Зимний сад

Кэтрин лежала в постели и ворочалась с боку на бок, не находя покоя. Мысли о Мелиссе не давали ей уснуть: тонкая кожа на руках, лёгкая улыбка, мягкие губы — всё это одновременно будоражило и тревожило. Волнение, которое она ощущала при мысли о женщине, было острым и удивительно сладким. Она перевернулась на другой бок, закрыла глаза, пытаясь успокоить сердце, но мысли снова возвращались к Мелиссе, к каждому её движению, к теплу её взгляда. Она откинула одеяло, опустила ноги на холодный деревянный пол и накинула на плечи плотный домашний халат. Осторожно приоткрыв дверь спальни, она вышла в коридор. Дом спал. Лишь половицы изредка издавали едва слышный, сонный хруст под её ровными шагами. Она спускалась по лестнице, держась пальцами за полированные перила, ориентируясь в темноте скорее по памяти. В гостиной у камина горел неяркий свет — несколько свечей в высоких канделябрах, и живой, трепещущий огонь в очаге, который ещё не успел догореть. И там, в глубоком кресле с высокой спинкой, укрывшись шалью, сидела Мелисса. Кэтрин замерла на пороге. Хозяйка дома не спала. Её голова была слегка откинута на подголовник, глаза полуприкрыты, но дыхание — неровное, слишком частое — выдавало, что она бодрствует. На коленях раскрытая книга в кожаном переплёте, но пальцы не переворачивали страницы. Она просто сидела и смотрела на огонь. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, мягко скользил по тонкой ткани ночной рубашки и наброшенному поверх шалью, едва касаясь бледной кожи на шее и запястьях. Кэтрин на миг задержала дыхание. Линия плеч, лёгкая прозрачность кружевной отделки, медовые отсветы пламени в каштановых волосах — всё это показалось ей таким хрупким, таким невозможным. Сердце её билось чаще, ладони слегка дрожали. Она сделала шаг, и половица под ногой всё-таки издала короткий, приглушённый скрип. Мелисса вздрогнула, повернула голову, и в её глазах на миг мелькнул испуг, который тут же сменился узнаванием. — О, вы там… — её голос был тихим, чуть хриплым после долгого молчания. — Что вы делаете? Вам не спалось? — Да, — Кэтрин подошла ближе, останавливаясь у противоположного конца камина, чтобы не нарушать расстояния. — Мысли… порой они не хотят меня оставить в покое. Мелисса слабо улыбнулась, поправила сползающую ткань. — Понимаю. Сегодня я тоже беспокойная. — Она помолчала, провела пальцем по корешку книги. — Я хотела сделать себе тёплого молока. Вы хотите? Кэтрин кивнула. Мелисса медленно поднялась, кутаясь в шаль плотнее и вышла в коридор, ведущий к кухне. Кэтрин осталась стоять у камина, глядя на пляшущие языки пламени, слыша, как в тишине дома отдаляются её шаги. Кэтрин осталась стоять у камина. Напряжение, копившееся в спальне, здесь обрело иную форму — оно стало густым, томительным. Через несколько минут Мелисса вернулась, неся две фарфоровые кружки. От них поднимался тонкий, едва заметный в полумраке пар. Она осторожно поставила их на низкий круглый столик между креслами. Они сели. Первое время молчание между ними тянулось. Каждая сделала по глотку, тепло разливалось по телу, но воздух в гостиной казался наэлектризованным. Кэтрин видела, как Мелисса неотрывно смотрит на тлеющие угли, и как её пальцы то и дело нервно поглаживают тёплый бок кружки. Мелисса первой нарушила молчание. — Что вас тревожит? — спросила она, не глядя на Кэтрин, а в огонь. — Если хотите… можете рассказать. Кэтрин сделала глоток молока, чувствуя, как тепло растекается по горлу. — Я хотела спросить о вас, — ответила она тихо. — Вы сегодня… весь день были какая-то отрешённая. Я заметила. Мелисса долго молчала. Её пальцы водили по краю кружки, то сжимая, то разжимая фарфор. — Порой, в такие ночи, как эта, я чувствую одиночество особенно остро, — произнесла она наконец. — Днём всегда находятся дела. Люди. Заботы. А ночью всё становится слишком тихим. Кэтрин ничего не сказала. Только чуть повернула голову, показывая, что слушает. Огонь негромко потрескивал в камине. — Забавно, — слабо усмехнулась Мелисса. — Когда я была