Орден Тернового Плаща: Мятежный Сын

В горах снег был живым — он скрипел под ногами, оседал под тяжестью тела, таял на ладони тёплым, почти дружелюбным холодом. Здесь снег казался чужим. Он лежал ровным, нетронутым покровом, будто выпал не этой зимой, а тысячу зим назад и с тех пор просто не решался измениться. Кай ехал через него уже четвертый час, и за всё это время не увидел ни единого следа зверя: ни лисьего, ни волчьего, ни птичьего. Равнина была пуста в том смысле, в каком пусто может быть только место, которое живое избегает инстинктивно, не зная почему. Конь под ним нервничал с самого рассвета. К полудню, когда впереди, на горизонте, показалась тонкая чёрная линия, то самое дерево, о котором Кай думал последние две недели, животное и вовсе отказалось идти дальше. Оно встало, упёрлось, задрожало всем телом, и никакие шпоры, никакие уговоры не могли заставить его сделать хотя бы шаг. — Хорошо, — сказал Кай, спешиваясь. — Оставайся здесь. Конь не убежал, просто стоял, глядя, как хозяин удаляется в белое безмолвие равнины, и в больших тёмных глазах было что-то, что человек, возможно, назвал бы скорбью, если бы у животных могла быть скорбь по живым. Кай пошёл пешком. Снег здесь был другим, плотным, утрамбованным, будто под ним лежал не рыхлый пух, а нечто более твёрдое, что удерживало форму сотни лет. Сапоги оставляли на нём чёткие, глубокие следы, и это единственное, что нарушало абсолютную гладкость белого пространства вокруг. Ни ветра, ни звука, только собственное дыхание, которое здесь звучало неприлично, почти кощунственно громко, будто он единственное живое существо, посмевшее нарушить покой места, которое давно решило, что покой — это всё, что ему нужно. Он шёл, и с каждым шагом дерево на горизонте вырастало, теряя свою обманчивую хрупкость. Издалека оно казалось тонким, почти изящным, но вблизи оно было огромным. Не высоким, а массивным, тяжёлым, будто вросшим в землю на глубину, равную его высоте. Ветви, голые, лишённые какой-либо зелени, не тянулись к небу, как у обычных деревьев, а извивались, переплетались. Будто дерево когда-то давно пыталось вырваться из земли целиком, поднять корни, сбежать, и не смогло, осталось стоять в этой вечной, мучительной позе полу-побега. Снег вокруг ствола не лежал. В радиусе нескольких шагов земля была голой, чёрной, будто выжженной, но не огнём, а чем-то более медленным и долгим, тем, что выжигает не за час, а за столетия. Она стояла там, как и в прошлый раз. Кай остановился, не дойдя до неё двадцати шагов, и позволил себе несколько мгновений просто смотреть. Красное платье — единственное яркое пятно на всей белой равнине, не шевелилось, хотя воздух вокруг был неподвижен ровно настолько, чтобы этому можно было поверить, и всё же что-то в самой ткани платья казалось живым, будто оно дышало вместе со своей хозяйкой. Голова её была опущена. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая черты, и в этой позе, неподвижной, почти статуарной, было что-то, отчего у Кая на мгновение перехватило дыхание, ощущение, что он смотрит не на женщину, а на память о женщине, застывшую здесь так долго, что забыла, как это — быть живой. Он сделал ещё несколько шагов. Снег под сапогами захрустел и голова фигуры поднялась. Глаза её были мутными, как в прошлый раз, молочно-белые, слепые на вид, но Кай уже знал, что это обманчиво, что за этой пеленой скрывается зрение, куда более острое, чем у любого живого существа. Пока он смотрел, пелена начала таять, медленно, как лёд под первым весенним солнцем, обнажая под собой глубокую, пронзительную голубизну — цвет, какого Кай не видел ни у одного человека, ни у одного зверя, цвет, который существовал будто отдельно от самих глаз, будто в них была заключена не радужка, а осколок неба, какого больше нигде не осталось. — Ты вернулся, — сказала она. — Я знала, что ты придёшь. Знала ещё до того, как ты сам это решил. — Ты вообще что-нибудь не знаешь наперёд? — спросил Кай, в голосе было больше раздражения, чем он хотел показать, но он не стал этого скрывать. Уголок её губ дрогнул, скорее призрак улыбки, тень того, что когда-то могло ею быть. — Почти ничего, — ответила она. — Потому что почти всё уже случилось. Я вижу не будущее, Кай. Я вижу то, что было. Просто для меня прошлое и то, что вы называете будущим, не так уж сильно отличаются друг от друга. Всё это уже