Орден Тернового Плаща: Мятежный Сын

Купальня стояла в противоположном углу от особняка, небольшая пристройка, которую они с Минхо соорудили пару лет назад, когда надоело мыться в лохани перед камином. Ничего особенного: каменный пол, деревянные стены, большая медная ванна, которую грели снизу, да пара узких окон под потолком, чтобы выходил пар. Джисон любил это место. Здесь можно было лежать в горячей воде, смотреть, как за окнами падает снег, и ни о чём не думать. Сегодня не получалось. Он тёр спину мочалкой уже битый час, хотя кожа давно покраснела и начала саднить. Вода остыла, но вылезать не хотелось. Потому что как только он выйдет придётся возвращаться в дом. А в доме — Минхо, и он завтра уезжает. Джисон откинул голову на край ванны и прикрыл глаза. Пар клубился под потолком, капли конденсата срывались с балок и падали на каменный пол. Где-то далеко, за стенами, шумело море, размеренно, как дыхание спящего великана. Он пытался сосредоточиться на этом звуке, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же: завтра прощание. — Děvku tvou matku. (Да твою ж мать.) — пробормотал он и рывком сел. Вода плеснула через край. Джисон потянулся за полотенцем, висевшим на крючке у двери, и начал вытираться резко, зло, будто полотенце было в чём-то виновато. Мышцы ныли после дня, проведённого в подготовке: они с Минхо собирали припасы, проверяли оружие. Он натянул штаны, накинул рубаху, даже не застёгивая, и босиком вышел на порог купальни, чтобы глотнуть холодного воздуха, привести мысли в порядок. И замер. Минхо стоял на коленях перед алтарём. Это был их алтарь, грубый, самодельный, сложенный из камней, которые они вместе с парой деревенских мужиков притащили с берега в первый год после переезда. Тогда это казалось глупостью: Минхо, бывший Король Могущественной Крови, никогда не был верующим. Он говорил, что боги отвернулись от него много лет назад, и он отвечал им взаимностью, но Джисон настоял. «На всякий случай, — сказал он тогда. — Вдруг кому-то из нас понадобится попросить прощения». Минхо хмыкнул, но камни притащил. И вот теперь он стоял на коленях перед этим алтарём. В одной рубахе и штанах, без плаща, без меча, просто человек, склонивший голову перед чем-то, во что не верит. Губы шевелились, но слов было не разобрать, ветер уносил их в сторону моря. У Джисона перехватило дыхание. Он видел Минхо в разных состояниях: в ярости, в бою, в отчаянии, в страсти. Но молящимся — никогда. Это было так неправильно, так противоестественно, что внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Его мужчина, сильный, упрямый, до скрежета зубовного несгибаемый мужчина, просил богов о чём-то. О чём? Чтобы его сын выжил? Чтобы война обошла их дом стороной? Чтобы он сам вернулся обратно? Подбородок Джисона мелко задрожал. Он прикусил губу, пытаясь сдержать очередной поток слёз. Сколько он уже выплакал за эти дни? Он сбился со счёта. Днём он держался ради Минхо, ради Феликса, который и так был напуган. Но по ночам, когда Минхо засыпал, Джисон лежал без сна и чувствовал, как слёзы текут по вискам, заливая уши. Он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Минхо поднялся с колен. Отряхнул снег с брюк спокойно, буднично, будто только что не разговаривал с богами. Повернулся к дому и тут заметил Джисона, застывшего на пороге купальни. Их взгляды встретились. Джисон ожидал чего угодно: что Минхо смутится, отведёт глаза, что сделает вид, будто ничего не было. Но он просто посмотрел на него спокойно, прямо, и направился к купальне. Лицо было безмятежным, слишком безмятежным. Так выглядит человек, который уже всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда решение станет реальностью. — Iamdudum stas? (Давно стоишь?) — спросил он, подходя ближе. — Satis. (Достаточно.) — Et quid vidisti? (И что видел?) — Vidi te orantem. (Видел, как