моложе, мне казалось, что замужество избавляет человека от одиночества. Она замолчала. — Но оказалось иначе? Мелисса подняла взгляд на языки пламени. — Вы не сочтёте меня бестактной, если я позволю себе некоторую откровенность? Кэтрин мягко покачала головой. — Нет, конечно. Вы можете говорить со мной всё, что сочтёте нужным. — Она помолчала, встретившись с ней взглядом. — Я вас не буду осуждать. Мелисса долго смотрела в огонь. Потом она поставила чашку на столик — медленно, осторожно, словно это движение требовало такого же усилия, как и слова, которые она собиралась произнести. Мелисса кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы сжались на кружке так сильно, что побелели костяшки. — Я вам рассказывала, как мечтала о семье. О тёплом, уютном доме. Мне казалось, я выбрала правильного человека. — Она замолчала, потом перевела дыхание и чуть повернулась к Кэтрин, понизив голос до шёпота. — Я никому никогда не рассказывала этого. Это было моё бремя. Теодор… признался мне, что не может иметь детей. Но только спустя много лет после свадьбы. С самого начала он подозревал об этом. Знал, как я хочу детей, — и молчал. Кэтрин замерла, услышав эти слова, она вдруг поняла, какую тяжесть Мелисса несла в себе все эти годы. — Мне жаль… — тихо сказала Кэтрин. — Не представляю, каково это. Мелисса продолжала, и слова её шли сбивчиво, с паузами, которые она заполняла глотками молока или рассеянным поглаживанием ткани. — Сколько бы мы ни пытались зачать ребёнка — ничего не получалось… Я чувствовала себя обманутой. Преданной. Те чувства, что я испытывала к нему, исчезли в один миг. Словно их никогда и не было. — Она подняла голову, и Кэтрин увидела, как в её глазах блестят слёзы, но Мелисса не даёт им упасть. — А теперь мы просто два отдельных человека в этих роскошных декорациях. Он холоден. Увлечен своей жизнью. Мы перестали проводить время вместе. Всё рухнуло, почти не начавшись. Наше общение свелось к ссорам, к вымаливанию внимания и тепла. И я устала… — её голос дрогнул, и она наконец вытерла щёку тыльной стороной ладони. Кэтрин сидела не двигаясь. Она сжимала свою кружку так, что та могла треснуть. Гнев на Теодора смешивался с острой, щемящей жалостью. Сердце билось в самом горле. «Как он мог? — кричал её внутренний голос. — Эгоистичный, расчетливый подлец! Запереть эту нежную, живую душу в золочёной клетке собственного вранья!» Острое желание защитить Мелиссу, забрать её боль себе стало почти невыносимым. — Мне так жаль… — выговорила Кэтрин, и её собственный голос дрожал от сдерживаемой злости и нежности. — Это… это неоправданно жестоко по отношению к вам. Я не могу даже вообразить, какую глубокую рану это нанесло. Но знайте… если вам нужно разделить эту ношу, если нужно выговориться — я здесь. Я хочу понять всё, что вы пережили. Она осторожно положила руку на шаль, покрывавший колени Мелиссы, не касаясь её тела, но передавая тепло через ткань. Мелисса посмотрела на её руку, потом в глаза. И медленно, очень медленно кивнула. Они говорили долго. Мелисса — отрывисто, возвращаясь к одним и тем же обидам, словно пытаясь размотать клубок, который связала не она. Кэтрин задавала вопросы — осторожные, негромкие, иногда просто молчала, давая Мелиссе пространство выдохнуть. Постепенно напряжение в её плечах стало спадать. Она перестала комкать край ткани, её дыхание выровнялось. Они сидели у камина, разделяя тишину, и это молчание было уже не тягостным, а целительным. Ночь становилась глубже. Свечи догорели почти до конца, и в комнате остался только огонь очага и редкие лунные блики на полу. Кэтрин почувствовала, что воздух между ними очистился от чужих тайн, и пришло её время быть честной. Она сделала глубокий вдох, глядя на свои руки. — Я тоже… могу понять ваше одиночество. Я с детства ощущала себя неправильной. Моя старшая сестра Элизабет была такой… идеальной. Я по-детски завидовала ей. Она была словно маленькая принцесса для родителей и для всех вокруг. А я чувствовала себя сломанной. У меня были совсем другие