произошло где-то, в каком-то смысле. Вопрос лишь в том, дошло ли это до вас, живущих внутри одной-единственной цепочки мгновений. — Это ничего не объясняет. — Многое ничего не объясняет, пока не объяснишь его сам себе, — сказала она. — Ты голоден? Вопрос был настолько неожиданным, что Кай на мгновение завис, не зная, как реагировать. — Что? — Я спросила, голоден ли ты, — повторила она, и на этот раз в её голосе действительно прозвучало что-то похожее на человеческое любопытство. — Ты шёл четыре часа по снегу. Люди в такие моменты обычно голодны. — Я не пришёл сюда обсуждать еду. — Верно, — согласилась она. — Ты пришёл сюда за ответами. Но ответы даются легче, если задающий их не стоит, стиснув зубы от голода и холода. Впрочем, — она склонила голову набок, изучая его, — ты бы всё равно не принял ничего из моих рук. Так ведь? Кай не ответил, и в этом молчании был ответ достаточно ясный. — Разумно, — кивнула она. — Хотя и бессмысленно. Яд, если бы я хотела тебя отравить, давно бы уже был в твоей крови. Дар твоих предков — это яд куда более медленный и куда более действенный, чем всё, что я могла бы подсыпать тебе в вино. — Тогда перестань ходить вокруг да около и расскажи мне, что это за яд. — Кай шагнул ближе, остановившись в десяти шагах от неё, достаточно близко, чтобы видеть, как снег вокруг её ног остаётся девственно чист, будто она не касалась земли вовсе, а парила над ней, невесомая. — Расскажи мне, кто ты. Что тебе нужно от меня. И перестань, ради всех богов, говорить загадками. Я не в настроении для игр. Никс долго молчала, глядя на него не мигая, отчего у парня пробежал табун мурашек по коже. — Ты жаждешь силы, — сказала она наконец. — Ты всегда её жаждал. Ещё ребёнком, когда тебе давали в руки деревянный меч, ты сжимал его не так, как сжимают игрушку. Твой отец пытался научить тебя покою, так как знал, чем оборачивается сила, не сдерживаемая ничем, кроме собственной воли. Твоя тётя учила тебя власти, потому что верила, что власть, взятая достаточно крепко, сама себя оправдывает. Твой брат — свету, потому что верил, что мир можно изменить добротой, если только достаточно долго в неё верить. А ты слушал их всех и запутался. Потому что каждый из них тянул тебя в свою сторону, а ты хотел лишь одного — быть достаточно сильным, чтобы никогда больше не чувствовать себя тем испуганным мальчиком, что смотрел, как гибнут люди, которых он должен был защитить. — Ты не знаешь меня, — сказал Кай, хотя голос дрогнул при последних её словах. — Я знаю твою кровь, — ответила она мягко. — Я знаю первого Ли, который вёл армию и верил, что делает это ради спасения своего народа. Я знаю его сына, который унаследовал его меч, но не его сомнения. Я знаю Каэлана, твоего деда, который ненавидел собственную слабость настолько, что выжигал её из себя жестокостью, пока не осталось ничего, кроме этой же жестокости. И я знаю твоего отца, который единственный из всех выбрал не власть, а человека, которого полюбил, и ушёл, чтобы этого человека не потерять. — Она сделала паузу, и голос её стал тише. — И я знаю тебя, Кай. Ты ищешь себя во всех них, пытаешься понять, на кого из них похож. Но правда в том, что ты боишься не того, что станешь одним из них. Ты боишься, что уже давно им стал, просто ещё не признал этого вслух. Кай сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь перчатки. — Тогда скажи мне, кто я, — процедил он. Никс наклонила голову, изучая его. — Ты — последний, — сказала она. — Последний из чего? — Последний из тех, кто носит непрерванную цепь, — ответила она. — Каждый наследник Ли, что пользовался даром, оставлял в нём частицу себя: свои страхи, свою жестокость, свои видения, свою боль. Дар не исчезает, когда носитель умирает. Он передаётся дальше, вбирая в себя всё больше и больше, как река вбирает в себя приток за притоком, становясь всё полноводнее. Ты — самый сильный носитель из всех, кто когда-либо рождался в роду Ли, Кай. Не потому что ты особенный, а потому что в тебе скопилось больше, чем в ком-либо из твоих предков. Каждый твой приступ — момент, когда чужая жизнь, чужая память, чужая боль прорывается сквозь тонкую стену, что отделяет тебя от них, и на несколько мгновений ты перестаёшь быть собой. Ты становишься всеми ими сразу. Кай почувствовал, как земля будто качнулась под ногами, хотя он стоял неподвижно. — Это дар. Ты сама это