ты молишься.) — Джисон хотел, чтобы это прозвучало едко, но голос подвёл, вышел каким-то надтреснутым, ломким. — Tu. Orans. Minho. Olim Rex Sanguinis Potentis. Homo, qui dicebat deos esse fabulas pro imbecillibus. (Ты. Молишься. Минхо. Бывший Король Могущественной Крови. Человек, который говорил, что боги — это сказки для слабаков.) — Bene, fortasse factus sum imbecillis. (Ну, может, я стал слабаком.) — Tu? (Ты?) — Джисон нервно хохотнул, и смех этот был больше похож на всхлип. — Tu es pertinatissimus, arrogantissimus, intolerabilissimus… (Ты — самый упёртый, самоуверенный, невыносимый…) Он не договорил. Минхо шагнул вплотную и прижал ладонь к его щеке. Рука была холодной он, должно быть, простоял на коленях перед алтарём дольше, чем Джисон думал. Но прикосновение было слишком нежным для человека, который завтра уходит на войну. — Tace, (Замолчи,) — сказал Минхо тихо. — Non… (Я не…) И прежде чем Джисон успел возразить, или выругаться, или сделать что-то ещё, что он обычно делал, когда не знал, куда девать страх, Минхо наклонился и поцеловал его. Так целуют, когда знают, что следующего раза может не быть. Минхо вложил в него всё, что не умел говорить словами, весь страх, всю любовь, всю отчаянную, невыносимую нежность, которую годами прятал за приказами и стратегиями. Губы были тёплыми, чуть обветренными от холода, и он целовал глубоко, медленно, будто пытался запомнить вкус. Когда они оторвались друг от друга, Джисон тяжело дышал. Грудь вздымалась, воздуха не хватало, перед глазами плыли цветные пятна. — Age, (Ну что,) — сказал Минхо, и в его глазах мелькнул тот самый опасный огонёк, который Джисон слишком хорошо знал, — spero te paratum esse ad concubitum valedictorium. (надеюсь, ты готов к прощальному сексу.) Джисон округлил глаза. — Tu... tu prorsus insanus es?! (Ты… ты совсем с катушек слетел?!) — Tu modo orabas, et nunc... (Ты только что молился, а теперь…) Он не успел закончить. Минхо схватил его за ворот рубахи и затащил обратно в купальню. Внутри было тепло и влажно. Пар всё ещё висел под потолком, свечи, расставленные по углам, бросали дрожащий золотистый свет на каменный пол. Вдоль стен стояли низкие диванчики, их смастерил местный плотник по просьбе Минхо: широкие, с мягкой обивкой и деревянными боковушками, но без спинки. На таких удобно было лежать после купания, завернувшись в простыню. Сейчас на одном из них лежала стопка чистых полотенец. Минхо сгрёб эти полотенца и бросил на пол, даже не глядя. — Tu omnino normalis es?! (Ты вообще нормальный?!) — Джисон попытался вырваться, но Минхо уже уложил его на диванчик, нависая сверху, упираясь коленом в обивку рядом с его бедром. — Cras bellum habes, et tu... (У тебя завтра война, а ты…) — At ego volo noctem hanc cum te agere, (А я хочу провести эту ночь с тобой,) — перебил Минхо. — Non cogitans de crastino. Potesne mihi hoc dare? (Не думая о том, что будет завтра. Ты можешь мне это дать?) Джисон замер, в полумраке купальни лицо Минхо казалось вырезанным из камня, резкие скулы, твёрдый подбородок, тёмные глаза, в которых плясали отблески свечей. — Possum, (Могу,) — тихо сказал Джисон. — Certe possum. (Конечно, могу.) Минхо выдохнул, будто только сейчас поверил, и снова поцеловал его, на этот раз медленнее, вдумчивее. Губы скользнули с губ Джисона на подбородок, задержались на ямочке между ключицами, прошлись по шее. Джисон прикрыл глаза. Он чувствовал, как руки Минхо расстёгивают рубаху и стягивают её с плеч. Чувствовал, как горячие ладони скользят по его груди, по рёбрам, по животу, оставляя за собой дорожки тепла. — Oles sapone, (Ты пахнешь мылом,) — пробормотал Минхо куда-то в его плечо. — Modo me lavi, stulte. (Я только что вымылся, придурок.) — Scio. Placet mihi. (Знаю. Мне нравится.) Его губы спустились ниже: к груди, к соскам. Джисон вздрогнул, когда Минхо провёл