интересы. — Она слабо усмехнулась. — Думаю, выбор моей работы говорит сам за себя. Не было ни одного человека, кто принимал бы меня полностью. А потом умерли родители. Это было самое страшное событие в моей жизни… но я рада, что оно сблизило нас с Лизи. В ней я наконец увидела понимающую душу. Она замолчала, глядя в огонь. Пальцы её теребили край рукава. — И вы, — добавила она чуть слышно. — Знайте… я навечно останусь самым близким другом вашего сердца и самым внимательным слушателем. Мелисса долго молчала, обдумывая её слова. Потом медленно покачала головой. — Нет, Кэтрин. Вы не неправильная. Вы просто особенная. — Она повернулась к ней и её глаза в свете огня казались янтарными. — Знаете, как бывают бабочки или цветы — редкие, необычные? Их красота особенно притягательна. Все обращают на них внимание, ими любуются. Так и вы… ваша непохожесть и делает вас особенной. И в этом огромная красота. Она улыбнулась — тёплой, мягкой улыбкой, от которой у Кэтрин защипало в глазах. — Спасибо… — прошептала она, отводя взгляд, чтобы скрыть влажный блеск глаз. — Мне никто никогда не говорил ничего подобного. Никто не пытался понять меня до конца. Мне всегда казалось, что я обязана сломать себя, стать как все, но у меня никогда не получалось. — И слава Богу, что не получалось, — тихо сказала Мелисса. Она протянула руку и мягко, но ощутимо сжала ладонь Кэтрин. — Ваша непохожесть делает вас настоящей. И я… я искренне рада, что вы позволяете мне быть рядом. Быть частью вашей настоящей жизни. Они сидели молча, слушая потрескивание огня и шёпот ветра за окнами. Потом Кэтрин, не сговариваясь, пересела с пуфика на пол, к ногам Мелиссы, и та, не спрашивая разрешения, опустила руку на её плечо. Так они просидели несколько минут — в полной тишине, чувствуя, как часть тяжести, давившей на сердце, тает в этом тепле и понимании. — Спасибо, что выслушали, — тихо сказала Кэтрин, когда часы в холле пробили два. — Спасибо, что открылись, — ответила Мелисса. — Я рада, что мы можем быть честны друг с другом. Это… большая редкость. Они вместе поднялись по лестнице в абсолютном молчании. У дверей своих спален они остановились. В полумраке коридора их глаза встретились в последний раз за эту ночь. Ни одна не решилась произнести банальное «доброй ночи», чтобы не разрушить хрупкое волшебство момента. Мысленно попрощавшись, они разошлись по комнатам. Груз былых переживаний был сброшен, и каждая засыпала, убаюканная образом другой.

На следующий день жизнь продолжалась своим ритмом. В саду строители трудились над посадкой цветов, а Томас, обсуждал с Мелиссой варианты растений и способы ухода за ними. Кэтрин стояла у чертёжного стола в беседке, но то и дело поднимала глаза и ловила взгляд Мелиссы — короткий, понимающий, полный того тепла, которое уже не нуждалось в словах. Они улыбались друг другу молча, и это была их маленькая тайна, согревавшая среди холодного ветра. Вечером был назначен ужин с Фаррингтонами — обязательный ритуал для поддержания отношений с соседями. Для Теодора Сазерби эти визиты имели особое значение: Генри Фаррингтон был не только соседом, но и влиятельным человеком в графстве, с мнением которого приходилось считаться. Изабель, его жена, славилась умением вести светские беседы, хотя Мелисса всегда находила их поверхностными. К половине восьмого гостиная была готова. Вечернее солнце давно скрылось за горизонтом, и комнату мягко освещали десятки свечей в хрустальных канделябрах, отражаясь в начищенном серебре и тонком фарфоре. Стол ломился от яств: жаркое из телятины с травами, запечённая форель в сливочном соусе, крем-суп из сельдерея и свежие булочки. Миссис Флинт, как всегда бесшумная, руководила Элли и Мэри, наводя последний порядок. Генри и Изабель Фаррингтон прибыли ровно в восемь, войдя в столовую с визитной уверенностью людей, знающих свой вес в обществе. Генри, высокий, сухопарый джентльмен со строгой осанкой и проницательным, холодным взглядом, казалось, с порога оценил стоимость убранства комнаты. Его голос был ровным, лишённым