назвала. — Я назвала это так, потому что так называл это твой предок, когда впервые его получил. — В её голосе прозвучала горечь, глубокая, застарелая, как рана, которая никогда до конца не заживает. — Люди любят называть даром то, что удобно им в данный момент, и проклятием то, что становится неудобным позже. Но название никогда не меняет сути вещи. То, что течёт в твоей крови, Кай, не дар и не проклятие. Это я. Он замер. — Что? — Часть меня, — сказала она, и впервые за весь разговор в её лице показалось что-то похожее на настоящую усталость, копившуюся не годами, а веками. — Часть, которую я отдала твоему предку тысячу лет назад. Она живёт в его крови, и в крови его сына, и в крови всех, кто носит имя Ли после него. Каждое видение, что приходит к тебе, — это мой голос, пытающийся докричаться сквозь пелену времени. Каждый приступ, что валит тебя с ног, — это моя боль, ищущая выход. Ты не проклят, Кай. Ты просто носишь в себе душу, которая тысячу лет пытается вернуться домой и не может, потому что дом её разрушен, а части, из которых он был сложен, разбросаны так далеко друг от друга, что даже время не в силах их снова собрать. — Твою душу? — Голос Кая прозвучал тише, чем он хотел. — Да, — ответила Никс, и сделала шаг вперёд. — Я была варнулом. Не тем безмозглым, обезумевшим от горя зверем, что ты видел в Ишурате, среди прочих проклятых душ. Я была другой. Мыслящей и свободной. Живой в том смысле, в каком ты сам понимаешь это слово. Мы шли рядом с первым Ли, как его союзники, разумные существа, каждое со своей волей, со своим правом выбирать, помогать ему или нет. — И ты выбрала помочь. — Я выбрала больше, чем просто помочь, — сказала она, в голосе её впервые прозвучало нечто похожее на настоящую человеческую тоску, обнажённую, не спрятанную за завесой загадок. — Я заключила с ним договор. Дала ему и его роду способность видеть то, что скрыто от обычных смертных глаз: приближение врага, слабость противника, момент, когда стоит нанести удар, а когда отступить. С этим даром его армия побеждала там, где должна была проиграть. С этим даром его род выжил там, где должен был исчезнуть, как исчезли десятки других родов до и после. — И тебя наказали за это. —Всё верно, — тихо подтвердила она. — Мои братья и сёстры, те из нас, кто не хотел вмешиваться в дела смертных, кто верил, что наш долг — оставаться в стороне, наблюдать, но не действовать, они сочли то, что я сделала, предательством. Не просто нарушением закона. Предательством самой природы того, чем мы были. — Почему ты это сделала? — спросил Кай. — Если знала, чем это обернётся? Никс долго молчала, глядя куда-то мимо него, будто там, в белом безмолвии, могла увидеть что-то, чего не видел он. — Задай себе этот вопрос иначе, — сказала она наконец. — Спроси не почему, а ради чего. Разница важна. — Хорошо. Ради чего? — Ради того, ради чего смертные обычно совершают поступки, за которые потом расплачиваются столетиями, — ответила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на смех, только без единой капли веселья в нём. — Ты ведь уже знаешь ответ, Кай. Просто не хочешь произносить его вслух, потому что боишься, что я подтвержу твою догадку и тем самым сделаю всю эту историю слишком человеческой, слишком понятной, чтобы её можно было держать на расстоянии, как рассказ о ком-то чужом. Кай смотрел на неё, и в груди у него что-то сжалось. — Ты любила его, — сказал он. — Первого Ли. Тень пробежала по её лицу, не боль, а что-то более старое, более выветренное, как шрам, который зажил так давно, что уже не болит, а только напоминает о себе в холодную погоду. — Любовь — слишком маленькое слово для того, что я чувствовала, — сказала она тихо. — Но да. Оно подойдёт, если тебе нужно короткое слово для длинной истории. — Расскажи мне. — Не всё рассказывается словами, — ответила она, но, увидев, как его лицо помрачнело, вздохнула и продолжила: — Я видела его прежде, чем он увидел меня. Разведчик, идущий впереди своего войска, слишком уверенный для человека, стоящего на краю поражения. Я должна была наблюдать за ним издалека, как наблюдала за десятками других вождей до него, оценивать, запоминать, докладывать своим соратникам, если понадобится. Вместо этого я подошла ближе, чем следовало. Заговорила с ним, хотя не должна была. И с каждым разговором расстояние между «наблюдать» и «участвовать» становилось