Королевский шут

Колокольчики на шутовском колпаке тихо звякнули, когда он резко захлопнул дверцу старого шкафа. Звук был мерзкий. Слишком веселый, он ненавидел этот звук. В тесной каморке под дворцовой сценой пахло пылью, сыростью, воском и старой краской для лица. Каменные стены отсырели от зимы, а в маленькое окно под самым потолком едва пробивался мутный вечерний свет. Где-то наверху уже начинался бал — сквозь перекрытия доносились приглушенные аккорды скрипок, смех придворных дам и тяжелые шаги стражи. Он медленно натянул перчатку на руку, не глядя на себя в зеркало. Каждую неделю одно и то же. Надеть маску. Надеть улыбку. Развлекать тех, кто никогда даже не запомнит его имени. Шут усмехнулся краем губ и провел пальцем по потертой ткани красно-черного камзола. На локтях ткань уже начала расходиться. Королевский двор любил роскошь, но не настолько, чтобы тратиться на человека, который должен падать на пол ради чужого смеха. Он сел на край стола, лениво крутя в пальцах бубенчик, сорванный с рукава. Сегодня снова бал. Сегодня снова пьяные лорды будут хлопать его по плечу так, будто он дрессированный пес. Сегодня снова придворные дамы будут смеяться слишком громко, потому что так положено. Сегодня снова король посмотрит на него с выражением скучающего превосходства. И сегодня снова она будет сидеть рядом с троном. Шут замер. Тишина в комнате вдруг стала тяжелее. Он медленно поднял взгляд на зеркало - тусклое стекло отражало худое лицо, растрепанные темные волосы и тень усталости под глазами. Белая краска уже лежала на коже неровными мазками, делая его похожим скорее на призрака, чем на человека. Он наклонился ближе и тонкой кистью провел черную линию под глазом. Рука двигалась привычно... слишком привычно. Когда-то ему казалось, что сцена — это свобода. Что он сможет смеяться над знатью прямо им в лицо и оставаться безнаказанным, потому что “это всего лишь шутка”. Какой же это был глупый самообман. Шут приподнял уголок рта. Единственная разница между шутом и пленником была в том, что пленнику не нужно танцевать. Наверху раздался взрыв смеха и он закрыл глаза. Снова. Он мог бы уйти, наверное. Иногда эта мысль приходила поздно ночью, когда дворец затихал, а факелы в коридорах догорали до углей. Он представлял, как просто выходит за ворота и исчезает где-нибудь среди зимних дорог, грязных трактиров и лесов. Но потом наступало утро, и он снова оставался, потому что за стенами замка у него не было ничего. Парень раздраженно выдохнул и резко встал. — Жалкий идиот, — тихо бросил он своему отражению. Колокольчики снова звякнули. Шут взял с подоконника половину граната и лениво провел пальцем по зернам. Темно-алый сок остался на коже, почти как кровь. Сверху донесся голос распорядителя бала: — Шут! Готовься, через пять минут твой выход! Он закатил глаза. Конечно. Без него этот великий двор наверняка развалится. Шут медленно натянул колпак. Красно-черная ткань упала на лоб, слегка скрывая один глаз. Бубенчики тихо качнулись у виска. Маска была готова. Теперь оставалось только надеть улыбку. Он бросил последний взгляд в зеркало, и на мгновение в отражении не было ни придворного шута, ни бала, ни раскрашенного лица. Только молодой мужчина, который устал быть смешным для людей, перед которыми ему хотелось однажды просто перестать кланяться. Но затем сверху снова заиграла музыка, и он привычно усмехнулся. Той самой улыбкой, от которой придворные дамы смущенно опускали глаза, а знать не понимала — шутит он сейчас или презирает их. Наверное, и то и другое. Толкнул дверь плечом и вышел в освещенный коридор, навстречу шуму бала и очередному вечеру, где ему снова придется быть чужим развлечением. Музыка гремела под сводами тронного зала так громко, что казалось — дрожат сами каменные стены. Золото свечей отражалось в кубках, в драгоценностях придворных дам, в натертом мраморе пола. Воздух