на него. — Ego non sum mulier quae "videbimus" accipit pro responso. (Я не та женщина, которая принимает «посмотрим» за ответ.) — Scio. Sed nunc non possum tibi dare aliud. Hostes appropinquant. Velociter, fortasse etiam hodie, erunt ad portas. Debesne cogitare de proelio, non de... (Знаю. Но сейчас я не могу дать тебе другой ответ. Враги приближаются. Скоро, может быть, даже сегодня, они будут у ворот. Ты должна думать о битве, а не о..) — De nobis? (О нас?) — De nobis. (О нас.) Девушка села на кровати. Простыня соскользнула, обнажая тело, но она не стала прикрываться. Стыд был ей чужд. — Ego cogitavi de te per annos, etiam antequam intellexi. Tu es haeres quem volui. Tu es dux quem creavi. Tu es vir quem.. (Я думала о тебе годами, ещё до того, как поняла это. Ты наследник, которого я хотела. Ты полководец, которого я создала. Ты мужчина, которого..) — она запнулась. — Quem? (Которого?) — Quem nemo alius aequare potest. (Которого никто другой не может превзойти.) Кай тоже сел. Их плечи соприкоснулись. — Tu non es femina quae verba dulcia dicis. (Ты не та женщина, что говорит сладкие слова.) — Non. Sed verba vera dico. Et verum est: tu es dignus. Non sicut haeres. Non sicut miles. Sicut vir. Sicut aequalis. Et ego... (Нет. Но я говорю правдивые слова. И правда в том, что ты достоин. Не как наследник. Не как солдат. Как мужчина. Как равный. И я...) — Tu? (Ты?) — Ego sum tua. Sicut socia. Sicut aequalis. Sicut... (Я твоя. Как союзница. Как равная. Как..) Он не дал закончить, поцеловал её на этот раз иначе. Спокойнее. Будто оба наконец поняли что-то, что давно висело в воздухе, но не находило слов. — Cras pugnabimus. Hodie sumus. (Завтра мы будем сражаться. Сегодня мы просто есть.) — Sufficit. (Этого достаточно.) Они легли обратно, и Селина, против своего обыкновения, прижалась к его боку. Не для тепла, в комнате было не холодно. Для того, чтобы почувствовать: он рядом. Она не знала, как назвать это чувство, которое заполняло пустоту, которая была в ней десятилетиями, ту пустоту, которую не могли заполнить ни власть, ни интриги, ни победы. И теперь, когда пустота исчезла, Селина впервые за долгие годы почувствовала нечто похожее на покой. — Kai. — Quid? (Что?) — Noli mori. (Не умирай.) — Non moriar. Promisi tibi: redibo cum victoria, aut non redibo omnino. Et adhuc vivo. Ergo victoria erit. (Не умру. Я обещал тебе: вернусь с победой или не вернусь вообще. И я всё ещё жив. Значит, будет победа.) — Noli "aut non redibo omnino" dicere. Semper redi. (Не говори «или не вернусь вообще». В любом случае возвращайся.) — Tu tenera facta es? (Ты стала нежной?) — Non, рrudens. Bonum ducem perdere imprudens est. (Нет, благоразумной. Потерять хорошего полководца — неблагоразумно.) Кай хмыкнул. В темноте это прозвучало почти как смех, редкий звук, которого никто в Гримвитере никогда не слышал. — Tantum ducem? (Только полководца?) — Tantum ducem. Noli nimium petere. (Только полководца. Не проси слишком многого.) — Mentiris. (Ты лжёшь.) — Scio. Sed tu scis veritatem. Sufficit. (Знаю. Но ты же знаешь правду. Этого достаточно.) Они замолчали. Дыхание стало ровным, размеренным. Сон подкрадывался медленно, как волны прилива. Где-то внизу, в казармах, ещё гудели голоса, воины праздновали победу. Где-то на стенах перекликалась стража. Где-то далеко, за горами, вражеская армия двигалась к Гримвитеру. Но здесь, в этой комнате, в этой постели, двое людей, которых никто не мог понять, нашли друг друга. Для того, чтобы просто быть вместе. Утро пришло серое и холодное. Кай проснулся первым. Лежал неподвижно, глядя на спящую Селину. Во сне она выглядела иначе, моложе, спокойнее. Жёсткие линии лица смягчились, губы расслабились, дыхание было глубоким и ровным. Кай смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Она была его тётей, наставницей, командиром. А теперь стала ещё и.. Он не знал, как назвать то, кем она стала. «Любовницей»? Слишком пошло. «Женщиной»? Слишком обобщенно. «Равной»? Да, пожалуй, это слово подходило лучше всего. Осторожно высвободился из-под одеяла и встал. Потянулся, чувствуя, как мышцы отзываются знакомой болью. На плечах и спине остались следы от ногтей, красные полосы, которые через день превратятся в синяки. Он не жалел о них. Она тоже не пожалеет. Оделся, быстро, привычно, не глядя в зеркало. Доспехи ждали в оружейной. Меч был прислонён к стене. Кай взял его и вышел, не оглядываясь. Знал, что Селина проснётся через несколько минут, у неё был внутренний хронометр, отточенный годами правления, и займётся подготовкой к обороне. Впереди была битва. Самая большая. Самая страшная. Та, что решит судьбу Ордена. Но что бы ни случилось сегодня, он знал: она ждёт его. Как женщина, которая признала достойным. Как та, кто сказала: «Возвращайся. Всегда возвращайся». И он вернётся. Чего бы это ни стоило.