всё меньше, пока в один день я не поняла, что оно исчезло вовсе. — И тогда ты заключила договор. — Верно, — подтвердила она. — Не потому что верила в его дело больше, чем в дела других вождей, что видела прежде. А потому что не могла смотреть, как он умирает в битве, которую был обречён проиграть без моей помощи. Это был мой выбор, Кай. Не жертва, не судьба, не проклятие, наложенное на меня против воли. Выбор. И я не жалею о нём, даже сейчас, тысячу лет спустя, стоя здесь, разделённая, разбитая на части, которые не могут воссоединиться без чужой руки, я не жалею о том дне. — Но твои сёстры и братья сочли иначе. — Они сочли, что я предала саму суть того, чем мы были, — сказала Никс, и в голосе её прозвучала горечь. — Что если один из нас может влюбиться в смертного, привязаться к его роду настолько, чтобы дать ему силу, способную менять баланс войн на века вперёд, тогда границы между нами и вами стираются. А границы, Кай, для существ вроде нас были не просто правилами. Они были тем, что удерживало нас от превращения в нечто, чем мы поклялись никогда не становиться. — Во что? — В богов, — тихо сказала она. — Или в чудовищ. Иногда, на достаточно долгой временной шкале, разница между этими двумя понятиями становится удивительно незначительной. Кай молчал, переваривая услышанное. Ветер, до этого совершенно отсутствовавший на равнине, вдруг шевельнул полу его плаща, единственное движение воздуха за весь разговор, и это простое, обыденное ощущение показалось ему сейчас удивительно чужеродным, будто напоминанием о том, что где-то за пределами этого места мир продолжает существовать по своим обычным законам. — Как они тебя наказали? — спросил он наконец. — Разделили меня, — ответила Никс, голос впервые за весь разговор дрогнул, обнажив под слоем древней мудрости, боль. — Человеческое тело моё они похоронили здесь, под этим деревом, вырастив его из земли специально для этой цели, чтобы корни держали меня, не давали подняться, срослись со мной так плотно, что отделить одно от другого стало бы почти невозможным. Душу заперли в камне далеко отсюда, на вершине горы, где сейчас стоит крепость, которую твои предки назвали Гримвитером, даже не подозревая, что строят свой дом на теле существа, некогда ходившего рядом с их прародителем. А ту часть меня, что я уже успела отдать — дар, вплетённый в кровь Ли, они не смогли забрать. Он был уже слишком глубоко, слишком прочно вплетён в вашу плоть. Оставить его там означало оставить меня разорванной на три части вместо двух: тело здесь, душа там, и осколок сознания, блуждающий сквозь века в крови людей, которых я когда-то поклялась защищать. — Тысячу лет, — сказал Кай тихо. — Бесспорно достаточный срок, чтобы забыть, каково это — быть целой. И достаточный срок, чтобы никогда этого не забыть до конца, потому что каждое новое рождение в роду Ли, каждый новый носитель дара — это напоминание, как в первый день. Кай стоял, чувствуя, как земля будто уходит у него из-под ног, хотя снег под сапогами оставался таким же твёрдым, как прежде. — Значит, ты хочешь, чтобы я освободил тебя. — Да. — Как? — Под этим деревом лежит клинок, — сказала Никс. — Он был выкован не людьми и не варнулами, его сделали ещё до того, как первый Ли ступил на эту равнину, существом более древним, чем даже я, о котором я не расскажу тебе, потому что это не твоя история, чтобы её знать. Клинок был запечатан здесь вместе с моим телом, чтобы никто и никогда не смог использовать его для того единственного, для чего он предназначен. Тебе придётся достать его, а земля не отдаст его легко, корни, что удерживают меня, будут сопротивляться, потому что это их единственная цель, вросшая в них за тысячу лет заточения. Когда клинок окажется у тебя в руках, ты должен будешь пронзить моё тело. Кай почувствовал, как внутри что-то сжалось. — Убить тебя? — Освободить меня, — поправила она мягко. — Тело моё давно мертво в том смысле, в каком вы понимаете жизнь и смерть, Кай. Оно лишь удерживает форму, потому что его для этого сделали, а не потому что в нём теплится что-то живое. Когда клинок пронзит его, то, что удерживает меня разделённой, разрушится. Душа моя, запертая в камне на горе, наконец сможет воссоединиться с тем, что от меня осталось. Впервые за тысячу лет я стану целой. — И тогда ты поможешь мне. — Только тогда я смогу помочь тебе, — сказала