явных эмоций, но в каждой интонации сквозила привычка повелевать. Его супруга Изабель держалась с утончённой надменностью; каждая её фраза была отточена годами светской практики, а мягкая улыбка никак не согревала оценивающий, критический взгляд. — Дорогие, как мы рады вас видеть, — произнесла Изабель, чуть наклоняя голову, и её взгляд скользнул по гостиной, задержавшись на портьерах и мебели. — Как у вас уютно, Мелисса. Вы просто волшебница. Мелисса ответила вежливым кивком, приняв комплимент без лишних слов. Но Изабель уже заметила незнакомку — молодую женщину в строгом, почти мужском жакете и брюках, стоявшую у камина. Её брови чуть приподнялись, а на губах замерла вежливая, но явно настороженная улыбка. — Ах, простите, — спохватился Теодор, делая шаг к Кэтрин. — Позвольте представить: мисс Кэтрин Винтерс, архитектор. Она руководит строительством нашего зимнего сада и гостит в Элмвуде последние дни. Генри Фаррингтон, до этого молча разглядывавший Кэтрин с непроницаемым лицом, чуть нахмурился. — Архитектор? — переспросил он сухо. — Для дамы, признаю, необычное занятие. — Мисс Винтерс имеет прекрасное образование и рекомендована фирмой её дяди, «Винтерс и сыновья», — ровно ответила Мелисса, не давая повода для дальнейших расспросов. Изабель же не скрывала любопытства. Она рассматривала костюм Кэтрин так, будто перед ней выставили диковинку из заморской колонии. — Брюки, — тихо, но отчётливо произнесла она, обращаясь скорее к мужу, чем к хозяйке. — Какая… смелость. — Мисс Винтерс предпочитает удобство, — вступилась Мелисса, и в её голосе прозвучала едва уловимая сталь. Кэтрин молчала, выдержав оба взгляда с прямой спиной и чуть приподнятым подбородком. Её лицо оставалось спокойным, только пальцы чуть сжали край пояса. — Что ж, — Генри первым нарушил неловкость, жестом указывая на стол. — Надеюсь, строительство продвигается успешно. — Благодарю, — коротко ответила Кэтрин, и все наконец заняли свои места. За столом разговор завязался сам собой. Теодор, привычно любезный, предложил гостям вино и, обращаясь к Генри, начал: Когда все заняли свои места, Теодор, сидевший во главе стола, разлил вино и обратился к гостю с любезной улыбкой: — Ну же, Генри, расскажите, как продвигаются ваши дела в совете округа? Надеюсь, последняя сессия была к нам благосклонна? — Достаточно продуктивно, Теодор, — сухо ответил Фаррингтон, расправляя салфетку на коленях. — Мы обсуждали новые строительные проекты и текущую налоговую политику. В этих делах, как вы понимаете, существует множество юридических нюансов, требующих твёрдой руки и внимания к деталям. Дилетантам там делать нечего. — О, разумеется, Генри, — подхватила Изабель, изящно приподнимая бокал и переводя взгляд на Мелиссу. — Твоя правда. Слава богу, в нашей провинции ещё остался здравый смысл. Не то что в столице — лондонские газеты только и пишут, что о безумных тратах казны да о бесконечных скандалах. Вы слышали о леди Эштон? — обратилась она к Мелиссе. Говорят, она завела роман с собственным грумом. Какая пошлость. Мелисса вежливо улыбнулась, не поддерживая тему, а Кэтрин сделала глоток воды, скрывая усмешку. «Как предсказуемо» — подумала она. Разговор джентльменов тем временем плавно сместился к обсуждению местных нужд, приобретая тот особый, покровительственный тон, с каким люди их круга привыкли распоряжаться судьбами округа. Генри Фаррингтон с важностью рассуждал о грядущих переменах, а Теодор внимал ему с безупречным выражением глубокой сосредоточенности на лице, изредка кивая в такт чужим словам с таким видом, будто они вдвоем несли на своих плечах всё бремя общественного блага. — Новый проект переустройства площади перед ратушей, Теодор, предполагает полный отказ от прежнего, грубого булыжника в пользу первоклассного каррарского мрамора, — вещал Фаррингтон, методично, беззвучно разрезая телятину на своей тарелке. — Разумеется, казначейство поднимет ропот по поводу издержек, однако истинное величие графства требует жертв. Облик города должен внушать почтение