по одному из них языком, медленно, почти лениво, будто у них было всё время мира. У них не было всего времени мира, у них была одна ночь. Но Минхо, похоже, решил растянуть её насколько возможно. — Id facis consulto? (Ты специально это делаешь?) — выдохнул Джисон. — Quidnam? (Что именно?) — невинно спросил Минхо, не отрываясь от своего занятия. — Me ad insaniam adducis tarditate tua. (Доводишь меня до белого каления своей медлительностью.) — Tu festinas? (А ты торопишься?) — Ego… (Я…) — Джисон осёкся, потому что Минхо стянул с него штаны, отбросил их куда-то в сторону и теперь прокладывал дорожку поцелуев по внутренней стороне бедра. Его губы были горячими, чуть влажными, и каждое прикосновение отдавалось мелкой дрожью где-то в низу живота. — Non. Non festino, рerge. (Нет. Не тороплюсь, продолжай.) Минхо хмыкнул, но ничего не сказал, продолжал целовать медленно, методично. Джисон чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как страх и боль последних дней растворяются где-то на периферии сознания, оставляя только прикосновения. Его дыхание становилось всё более частым, поверхностным, он уже не контролировал его, позволяя каждому выдоху срываться с губ вместе с тихими, почти беззвучными стонами. Одежда полетела на пол, остатки рубахи Минхо, штаны, сапоги, которые Джисон стащил с него, путаясь в шнуровке и ругаясь сквозь зубы. Когда они наконец остались обнажёнными, Минхо на мгновение замер, глядя на Джисона сверху вниз. Свечи отбрасывали золотистый свет на их кожу, и Джисон видел, как взгляд Минхо скользит по его телу медленно, собственнически, с той особенной жадностью, которая появлялась у него только в такие моменты. — Pulcher es, (Ты красивый,) — сказал он просто. — Dixisti hoc iam centies. (Ты говорил это уже сотни раз.) — Quia verum est. (Потому что это правда.) — Он провёл ладонью по груди Джисона спускаясь к животу, бёдрам. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, едва касаясь, и Джисон вздрогнул, втягивая воздух сквозь зубы. — Tu es pulcherrimus homo, quem umquam vidi. Et pertinatissimus. Et intolerabilissimus. Et amo te. (Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И самый упрямый. И самый невыносимый. И я люблю тебя.) Джисон хотел ответить что-то едкое, он всегда отвечал так, когда Минхо становился слишком серьёзным. Но слова застряли в горле. Вместо этого он притянул Минхо к себе и поцеловал глубоко, жадно, с той отчаянной страстью, которая приходит только перед разлукой. Дальше всё слилось в один долгий, чувственный танец. Руки, губы, кожа к коже. Минхо двигался медленно, он хотел запомнить каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый вздох. Пальцы скользили по телу Джисона, то сжимая бёдра, то гладя спину, то запутываясь в волосах на затылке. Джисон отвечал с той же жадностью, он впитывал Минхо всем телом, будто пытался набрать достаточно воспоминаний, чтобы хватило надолго. Может быть, навсегда. Они меняли позы, Джисон то лежал на спине, глядя в потолок и чувствуя, как Минхо нависает над ним, дыхание сбивается, капли пота срываются с лба и падают на грудь Джисона; то оказывался сверху, сам задавая ритм, чувствуя, как ладони Минхо сжимают его талию, направляя, но не контролируя; то они лежали на боку, тесно прижавшись друг к другу, и двигались вместе, как единое целое. В купальне было жарко, несмотря на холод за стенами. Пар смешивался с их дыханием, свечи догорали, и тени на стенах плясали, повторяя их движения. В конце Джисон сидел сверху, запрокинув голову, и чувствовал, как волна удовольствия накрывает его с головой. Мышцы на его бёдрах дрожали от напряжения, пальцы впивались в плечи Минхо, оставляя следы. Он выкрикнул что-то, то ли имя Минхо, то ли ругательство, то ли и то и другое сразу, и рухнул вперёд, упёршись ладонями в грудь мужчины, чувствуя, как та вздымается и