она. — Целая, я не то, чем являюсь сейчас, разбитым эхом самой себя, способным лишь говорить и показывать обрывки видений тем, в чьей крови застряла моя часть. Целая, я — сила, способная переломить исход войны, что идёт к твоим стенам. Я могу быть твоей армией, Кай. Могу быть твоим щитом и твоим мечом одновременно. Всё, что мне нужно, чтобы ты сделал этот последний шаг. Кай долго молчал, глядя на неё, на то, как снег вокруг её ног остаётся нетронутым, на то, как красное платье не колышется даже сейчас, когда ветер снова тронул собственный плащ. — Что случится со мной? — спросил он наконец. — Когда я это сделаю. — Ты уверен, что хочешь знать это заранее? — спросила она. — Многие предпочли бы не знать. Неведение делает выбор проще. — Я не многие. Никс кивнула, будто ожидала этого ответа. — Когда моя душа воссоединится с телом, — сказала она медленно, тщательно подбирая слова, — та часть меня, что тысячу лет жила в крови рода Ли, вернётся ко мне. Это не просто дар, покидающий твоих потомков, Кай. Это возвращение всего, что я вложила в вас за эти века, всех видений, что я показывала, всей боли, что копилась во мне за столетия заточения и передавалась через кровь, как яд, разбавленный настолько, что каждое поколение получало лишь каплю, достаточную, чтобы отравить, но не достаточную, чтобы убить. Ты — последний носитель. В тебе скопилось больше этого яда, чем в ком-либо из твоих предков. И когда я заберу его назад всё разом, ты не просто отдашь его мне. Ты пройдёшь через него в момент отдачи — всю ненависть, жестокость, боль, что я хранила и передавала по капле тысячу лет, ты почувствуешь разом, в одно мгновение, что копилась годами привычки к малым дозам. — Это убьёт меня? — Нет, — ответила Никс, и в этом «нет» было что-то, отчего Каю стало холоднее, чем от любого «да». — Ты выживешь. Тело твоё выдержит, оно достаточно крепко, достаточно молодо, достаточно привычно к тому, что уже течёт в твоей крови. Но то, что выйдет по другую сторону этого мгновения, не будет полностью тем, кем ты являешься сейчас. — Кем я стану? — Тем, кого боялся Каэлан в себе самом, — сказала она тихо. — Тем, кого ненавидел Минхо в себе самом. Ты станешь чудовищем, Кай. Не в том смысле, в каком дети боятся чудовищ из сказок. Ты останешься собой снаружи, но внутри — там, где сейчас живёт твой страх, твоя любовь, твоё сомнение, поселится нечто, для чего эти вещи станут почти непостижимыми. Ты будешь способен убивать без раздумий. Предавать без сожаления. Побеждать, потому что цена победы перестанет что-либо для тебя значить. Кай стоял неподвижно, и снег, начавший падать где-то в середине их разговора, оседал теперь на его плечах, на волосах, не тая от тепла тела, будто даже это простое тепло начало покидать его заранее, авансом, в счёт будущей цены. — Ты знала это с самого начала, — сказал он. — Знала, что предлагаешь мне не силу, а проклятие. — Я предлагаю тебе и то, и другое, — ответила Никс без единой попытки смягчить сказанное. — Потому что это одно и то же, Кай. Всегда было одним и тем же. Сила, достаточная, чтобы изменить исход войны, никогда не приходит без цены, достаточной, чтобы её оправдать. Я не лгу тебе и не пытаюсь скрыть правду. Я лишь предлагаю выбор и говорю тебе честно, из чего он состоит. — Тогда какой у меня выбор? — В голосе Кая прозвучало что-то похожее на отчаяние, тщательно спрятанное, но всё же различимое. — Если я не освобожу тебя, армия дойдёт до Гримвитера, и мы падём. Если освобожу — я перестану быть тем, кем был. — Есть третий путь, — сказала Никс, и, увидев, как он вскинул голову, добавила: — Не думай, что он проще. Он лишь другой. — Говори. — Ты можешь развернуться прямо сейчас и уйти, — сказала она. — Оставить меня здесь ещё на неопределённый срок. Дар продолжит жить в твоей крови, продолжит передаваться твоим детям, если у тебя будут дети, будет копиться и дальше, как копился при твоём деде и при твоём отце. Однажды кто-то другой, не обязательно ты, возможно, кто-то из твоих потомков через много поколений, придёт сюда и сделает то, что предстоит сделать тебе сейчас. Цепь не разорвётся. Она просто продолжится, а бремя ляжет на чужие плечи в чужом, ещё не наступившем времени. — А война? — Война будет решена без моей помощи, — сказала Никс просто. — Возможно, вы победите. Возможно, нет. Я не вижу этого ясно, то, что произойдёт без моего