был густым от запаха вина, горячего воска, духов и жареного мяса. Слуги сновали между длинными столами, а знать смеялась слишком шумно, слишком пьяно и слишком фальшиво. И в центре всего этого хаоса был он. Шут. — Милорд, осторожнее! — с наигранным ужасом воскликнул он, ловко уходя от тяжелой руки какого-то графа. — Еще немного вина, и ваша жена наконец признается, что любит вашего конюха больше вас! Зал взорвался хохотом и даже музыканты на миг сбились. Толстый лорд побагровел, а затем расхохотался громче остальных, хлопнув ладонью по столу так сильно, что кубки подпрыгнули. Шут поклонился с преувеличенной грацией, колокольчики на его костюме мягко зазвенели. Он двигался по залу легко, почти лениво, будто вся эта толпа существовала исключительно для его развлечения. Красно-черный камзол мелькал среди света свечей, длинные пальцы играючи перехватывали яблоки, кубки, кинжалы — все превращалось в часть представления. Люди обожали его. Это чувствовалось слишком хорошо. Они ловили каждое слово, каждый взгляд, каждый изгиб его ухмылки. Особенно женщины. Придворные дамы то и дело смущенно отворачивались, когда шут наклонялся к ним слишком близко или бросал очередную опасную шутку своим низким, насмешливым голосом. Он это знал, и безбожно пользовался. На троне во главе длинного стола развалился король. Тяжелый золотой венец съехал чуть набок, меховая мантия небрежно сползла с плеча. Он смеялся громко, неприятно, запрокидывая голову, и темное вино стекало по его подбородку прямо в бороду. Отвратительное зрелище. Шут ухмыльнулся шире, продолжая крутить в пальцах кинжал. Король любил его выступления. Особенно когда шут унижал кого-то другого. — Ваше Величество! — громко произнес он, разворачиваясь к трону. — Если я сегодня умру от вашего вина, обещайте хотя бы похоронить меня не рядом с придворным алхимиком. Боюсь, даже мертвецы не выдержат его запаха. Король захохотал так сильно, что едва не подавился. Толпа тут же подхватила смех. Шут поклонился. И именно тогда снова посмотрел на неё. Она сидела справа от трона, слишком неподвижная для этого шумного зала. Темные кудри падали ей на лицо, и она уже в который раз устало убирала их за ухо, почти не слушая происходящее вокруг. В её пальцах медленно покачивался серебряный кубок, но она почти не пила. Принцесса даже не улыбалась. Будто весь этот бал существовал где-то отдельно от неё. Шут прищурился. Интересно. Все остальные смотрели на него так, как люди обычно смотрят на огонь — с восторгом, жадностью или страхом, но не она. Её взгляд скользил мимо него, мимо музыкантов, мимо танцующих пар. Словно ей смертельно наскучило всё происходящее задолго до сегодняшнего вечера. И это почему-то цепляло. Очень. Шут медленно облизнул клык изнутри щеки, наблюдая за ней. Красивая, но дело было не в этом. Красивых женщин при дворе хватало. Нет… в ней было что-то другое. Она выглядела так, будто уже поняла о людях слишком многое. Будто этот шумный зал с его золотом, лестью и фальшивыми улыбками вызывал у неё такую же усталость, как и у него самого. Вот только в отличие от него она даже не пыталась это скрывать. Шут усмехнулся. Ну наконец-то хоть кто-то здесь не пускает слюни от его представления. Он резко вскочил на стол под восторженный гул толпы. Кубки зазвенели. — Внимание! — протянул он. — Сейчас я покажу величайший фокус этого вечера. Исчезновение чужого достоинства. Несколько лордов нервно засмеялись. Шут ловко прошелся по столу между блюдами и фруктами, пока его взгляд не зацепился за темно-красную розу в золотой вазе. Он схватил её одним движением. — Для фокуса мне нужна… — его глаза медленно скользнули к трону, — самая несчастная душа в этом зале. Толпа оживилась, король громко хмыкнул, а принцесса наконец подняла на него взгляд. И на секунду шут едва не сбился с шага: темно-зелёные глаза. Усталые и холодные. Но под этой холодностью