опускается под пальцами. Несколько мгновений они просто дышали. Сердце колотилось где-то в горле, мышцы дрожали от напряжения, пот стекал по спине. В тишине было слышно только их дыхание постепенно выравнивающееся. Потом Джисон приподнялся и слабо ударил Минхо по плечу. — Tu… (Ты…) — он ударил ещё раз, теперь по груди, кулаком, но без силы, — perfide. (…подлец.) Минхо приоткрыл один глаз. — Cur? (За что?) — Quia tam tranquillus es! (За то, что ты такой спокойный!) — Джисон ударил снова, на этот раз сильнее, ладонью по груди, и звук шлепка эхом разнёсся по купальне. — Ad bellum is! Bellum, Minho! Fortasse non redibis! Et te geris quasi ad nundinas eas! (Ты уходишь на войну! Войну, Минхо! Ты можешь не вернуться! А ты ведёшь себя так, будто едешь на ярмарку!) — Non sum tranquillus. (Я не спокоен.) — At sic videris! (А выглядишь именно так!) — Он слез с него и начал собирать свою одежду, разбросанную по полу. Движения были резкими, дёргаными. — Orabas, Minho! Tu! Putabam te omnino non credere in deos! Et nunc oras, et postea me trahis in balneum, quasi nihil accidat, et... (Ты молился, Минхо! Ты! Я думала, ты вообще не веришь в богов! А теперь ты молишься, а потом тащишь меня в купальню, будто ничего не происходит, и…) — Jisung. — Quid?! (Что?!) — Intellegisne omnino, quid sentiam?! Quid, blyad, cogitare debeam, cum tu ita tranquille... (Ты вообще понимаешь, что я чувствую?! Что я, блядь, должен думать, когда ты вот так спокойно…) — Jisung. — Голос Минхо прозвучал тихо, но в нём было что-то, заставившее его замолчать. — Non sum tranquillus. Sum in terrore. (Я не спокоен. Я в ужасе.) Джисон замер с рубахой в руках и медленно повернулся. Минхо сидел на диванчике, глядя на него, и в глазах, которые всегда были такими уверенными, такими непроницаемыми, Джисон увидел страх, который он никогда раньше не показывал. — Sum in terrore, (Я в ужасе,) — повторил Минхо. — Timeo ne non redeam. Timeo ne Caius pereat. Timeo ne bellum ad hanc domum perveniat et tu cum Felix in periculo sitis. Timeo tot res, ut si de eis cogitare coepero — tantum accumbam et non surgam. (Я боюсь, что не вернусь. Я боюсь, что Кай погибнет. Я боюсь, что война дойдёт до этого дома и ты с Феликсом окажетесь в опасности. Я боюсь стольких вещей, что если начну о них думать — просто лягу и не встану.) — Ideo non cogito. Ago. Congrego, consilio, scribo epistulas, oro — etiam, oro, quamvis non credam et te futuo, quia hoc solum adiuvat me oblivisci. (Поэтому я не думаю. Я действую. Я собираюсь, я планирую, я пишу письма, я молюсь да, молюсь, хотя не верю, и я трахаю тебя, потому что это единственное, что помогает мне забыть.) Джисон молчал, смотрел на своего мужчину, который только что признался в страхе. Который никогда, никогда раньше этого не делал. — Poteris mihi dicere, (Ты мог бы сказать мне,) — тихо произнёс он. — Non potui. Nolui te sollicitare. (Не мог. Не хотел, чтобы ты волновался.) — Et sic sollicitor, stulte. (Я и так волнуюсь, идиот.) — Sollicitor ex illo die, quo dixisti te ad bellum ire. (Я волнуюсь с того самого дня, как ты сказал, что идёшь на войну.) — Scio. (Знаю.) — Минхо вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Scio. Ignosce. (Знаю. Прости.) Джисон хотел ответить что-то ещё злое, колкое, что-то, что помогло бы ему справиться с собственным страхом. Но Минхо вдруг поднялся с дивана, подошёл всё ещё обнажённый, всё ещё мокрый от пота, и прежде чем Джисон успел отреагировать, развернул его лицом ко второму дивану и прижал грудью к обивке. Ткань была прохладной и чуть шершавой, и контраст с горячим телом Минхо, навалившимся сзади, заставил Джисона втянуть воздух сквозь зубы. — Tu… quid facis?! (Ты… что ты делаешь?!) — Cum satis virium habeas ad accusationes, (Раз у тебя хватает сил на обвинения,) — голос Минхо был низким, с той