к закону и порядку с первого взгляда. — Совершенно верно, Генри, — подхватил Теодор, и его голос прозвучал удивительно ровно, с долей той весомой, дружелюбной солидности, которую он доставал из кармана исключительно для особых гостей. — Прогресс и престиж не терпят бережливости. В этот момент он слегка повернул голову к супруге и обратился к ней с той безупречной, показной галантностью, которая всегда служила ему щитом перед обществом: — Не правда ли, милая? Наш округ заслуживает лучшего вида. И я уверен, твой тонкий вкус разделит наше восхищение этим начинанием. Мелисса едва заметно покачала головой. Её пальцы, лежавшие под столом, судорожно сжали полотняную салфетку, превращая её в тугой комок. Кэтрин, сидевшая напротив, не упускала ни одного движения Мелиссы. Она видела эту побелевшую полоску кожи на её нахмуренном лбу, видела, как тяжело вздымается её грудь. Внутри Кэтрин закипала глухая, яростная ревность пополам с тревогой. Её собственные кулаки сжались так, что ногти больно врезались в ладони. «Господи, как же хочется схватить её за руку, увести отсюда, укрыть от этого фальшивого, лицемерного сброда, — думала Кэтрин, чувствуя, как сердце сжимается от боли. После того как слуги унесли тарелки из-под жаркого и подали сырную тарелку, мужчины, по обыкновению, вышли во двор покурить сигары. Женщины остались за столом. За столом остались три женщины. Горничные начали спешно убирать тарелки, заменяя их чайными парами и тонкими вазочками со сладостями. Изабель Фаррингтон тут же преобразилась: её спина чуть расслабилась, а в глазах зажёгся живой, хищный огонёк истинной сплетницы. Она придвинулась ближе к хозяйке дома, зашуршав шёлковыми оборками рукавов. — Наконец-то можно поговорить о настоящих делах. Вы знаете, миссис Рэндольф недавно решила сменить все шторы в своём доме на розовые. Представляете? Розовые! В её-то возрасте! — Действительно необычное решение, — спокойно ответила Мелисса, делая глоток чая. Кэтрин, сидевшая напротив, встретила взгляд Мелиссы и позволила себе крошечную улыбку — одними уголками губ. Мелисса ответила тем же, и этого короткого обмена хватило, чтобы обе почувствовали себя не такими одинокими за этим столом. Изабель, не замечая их безмолвного диалога, продолжала: — А вы, мисс Винтерс, ведь из Лондона? Должно быть, тамошние столичные моды куда более изысканны и причудливы, чем наши скромные провинциальные туалеты? — Столичная мода переменчива, миссис Фаррингтон, — ровно ответила Кэтрин. — Как любопытно, — Изабель фальшиво улыбнулась, прищурившись. — Но напомните мне, мисс Винтерс, в чём именно заключается ваше… занятие? Вы следите за стрижкой газонов? Наблюдаете за садовниками и кустами? Простите мне мою неосведомленность, я так далека от этих сугубо практических, мужских забот. Повисла неловкая, звенящая пауза. Вопрос был задан с той особенной, утончённой светской жестокостью, которая призвана обесценить столичный статус Кэтрин и низвести её до уровня обычной надсмотрщицы за прислугой. Кэтрин на секунду замерла, её пальцы крепче сжали блюдце. Она прекрасно понимала, что Изабель всё помнит, но намеренно пытается её уколоть. — Я архитектор, миссис Фаррингтон, — отчётливо, чеканя каждое слово, произнесла Кэтрин. — Моя профессия — проектирование зданий и надзор за их возведением. — Мисс Винтерс создала великолепный проект нашего зимнего сада, — поспешно вмешалась Мелисса, её голос прозвучал необычайно твёрдо. — Она лично руководит стройкой. Миссис Фаррингтон на мгновение растерялась, её идеальная маска дрогнула. Она удивлённо моргнула, переваривая услышанное, затем издала глуповатый, нервный смешок. — Архитектор! Боже мой, женщина-архитектор! Какая… пугающая редкость. Но право, мисс Винтерс, должно быть, это невероятно скучно — проводить лучшие годы молодой жизни, уткнувшись в пыльные чертежи и унылые серые линии? Да и с поиском достойного жениха, полагаю, у вас возникнут серьёзные трудности. Мелисса почувствовала, как внутри неё вспыхнул гнев. Она резко выпрямилась и, не дав Изабель развить