участия, скрыто от меня почти так же, как от тебя, потому что моё зрение приходит через кровь Ли, а не сквозь пелену времени само по себе. Я знаю прошлое лучше, чем будущее, Кай. Никогда не забывай об этом, что бы ни говорили обо мне легенды. Кай отвернулся от неё на мгновение, глядя туда, откуда пришёл, где за горизонтом лежал Гримвитер — стены, которого он поклялся защитить, люди, которых он поклялся защитить, включая тех, чьих имён он даже не знал, но чья жизнь, тем не менее, зависела теперь от решения, которое он должен был принять здесь, в этой белой пустоте, стоя перед существом, которое было старше самой истории его рода. — Ты говорила о семерых, — сказал он, не оборачиваясь. — В прошлый раз. Семеро, которых закопают живьём. — Я помню, — тихо ответила Никс. — Кто они? — Твои люди, — сказала она. — Те, что пойдут с тобой копать под этим деревом. Не все из них выживут это испытание — корни, что держат клинок, не отдадут его без крови. Семеро войдут в круг раскопок. Не все семеро выйдут из него теми же, кем вошли, а некоторые не выйдут вовсе. — Ты можешь сказать, кто именно? — Отчасти, — сказала она, и голос её стал тише, будто она сама неохотно погружалась в то, что видела. — Один из них покрыт дымкой. Я видела это ещё в прошлую нашу встречу и вижу это снова — не могу разглядеть его ясно, не могу сказать, выживет ли он, погибнет ли, останется ли прежним или изменится так же, как изменишься ты. — Почему? — Потому что он защищён не магией, а чем-то, что моя сила не может пробить полностью, — ответила Никс. — Чувством. Любовью, слишком сильной, чтобы моё зрение могло сквозь неё проникнуть до конца. Кай застыл, и что-то в теле, в том, как напряглись плечи, как сжались челюсти, подсказало Никс, что он уже понял, о ком речь, прежде чем она успела произнести имя вслух. — Отец, — сказал он. Никс медленно, почти неохотно кивнула, будто само это признание причиняло ей боль, которую она предпочла бы скрыть, но не сумела. — Твой отец, — сказала она. — Он единственный из всей вашей крови, кого я никогда не видела ясно. Даже сейчас, когда я вижу тебя насквозь, его я вижу лишь размытым силуэтом, тенью среди других теней. Он не пользовался даром, Кай. Годами он слышал мой шёпот, знаю это четко, потому что пыталась дотянуться до него, но он никогда не поддавался. Никогда не открывал дверь достаточно широко, чтобы я могла войти. И в какой-то момент, вместо того чтобы искать во мне силу, он выбрал любовь к человеку, обычному, смертному, ничем не примечательному, кроме того, что этот человек значил для него больше, чем трон, больше, чем власть, больше, чем всё, что я могла бы ему предложить. Эта любовь стала стеной, Кай, которую я не могу пробить до конца, сколько бы ни пыталась. — Ты говоришь, что он может умереть под этим деревом. — Я говорю, что не знаю, — поправила она мягко, но твёрдо. — Это единственное, чего я по-настоящему не знаю, Кай, из всего, что происходит в кругу твоей крови. Слепое пятно в моём зрении. И, признаюсь тебе честно, поскольку ты просил честности, это пугает меня больше всего остального, что я вижу в грядущих днях. Существо вроде меня не привыкло к неведению. Тысячу лет я видела всё, что происходило с родом Ли, и только он остаётся для меня загадкой — человек, что сумел закрыться от меня простым, упрямым, человеческим отказом позволить чему-либо, даже древнему существу вроде меня, определять форму его собственной души. Кай долго молчал, и снег продолжал падать, медленно укрывая плечи белым покровом, будто равнина торопилась сделать его частью себя ещё до того, как он примет решение. — Если я освобожу тебя, — сказал он наконец, — и стану тем, о ком ты говоришь, что будет с моим отцом? — Я не знаю, — повторила Никс. — Но могу сказать тебе то немногое, что вижу: если ты станешь тем чудовищем, каким я обязана тебя сделать, у мира не останется много способов остановить тебя. Армии, что идут на Гримвитер, падут перед тобой, как падают колосья перед серпом, это я вижу ясно, это не скрыто дымкой. Но есть один человек, равный тебе по силе, единственный, кто в теории мог бы противостоять тому, чем ты станешь. И этот человек — твой отец. Что-то в груди Кая сжалось с такой силой, что он на мгновение забыл, как дышать. — Ты хочешь сказать, что если я стану чудовищем, единственным способом остановить меня будет его смерть? Или моя от