самой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда он возбуждался, — significat me non satis te amavisse. (значит, я недостаточно тебя вылюбил.) — Insanus es?! Modo… (Ты с ума сошёл?! Мы только что…) Минхо навалился сверху, прижимая Джисона к дивану всем телом. Тот чувствовал каждую линию его тела, широкую грудь, твёрдый живот, бёдра, вжимающиеся в его ягодицы. Он попытался ударить Минхо по бедру назад, не вышло, рука соскользнула. Попытался вывернуться, Минхо держал крепко, как стальной капкан, одна рука фиксировала за талию, другая упиралась в обивку рядом с его головой. Джисон попытался ударить ещё раз, целясь Минхо по спине, но угол был неудобный, и удар вышел слабым, почти неощутимым. Тогда он начал ругаться грязно, изобретательно, используя весь свой богатый словарный запас на известных ему языках. Минхо слушал, уткнувшись носом в затылок. Джисон чувствовал его дыхание на своей коже, и это ощущение заставляло сбиваться с ритма ругательств. — Perge, (Продолжай,) — прошептал Минхо, и губы коснулись кожи прямо за ухом Джисона. — Placet mihi cum irasceris. (Мне нравится, когда ты злишься.) — Ego tibi ostendam "irasceris"! Ego tibi talia faciam, tu... (Я тебе покажу «злишься»! Я тебе такое устрою, ты…) Договорить он не успел, потому что Минхо прижался губами к его шее, где кожа была особенно чувствительной. Джисон осёкся на полуслове, дыхание перехватило. Минхо целовал медленно, нежно, совсем не так, как можно было ожидать после такого напора. Губы скользнули ниже по задней части шеи, по выступающим позвонкам, которые Джисон чувствовал каждым нервом, по плечам, по лопаткам, оставляя за собой дорожку влажных, горячих поцелуев. Каждое прикосновение языка к коже отдавалось мелкой дрожью, и Джисон чувствовал, как последние остатки злости, страха, напряжения растворяются под этими прикосновениями. — Tu… tu non honeste ludis, (Ты… ты нечестно играешь,) — выдохнул он, и голос дрогнул, потеряв всю боевую злость. — Numquam honeste ludo, (Я никогда не играю честно,) — пробормотал Минхо ему в лопатку, и от вибрации голоса по телу Джисона побежали мурашки. — Hoc debuisti discere per tot annos. (Ты должен был это усвоить за столько лет.) Руки скользнули по бокам Джисона не грубо, но уверенно, собственнически. Он знал каждую точку на этом теле, каждый изгиб, каждый шрам. Он выучил их за годы, проведённые вместе, и сейчас использовал это знание с безжалостной точностью. Ладони легли на талию нижнего, большие пальцы надавили на поясницу и Джисон застонал, уткнувшись лицом в обивку. — Sic, (Вот так,) — прошептал Минхо. — Sic, mi optime. Relaxa. (Вот так, мой хороший. Расслабься.) Пальцы скользнули ниже, и Джисон перестал думать вообще. Второй раз был другим. Медленнее, глубже, почти мучительным в своей неспешности. Минхо двигался размеренно, задавая ритм, от которого у Джисона темнело в глазах. Он не торопился, хотел, чтобы это длилось как можно дольше, чтобы ни одна секунда не прошла впустую. Дыхание было тяжёлым, рваным, он шептал что-то на языке Ордена, нежные, ласковые слова, которые Джисон не разбирал, но чувствовал кожей. Одна рука Минхо лежала на пояснице Джисона, прижимая его к дивану, другая скользнула вперёд, обхватывая его, двигаясь в том же ритме. Иногда Минхо увлекался, становился слишком резким, слишком глубоким, и Джисон инстинктивно тянулся назад, ища его губы. Это был их ритуал, выработанный годами: когда становилось слишком интенсивно, когда грань между удовольствием и болью начинала стираться, Джисон поворачивал голову, подставляя губы, и Минхо, отвлекаясь на поцелуй, замедлялся. Они возвращали Джисона обратно, напоминали, что это не просто секс, не просто прощание. Это любовь. И Минхо понимал без слов, каждый раз, когда Джисон тянулся к нему, он замедлялся, отвечал на поцелуй нежно, глубоко, а потом возобновлял движение, но уже мягче, контролируемее. И