мысль, холодно произнесла: — Скучно? Вы просто не видели её чертежей, Изабель. Это не просто линии, это настоящие произведения искусства. Уверена, далеко не каждый мужчина в столице обладает подобным талантом. Кэтрин посмотрела на Мелиссу, и в её груди разлилось мощное, щемящее тепло. Мелисса защищала её. Перед лицом этого чопорного общества Мелисса стояла за неё горой. Изабель, уловив ледяной тон хозяйки, поспешно перевела тему и снова принялась без умолку трещать о том, кто с кем танцевал на последнем балу… Её голос превратился для Кэтрин в монотонное, далёкое жужжание. Она больше не слушала, тайком любуясь Мелиссой в колеблющемся свете свечей. Когда мужчины вернулись, ужин уже подходил к концу. Подали десерт — нежный крем-брюле с карамельной корочкой, — и разговор стал более общим и непринуждённым. Генри рассказывал о своей поездке в Лондон, Теодор — о судебном деле, которое вела его контора. Изабель клевала носом, утомлённая обилием «скучных» тем, но держалась с достоинством. Наконец, затянувшийся вечер подошел к концу. Прощание перенеслось на крыльцо, где ночной осенний воздух после душной, натянутой атмосферы столовой мгновенно обдал лица спасительной прохладой. У подъездной дорожки нетерпеливо перебирали копытами лошади, их дыхание вырывалось из ноздрей густым паром. Едва за Фаррингтонами закрылась дверца экипажа, колеса зашуршали по гравию, и вскоре стук копыт полностью растворился за поворотом аллеи. На поместье опустилась оглушительная ночная тишина, нарушаемая лишь глухим ропотом ветра в верхушках старых тисов. — Простите, мне необходимо удалиться, — Теодор прервал молчание холодным, будничным тоном. — Завтрашний выезд в округ будет ранним. Кивнув Кэтрин на прощание и скрылся в доме. Тяжёлая дверь захлопнулась за его спиной с глухим, солидным стуком, словно отрезая их от остального мира. Мелисса проводила мужа невидящим взглядом. Не несколько мгновений они с Кэтрин оставались на крыльце совершенно одни, глядя в глухую темноту парка, поглотившую экипаж гостей. Возвращаться под мрачные своды Элмвуда, где всё дышало притворством, ни одной из них не хотелось. — Кажется, миссис Фаррингтон по-прежнему считает архитектуру разновидностью садоводства, — тихо, со скрытой иронией нарушила молчание Мелисса. Кэтрин негромко рассмеялась, и этот искренний звук, казалось, окончательно развеял остатки удушливого ужина: — Боюсь, к концу чаепития я была официально повышена до смотрителя газонов. Мелисса тоже улыбнулась. Смех быстро стих, но ни одна из них не сделала даже движения в сторону тепла и света, лившихся из окон холла. Осенний воздух колол кожу, заставляя кутаться в одежду, однако эта острая ночная прохлада дарила странную, пьянящую свободу. Кэтрин стояла совсем близко. Настолько, что сквозь свежесть ночи улавливала едва заметный, тёплый аромат духов Мелиссы. Порыв ветра бесцеремонно выбей из причёски хозяйки дома тонкую прядь волос, и та заскользила по её бледной щеке. На секунду Кэтрин ослепило безумное, отчаянное желание протянуть руку — коснуться этой прохладной кожи и осторожно убрать непослушный локон за ухо. Импульс был настолько явным и пугающим, что она резко отвернула голову, уставившись в пол. — Уже поздно, — негромко произнесла Мелисса, хотя в её мягком голосе не было и капли уверенности. Она словно заклинала саму себя. — Да. Пожалуй, — отозвалась Кэтрин. Но ни одна не шелохнулась. Между ними, прямо по каменным ступеням крыльца, пролегла узкая, серебряная полоса лунного света. Мелисса скользнула взглядом по тонким очертаниям лица Кэтрин и вдруг с удивлением поймала себя на том, что улыбается. Просто так — от щемящего покоя, который затапливал её каждый раз, когда они оказывались рядом. Кэтрин, словно почувствовав этот взгляд, тоже подняла глаза. Их глаза встретились всего на долю секунды в полумраке крыльца. Мелисса первой испуганно отвела взгляд, плотнее кутаясь в шаль, и сделала шаг к двери: — Доброй ночи, Кэтрин. — Доброй ночи, Мелисса, — ответила Кэтрин, оставаясь наедине с холодной луной.