скрывалось что-то опасное. Что-то живое и интересное. Он спрыгнул со стола прямо перед троном и с преувеличенной театральностью опустился на одно колено. Колокольчики тихо звякнули в наступившей тишине. Шут поднял голову и протянул принцессе розу. — Ваше Высочество, — протянул он с ленивой улыбкой, — если этот вечер хочет вас убить от скуки… позвольте мне хотя бы сделать это красиво. По залу прокатились смешки, но шут смотрел только на неё. Медленно и внимательно. Улыбаясь так, что из-под этой улыбки едва заметно показались острые клыки. И впервые за весь вечер принцесса действительно посмотрела на него. На несколько секунд шум зала словно отдалился. Музыка продолжала играть, кто-то смеялся, слуги разливали вино, огромные люстры дрожали от сквозняка. Но между ними вдруг возникла странная, почти осязаемая тишина. Принцесса смотрела на него без улыбки. Вблизи она казалась еще красивее — не той приторной красотой, которой хвастались придворные дамы, а чем-то более опасным. Темные кудри мягко касались её щеки, длинные ресницы отбрасывали тени на лицо, а взгляд был слишком спокойным для девушки её возраста. Она не смутилась и не отвела глаз. Не покраснела, как остальные. И это неожиданно заставило шута улыбнуться по-настоящему. Интересно. Очень интересно. — Ну же, Ваше Высочество, — тихо протянул он, все еще стоя перед ней на одном колене. — Не заставляйте меня выглядеть отвергнутым. Это разобьет сердца половины зала. Где-то неподалеку прыснули со смеху придворные дамы. Принцесса медленно перевела взгляд на розу в его руке. Затем — снова на него. — Вы слишком самоуверенны для шута, — произнесла она наконец. Голос оказался низким и мягким, с легкой хрипотцой. Шут почувствовал, как уголок его губ дернулся выше. Вот оно. Первое настоящее слово за весь вечер. — А вы слишком несчастны для принцессы. Несколько человек за ближайшим столом мгновенно притихли. Кто-то нервно кашлянул. Даже король лениво приоткрыл глаза, услышав дерзость в голосе шута. Но тот лишь продолжал смотреть на принцессу так, будто вокруг них не было сотни людей. Она чуть заметно прищурилась. — Осторожнее, шут. За такие слова иногда отрубают головы. — Правда? — он лениво склонил голову набок. — Тогда хорошо, что моя и без того не особенно ценится при дворе. Несмотря на холодность, в её взгляде что-то дрогнуло. Почти улыбка. Совсем легкая, но шут заметил. Он вообще замечал слишком многое. Запах страха, лжи, раздражения, духов, вина и человеческого желания. И сейчас, стоя рядом с ней, он чувствовал не только аромат цветов и дорогих масел в её волосах. Он чувствовал усталость. Она буквально пропитала её, как зимний холод пропитывает каменные стены замка. Шут медленно поднялся на ноги. Слишком близко. Теперь принцессе пришлось чуть приподнять голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Вы не смеетесь над моими шутками, — негромко произнес он. — Это начинает ранить мои чувства. — А у вас они есть? Он тихо усмехнулся. — Иногда. По праздникам. На этот раз она действительно улыбнулась. Очень слабо, но этого хватило. Шут почувствовал странное удовлетворение, будто только что выиграл какую-то игру, о начале которой никто, кроме него, даже не подозревал. Сверху раздался тяжелый голос короля: — Эй, шут! Ты там попусту болтаешь с моей дочерью или собираешься продолжать представление? По залу снова прокатился хохот, шут медленно повернул голову к трону. На лице — привычная нахальная улыбка. В глазах — привычная дерзость. — Разумеется, представление, Ваше Величество, — протянул он. — Флирт с принцессой был бы слишком опасным развлечением даже для меня. Король снова расхохотался, довольный ответом. Идиот. Принцесса уже снова убирала темную прядь волос за ухо, но теперь в её взгляде впервые за вечер появилось что-то живое. Интерес. Настоящий. И шут неожиданно поймал себя на мысли, что хочет увидеть это снова.