его руки? — Я хочу сказать, что не знаю, — сказала Никс в третий раз, и в этом повторении было что-то почти похожее на сострадание, столь редкое для существа, прожившего тысячу лет. — Я вижу лишь очертания того, что может случиться, а не то, что случится наверняка. Ты просил меня говорить прямо, Кай, и я говорю прямо: я не могу обещать тебе, что ты не станешь угрозой для тех, кого любишь. Не могу обещать, что цена, которую ты заплатишь, ограничится только тобой самим. Это тоже часть выбора, что стоит перед тобой сейчас. Не только то, кем ты станешь. Но и то, чем это может обернуться для тех, кто останется рядом с тобой после. Кай отвернулся от неё, глядя в белую пустоту равнины, туда, где вдалеке, почти на самой границе видимости, темнела линия леса, за которым лежали дороги домой, к Гримвитеру, к брату, к тёте, к отцу, который, как он теперь знал, шёл через эту же равнину годы назад и, возможно, стоял на этом же самом месте, слушая тот же голос, задавая те же вопросы — и в итоге ушёл, не сделав того, что теперь предстояло сделать Каю. — Почему мой отец не освободил тебя? — спросил он, не оборачиваясь. — Если он тоже стоял здесь, слышал тебя, знал о выборе, почему ушёл? — Потому что он не нуждался в моей силе так, как нуждаешься ты, — сказала Никс. — Он не вёл войну, что грозила стереть его народ с лица земли. Он искал не победы, а покоя — сначала для себя, потом для тех, кого любил. И покой, в отличие от победы, редко нуждается в чудовищах. — А мой дед? Почему он тоже не сделал этого? При этом имени лицо Никс изменилось, впервые за весь разговор в нём промелькнуло нечто похожее на настоящий, неприкрытый гнев. — Каэлан приходил сюда, — сказала она медленно. — Дважды. В первый раз молодым, полным той же решимости, что я вижу сейчас в тебе. Он выслушал меня, узнал цену, и испугался. Развернулся и ушёл, не тронув ни клинка, ни корней, что его удерживали. И я его не виню за это, Кай, что бы ты обо мне ни думал. Страх перед подобной ценой — не слабость. Это здравый смысл, облечённый в форму, доступную смертному разуму. — А во второй раз? — Во второй раз он пришёл иначе, — сказала Никс, и голос её стал холоднее. — Как человек, ищущий силы, чтобы никогда больше не чувствовать себя слабым, каким чувствовал себя в юности, когда бежал отсюда, поджав хвост. Он хотел заключить со мной сделку иного рода, не освободить меня, но выторговать часть моей силы без цены полного освобождения, обмануть саму природу договора, что был заключён с первым Ли тысячу лет назад. — Это возможно? — Нет, — сказала Никс, и в этом коротком слове прозвучало эхо чего-то, что случилось здесь много лет назад, чего-то, о чём она явно не собиралась рассказывать подробно. — Договор — это договор. Он не подлежит переговорам, не терпит полумер. Каэлан узнал это на собственной шкуре, и цена, которую он заплатил за эту попытку, была куда более жестокой, чем если бы он просто ушёл, как в первый раз, или довёл дело до конца, как я прошу сейчас у тебя. Он не получил ни свободы для меня, ни силы для себя. Получил лишь наказание — ярость, что с тех пор жила в нём безостановочно, жестокость, что он больше не мог сдерживать, даже если бы захотел. Я не сделала его тираном, Кай. Я лишь наказала за попытку украсть то, что можно было только получить в дар, добровольной ценой. Кай долго молчал, переваривая услышанное. — Значит, вот в чём разница, — сказал он наконец. — Мой дед пытался взять без цены и был наказан. Мой отец отказался вовсе и остался собой. А я... — А ты стоишь здесь, зная всю цену, и всё равно спрашиваешь дальше, — закончила за него Никс. — Это уже говорит о тебе больше, чем ты, возможно, хотел бы знать о себе сам. — Что это значит? — Значит, что часть тебя уже сделала выбор, — сказала она тихо. — Задолго до того, как ты произнёс его вслух. Ты не стоял бы здесь, задавая эти вопросы, если бы в глубине себя уже не готовился принять цену. Люди, что действительно намерены отказаться, обычно уходят после первых нескольких ответов, не дожидаясь остальных. Кай почувствовал, как в груди поднимается что-то похожее на панику. — Ты пытаешься подтолкнуть меня к выбору. — Нет, — сказала Никс твёрдо. — Я лишь называю то, что вижу. Выбор твой, Кай, и он останется твоим, каким бы он ни был. Я не могу заставить тебя взять клинок. Не могу заставить тебя вернуться сюда. Всё, что я могу, говорить