от этого контраста, грубость, прерываемая нежностью, Джисону становилось ещё лучше. Он терялся в этих переходах, не зная, чего хочет больше: чтобы Минхо продолжал так же сильно, или чтобы снова замедлился для поцелуя. — Adhuc, (Ещё,) — выдохнул он, не уточняя, что именно. Но Минхо понял и снова поцелуй, на этот раз долгий, глубокий, с привкусом соли от пота на губах. А потом снова движение, медленное, размеренное, от которого у Джисона закатывались глаза. Джисон растворился в ощущениях. Он больше не был собой, был просто телом, которое любили, которое ласкали, которое знали до последнего дюйма. Пальцы вцепились в обивку дивана, костяшки побелели. Дыхание срывалось с губ рваными всхлипами. Мышцы бёдер дрожали, спина выгибалась навстречу каждому движению. — Minho… (Минхо…) — выдохнул он. И кончил, не так, как в первый раз, не с криком, а с долгим, протяжным стоном, который вырвался откуда-то из самой глубины груди. Тело содрогнулось, мышцы свело судорогой удовольствия, и он рухнул на диван, совершенно обессиленный. Минхо последовал за ним через несколько мгновений, с низким рыком, который он заглушил, уткнувшись лицом в плечо Джисона. Его тело напряглось, замерло на секунду, потом расслабилось, и он навалился сверху, придавливая Джисона к дивану своей тяжестью. Они лежали так несколько минут, тяжело дышали, пот остывал на коже. Свечи почти догорели, только одна ещё теплилась в дальнем углу, бросая на стены дрожащий оранжевый свет. Первым заговорил Джисон. Голос был хриплым, сорванным, но в нём уже не было злости, только усталость и бесконечная, всепоглощающая любовь. — Tu perfide. (Ты подлец.) — Et odi te. (И я тебя ненавижу.) — Scio, (Знаю,) — пробормотал Минхо, не открывая глаз. — Et tu es pertinatissimus, arrogantissimus, intolerabilissimus… (И ты самый упёртый, самоуверенный, невыносимый…) — Repetis. (Ты повторяешься.) — Quia verum est! (Потому что это правда!) Минхо приподнялся на локтях и посмотрел на него. — Aqua adhuc tepidus est, (Вода ещё тёплая,) — сказал Минхо. — Quid? (Что?) — Labrum. Refrixit, sed non usque ad finem. (Ванна. Она остыла, но не до конца.) — Sine me te lavare. (Давай я тебя отмою.) Джисон хотел возразить, но сил не было. Минхо поднялся, подхватил его на руки, тот даже не сопротивлялся, просто обхватил его за шею, и понёс к ванне. Вода действительно была ещё тёплой. Минхо опустил Джисона в неё осторожно, будто тот был хрупким, драгоценным, а потом забрался сам, усаживаясь сзади, прижимая Джисона спиной к своей груди. Руки скользнули по плечам Джисона, по рукам, по груди не с намерением продолжить, а просто чтобы касаться. Он набрал в ладонь воды и полил на плечо Джисона, потом ещё, и ещё, смывая пот, смывая следы их близости, смывая напряжение последних дней. Джисон закрыл глаза и откинул голову на плечо Минхо. Он чувствовал, как пальцы Минхо перебирают его мокрые волосы, как его губы касаются виска легко, почти невесомо. Он чувствовал его дыхание, ровное, спокойное, успокаивающее. И чувствовал его сердце, оно билось размеренно, сильно, и этот ритм был самой успокаивающей музыкой из всех, что Джисон когда-либо слышал. — Amo te, (Я люблю тебя,) — прошептал Минхо. — Scio, (Знаю,) — ответил Джисон. — Ego quoque amo te. Stulte. (Я тоже тебя люблю. Придурок.) Минхо тихо низко рассмеялся, и Джисон почувствовал эту вибрацию всем телом. Они пробыли в ванне ещё минут пятнадцать. Минхо тщательно отмыл Джисона не пропуская ни одного дюйма, будто это был какой-то ритуал, а потом вытер полотенцем, всё ещё тёплым от пара. Одежда Джисона была разбросана по полу, но Минхо нашёл её, встряхнул и начал одевать медленно, методично, как одевают ребёнка или драгоценность. Сначала рубаху, аккуратно застегнув каждую пуговицу. Потом штаны, придерживая Джисона за талию, когда тот покачнулся. — Possum ipse ire, (Я могу идти