***

Утренний город был совсем не похож на тот сверкающий дворец, который шумел по ночам под музыку и звон кубков. Здесь пахло сыростью, свежим хлебом, лошадьми и дымом из печных труб. Кристиан шел по узкой улочке, лениво насвистывая какую-то старую мелодию, и перепрыгивал через лужи после ночного дождя. На нем больше не было ни красно-черного камзола, ни колокольчиков, ни белой краски на лице. Только темная рубашка, потертый плащ и сапоги, пережившие слишком многое. Обычный парень. Почти. Он машинально сунул руку в карман и снова нащупал маленький мешочек с монетами - плата за вчерашний вечер. Кристиан хмыкнул себе под нос. — Какая честь, — пробормотал он. — Меня официально оплатили за то, что я выставлял идиотов идиотами. Монеты приятно звякнули. Этого хватит на лекарства отцу, и на еду. Может, даже останется на новые сапоги, если не тратить деньги на всякую бессмысленную ерунду вроде вина и девок из трактира. Хотя последнее было крайне маловероятно. Он свернул в сторону окраины деревни. Чем дальше Кристиан уходил от центра, тем беднее становились дома. Камень постепенно сменялся деревом, богатые ткани — грубой мешковиной, а запах духов — запахом мокрой земли и дыма, но именно здесь он чувствовал себя настоящим. Не при дворе, не под взглядами знати, не под смех толпы. Здесь никто не ждал от него вечного представления. Кристиан поднял голову к серому небу и глубоко вдохнул холодный воздух, а затем едва заметно поморщился. Он снова слишком хорошо чувствовал запахи. Сырая древесина, кровь от ближайшей бойни, плесень. Иногда его обоняние становилось почти проклятием. Еще в детстве отец говорил, что это “семейная особенность”, но никогда не объяснял почему Кристиан слышит мир иначе, чем остальные. Он чувствовал людей почти как зверь. Ложь пахла для него кисло. Страх — металлом. Гнев — дымом. А дворец… Дворец всегда пах гнилью под слоем дорогих благовоний. Кристиан криво усмехнулся. Очень подходяще для королевской семьи. Впереди уже показался старый дом на окраине. Покосившийся и небольшой. Когда-то его отец жил во дворце и служил самому королю. Кристиан плохо помнил то время — лишь длинные коридоры, тяжелые портьеры и ощущение постоянного напряжения рядом со взрослыми. А потом всё исчезло. Ему было девять, когда их выгнали. Без объяснений, без права вернуться и без имущества. Он до сих пор помнил тот вечер. Мать плакала, отец молчал всю дорогу. А стража смотрела так, будто их семья совершила что-то настолько ужасное, что само упоминание об этом считалось грязью. Но отец так никогда ничего и не рассказал. Ни разу, сколько бы Кристиан ни спрашивал. “Так было нужно.” “Лучше тебе не знать.” “Забудь.” Он раздраженно пнул камень с дороги. Как будто это возможно. После изгнания всё стало куда проще и куда хуже одновременно. Никаких шелков, никакой роскоши, только работа. Постоянная, тяжелая, унизительная работа. Сначала кузница - Кристиан тогда был слишком худым для молота, но слишком упрямым, чтобы признать это. Потом пекарня - закончилось тем, что он разбил нос сыну пекаря за особенно мерзкую шутку. Потом конюшня - оттуда его выгнали после того, как он заявил одному дворянину, что его лошадь выглядит умнее хозяина. Кристиан тогда еще удивился, почему все вокруг начали так задыхаться от смеха. Он никогда не умел держать язык за зубами. И, честно говоря, не особенно хотел учиться. А потом однажды всё изменилось. Он тогда шел через главную площадь — злой, грязный и снова без работы. И случайно наткнулся на выступление странствующего шута из другого королевства. Кристиан до сих пор помнил тот день слишком хорошо. Толпа ревела от смеха, дети бежали следом. Даже стражники улыбались. А сам шут… Он был свободен. По-настоящему. Он смеялся над знатью прямо им в лицо. Играл с толпой так легко, будто держал весь мир в ладони. Люди любили его, боялись его и восхищались им одновременно. И тогда Кристиан впервые понял одну простую вещь. Если весь мир с детства считает тебя проблемой… Почему бы не сделать это своим ремеслом? Парень толкнул дверь плечом и вошел в дом, стряхивая с сапог грязь. Старые половицы сразу жалобно скрипнули. Внутри было тепло — пахло тушеной капустой, сырыми дровами и какими-то горькими