правду, когда ты её спрашиваешь, и молчать, когда ты предпочитаешь загадки. Остальное — целиком твоё. Кай стоял, глядя на неё долгим, тяжёлым взглядом, и снег продолжал падать между ними, тихо, неумолимо, будто равнина отсчитывала мгновения до того момента, когда он наконец заговорит снова. — Если я освобожу тебя, — сказал он медленно, — и превращусь в то, о чём ты говоришь, исчезнет ли дар навсегда? Или кто-то другой из моего рода однажды снова понесёт это бремя? — Дар исчезнет, — ответила Никс. — Когда я снова стану целой, часть меня, что жила в вашей крови все эти века, вернётся ко мне вместе со всем, что она в себе несла. Твои дети, если они у тебя будут, родятся свободными от этого наследия. Феликс, твой брат, и его дети — тоже. Цепь прервётся, Кай. Ты — последнее звено, и после тебя больше никто в роду Ли не будет знать, каково это — слышать мой голос в собственной крови. — Значит, это конец для тебя. И конец для всего этого. — Начало для меня, — тихо поправила она. — Конец лишь для цепи, что тянулась через ваш род тысячу лет. Но да, в каком-то смысле, ты прав. То, чем я являюсь сейчас, это тоже своего рода конец, растянутый на тысячу лет. Ты не разрушаешь что-то целое, Кай. Ты завершаешь то, что было разрушено задолго до твоего рождения. Кай посмотрел на дерево над ней, на чёрные, перекрученные ветви, на корни, что уходили в промёрзшую землю, держа в себе клинок, который, как он теперь знал, определит не только исход этой войны, но и всю оставшуюся жизнь его самого, его семьи, его земли. — Дай мне время, — сказал он наконец. Что-то мелькнуло в лице Никс, не разочарование, а скорее нечто похожее на понимание, тихое и терпеливое, свойственное существу, для которого тысяча лет была лишь одним долгим мгновением ожидания. — У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно, — сказала она. — Хотя, — она подняла взгляд к небу, серому, тяжёлому, беременному новым снегом, — армия, что идёт на твои стены, не станет ждать вместе с тобой. — Я знаю. — Тогда иди, — сказала Никс, и голос её снова стал тише, почти мягким, насколько вообще мог быть мягким голос существа, прожившего тысячу лет в разделении и боли. — Подумай. Взвесь цену против того, что ты потеряешь, если её не заплатишь. И когда ты решишь, а ты решишь, Кай, возвращайся. Клинок будет ждать тебя под этими корнями столько, сколько потребуется. Он ждал тысячу лет. Подождёт ещё немного, если придётся. Кай кивнул, хотя внутри не было ни капли уверенности, что решение, о котором она говорила с такой убеждённостью, действительно уже принято где-то в глубине его разума. Он развернулся, чтобы уйти, но остановился, не сделав и пары шагов. — Никс, — сказал он, не оборачиваясь. — Да? — Ты сказала, что не жалеешь о том, что сделала тысячу лет назад. О договоре с первым Ли. — Не жалею, — подтвердила она. — Даже зная, во что это превратило его потомков? Во что это может превратить меня? Наступила долгая пауза, и когда Никс наконец ответила, в голосе было что-то, чего Кай не слышал в нём прежде за весь разговор, неприкрытая, почти человеческая грусть. — Я не могу изменить то, что уже сделано, Кай, — сказала она. — Могу лишь помочь тому, что придёт после, обернуться меньшим злом, чем оно могло бы быть иначе. И если ты спрашиваешь меня, была ли любовь, что толкнула меня на этот договор тысячу лет назад, стоящей всей боли, что она принесла с собой через века, я отвечу тебе честно: я не знаю. Может быть, знание этого — единственное, чего даже мне не дано увидеть, сколько бы веков я ни ждала под этим деревом. Кай ничего не ответил. Он пошёл прочь, через белую равнину, назад туда, где его ждал конь, всё ещё дрожащий, всё ещё смотрящий на него с тем же выражением, будто знал заранее, каким возвращение окажется для них обоих. Снег падал в лицо, таял на щеках, смешиваясь с чем-то, что могло бы быть слезами, если бы у него было время признать это самому себе. Позади, под чёрным деревом, Никс осталась стоять неподвижно, как стояла тысячу лет, глядя ему вслед своими ясными, пронзительно-голубыми глазами, в которых теперь, впервые за долгое время, была не только древняя мудрость, но и что-то похожее на надежду готовую разбиться при первом же неверном шаге, но всё же живую, всё же настоящую, всё же способную ждать ещё немного, столько, сколько потребуется тому, кто должен был решить судьбу их обоих.