сам,) — слабо запротестовал Джисон. — Potes. Sed non ibis. (Можешь. Но не пойдёшь.) И Минхо подхватил его на руки легко, будто Джисон ничего не весил, и понёс к дому. Снег скрипел под сапогами. Луна висела над морем, заливая двор серебряным светом. Ветер стих, и в тишине было слышно только дыхание Минхо и далёкий шум прибоя. Джисон прижимался к груди, чувствуя тепло тела сквозь рубаху, и думал о том, что завтра этого тепла не будет. Завтра Минхо уедет. В доме было тепло. В камине ещё горел огонь — Феликс, должно быть, подбросил дров. Минхо перешагнул порог, и в этот момент из гостиной вышел сам парень с книгой в руке, в своей неизменной домашней тунике, босиком. Он замер. Его глаза скользнули по Джисону, лежащему на руках у Минхо. Он был в одной рубахе и штанах, накинутой кое-как, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На его шее, там, где заканчивался воротник, отчётливо виднелись несколько тёмных отметин, которые Минхо оставил, не заботясь о том, чтобы их скрыть. Лицо Джисона было бледным от усталости, веки припухли, и весь его вид, обмякшее тело, полуприкрытые глаза, руки, безвольно свисающие с плеч Минхо, говорил о том, что он провёл последний час отнюдь не за чтением книг. Феликсу было шестнадцать. Достаточно, чтобы всё понять. Краска медленно залила его лицо от скул до кончиков ушей. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но не смог. Книга в руке дрогнула. Он перевёл взгляд с Джисона на отца, потом обратно, и в глазах отразилась вся гамма подросткового ужаса: осознание, смущение, неловкость и отчаянное желание провалиться сквозь пол. — Ego… uh… (Я… э-э…) — пробормотал он. — Modo… ad cubiculum meum. Vado. Ita. (Я просто… в свою комнату. Пойду, да.) Он развернулся так быстро, что едва не врезался в дверной косяк, и практически бегом скрылся в коридоре, шаги прогрохотали по лестнице, и через секунду наверху хлопнула дверь. Джисон, несмотря на всю свою усталость, издал слабый смешок. — Videtur te filium tuum vulneravisse. (Кажется, ты травмировал своего сына.) — Supervivet, (Переживёт,) — спокойно ответил Минхо, поднимаясь по лестнице с Джисоном на руках. — In aetate sua vidi res peiores. (В его возрасте я видел вещи похуже.) — Exempli gratia? (Например?) — Exempli gratia, quomodo pater meus transfugas ad mensam cenam personaliter executus est. (Например, как мой отец лично казнил дезертиров за обеденным столом.) — Venustum. (Очаровательно.) — Non verbum. (Не то слово.) Они добрались до спальни. Минхо уложил Джисона на кровать и стянул с него сапоги. Джисон даже не пытался помогать. Он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как усталость наконец накрывает его с головой. Минхо разделся, задул свечи и лёг рядом. Его рука нашла руку Джисона под одеялом, переплела их пальцы. — Cras mane abibo, (Завтра утром я уеду,) — сказал он тихо. — Noli me excitare. Volo abire, dum dormis. (Не буди меня. Я хочу уйти, пока ты спишь.) — Cur? (Почему?) — Quia si oculos tuos videro, non potero abire. (Потому что если я увижу твои глаза, я не смогу уйти.) Джисон хотел возразить, но не стал. Он понимал. — Promitte mihi, (Обещай мне,) — продолжил Минхо, — ut curabis Felix. Quidquid accidit, ille — principale est. (что ты будешь заботиться о Феликсе. Что бы ни случилось, он — главное.) — Promitto. (Обещаю.) — Et adhuc… promitte mihi (И ещё… обещай мне), quod si non rediero, tu non… (что если я не вернусь, ты не…) — Tace, (Заткнись,) — перебил Джисон. Голос его был тихим, но твёрдым. — Redibis. Dixisti te conaturum omnibus viribus. Et credo tibi. Ideo tace et tantum dormi. (Ты вернёшься. Ты сказал, что попытаешься изо всех сил. И я тебе верю. Поэтому заткнись и просто спи.) Минхо помолчал, потом тихо рассмеялся. — Ut vis. (Как скажешь.) Он притянул Джисона ближе, обхватив рукой за талию, и уткнулся носом в его затылок.