травами, которыми отец в последнее время пытался лечить бесконечный кашель. Из маленького окна падал тусклый серый свет, освещая бедную комнату: перекошенный стол, старую печь и несколько деревянных полок, где почти ничего не осталось. — Явился, — послышался хриплый голос. Отец сидел у стола, медленно перебирая листья капусты. Его руки когда-то были сильными — Кристиан помнил это слишком хорошо. Теперь же пальцы дрожали даже от такой простой работы. Он молча снял плащ и бросил его на скамью. — И тебе доброго дня. Отец поднял на него тяжелый взгляд. — От тебя несет дворцом. Кристиан усмехнулся. — А я надеялся, вином и богатством. — Не паясничай. Вот теперь Кристиан уже раздраженно выдохнул. Конечно. Стоило ему переступить порог, и все снова начиналось сначала. Он прошел к столу, достал из кармана яблоко, стащенное с дворцового пира, и лениво прокрутил его в ладони. — Как капуста? Все еще мечтает стать королевским блюдом? Отец даже не улыбнулся. — Ты снова был там. Не вопрос, а упрек. Кристиан закатил глаза и с глухим стуком положил яблоко на стол. — Да, был. — Я запрещал тебе возвращаться ко двору. — А я, кажется, уже не ребенок. Отец резко поднялся, опираясь ладонью на край стола. Кашель тут же рванул ему грудь — тяжелый, сухой, болезненный. Кристиан мгновенно напрягся. На секунду. Только на секунду. Но затем снова спрятал это за привычной насмешкой. — Сядь, пока не умер от собственной гордости. — Не смей разговаривать со мной таким тоном. — Тогда не начинай этот разговор каждый раз, когда я приношу домой деньги. В комнате стало тихо. Только огонь потрескивал в печи. Отец смотрел на него долго и тяжело, словно пытался увидеть в нем того мальчишку, которого когда-то смог бы остановить одним взглядом. Но Кристиан давно перестал быть тем мальчиком. — Ты думаешь, они считают тебя человеком? — хрипло произнес отец. — Для них ты просто ручная шавка, которая пляшет ради их смеха. Кристиан медленно усмехнулся. — Забавно слышать это от человека, который сам когда-то прислуживал королю. Отец побледнел. Попал, парень сразу это понял. Слишком резко дрогнул взгляд отца. И вот теперь раздражение внутри Кристиана окончательно вспыхнуло. — Знаешь, что мне нравится больше всего? — тихо произнес он, подходя ближе. — Ты ненавидишь дворец так сильно, будто он у тебя что-то отнял. Но при этом до сих пор молчишь о том, что там произошло. — Кристиан.. — Нет. Нет, правда. Я уже устал гадать. Нас выгнали, когда мне было девять. Нас вышвырнули как собак. Мама плакала всю дорогу, а ты молчал как проклятый, а потом просто решил никогда об этом не говорить. Отец тяжело отвел взгляд. И это молчание раздражало сильнее любого ответа. Кристиан горько усмехнулся и раскинул руками. — Но знаешь что? Какая разница? Нам ведь надо что-то жрать. Грубо. Очень грубо, но это была правда. Отец сжал челюсть. — Я не хочу, чтобы ты становился частью этого места. — А я не хочу смотреть, как ты меняешь капусту на кусок хлеба! Слова ударили по комнате слишком резко. Они оба замолчали. Кристиан шумно выдохнул и провел рукой по волосам. Усталость вдруг навалилась тяжелой волной, он ненавидел эти разговоры. Потому что в глубине души понимал - отец боится. Только никогда этого не скажет. Кристиан медленно достал из кармана мешочек с монетами и швырнул его на стол. Золото и серебро глухо звякнули. Звук сразу наполнил тесную комнату чем-то почти чужим. Слишком дорогим для этого дома. — Вот, — холодно бросил Кристиан. — Деньги от “шавки”. Отец ничего не ответил, даже не посмотрел на мешочек. И почему-то именно это разозлило сильнее всего. Кристиан резко отвернулся и направился к своей комнате. Он тяжело прислонился к двери спиной и закрыл глаза. Тишина. Наконец-то. Маленькая комната встретила его холодом, старой кроватью и серым светом из окна. Кристиан медленно провел ладонью по лицу. Черт. Он ведь даже не хотел ссориться. Просто… Каждый раз, когда отец смотрел на него так, будто дворец однажды уничтожит его так же, как уничтожил их семью… внутри что-то начинало злиться. Кристиан устало рухнул на кровать, закинув руку за голову. Через несколько часов ему снова придется надеть колпак, натянуть улыбку и развлекать толпу идиотов в золотых одеждах.