Зимний сад

Усадьба Хэмилтонов стояла в семи милях к западу от Элмвуд-Холла, за грядой голых ноябрьских тополей, которые в это время года напоминали не деревья, а пучки чёрных нитей, воткнутых в серое сырое небо. Подъездная аллея здесь была вымощена более широким булыжником, чем у Сазерби, и карета катила по ней ровно, почти бесшумно, только когда колёса съезжали на гравийный край, раздавался хруст. Мелисса прильнула к оконному стеклу. Мимо кареты медленно, словно в дурном полусне, проплывали идеально подстриженные тисовые кусты, подёрнутые ледяной крупой утреннего инея. Газоны казались безжизненными, вымокшими от бесконечных дождей, а в центре круглой подъездной площадки застыл каменный фонтан; его чашу заглушили на зиму, и теперь в ней стояла чёрная, неподвижная вода, похожая на зеркало из обсидиана. У парадного крыльца уже было тесно от экипажей. Четыре тяжелые кареты с поднятыми кожаными козырьками выстроились в ряд, их лакированные бока тускло блестели в сером свете. Кучера в тёмных ливреях неслышно переминались с ноги на ногу, пытаясь согреть дыханием закоченевшие пальцы. Лошади шумно фыркали и переступали копытами, выпуская в стылый, неподвижный воздух густые белые клубы пара. — Здесь уже Грэнтемы, — нарушил молчание Теодор. Он слегка приподнялся со своего места, едва не задев шляпой кожаный верх кареты, и с дотошным интересом вгляделся в гербы на соседних дверцах. — И, кажется, Эшли. Что ж, хорошо, что мы не опоздали к полудню. — Мы приехали вовремя, Теодор, — тихо, почти безжизненными губами отозвалась Мелисса, не оборачиваясь к нему. С глухим хрустом карета наконец окончательно остановилась. Парадный вход в особняк Хэмилтонов встретил их массивными дубовыми дверями и подавляющей, тяжеловесной архитектурой. Два кованых фонаря на высоких чугунных кронштейнах по бокам от крыльца стояли не зажжёнными, их толстые стёкла потемнели от старой копоти. В сером, матовом мареве фасад усадьбы казался плоским и безжизненным, словно декорация к чужой, скучной пьесе. Лакей в белых нитяных перчатках с поклоном распахнул дверцу экипажа. Мелисса помедлила секунду, собирая всю свою волю, затем судорожно придержала тяжелые, шуршащие складки атласных юбок и ступила на подножку. Холодный воздух тотчас безжалостно ударил в лицо — сырой, пронзительный, густо пахнущий прелой хвоей, вымокшим камнем и конским навозом со двора. Корсет тут же отозвался ледяным давлением на ребра. Мелисса покрепче стиснула пальцы в тонкой лайковой перчатке, ловя мимолетное ощущение ускользающей свободы, и шагнула вслед за прямой, уверенной спиной мужа в распахнутые двери.

Холл встретил её теплом и запахом — запахом чужого дома, который всегда немного удушлив: горячий воск свечей, сухой цветочный аромат поздних хризантем в огромных напольных вазах, тяжёлые духи нескольких женщин, уже собравшихся в гостиной, и под всем этим — едва уловимый запах застоявшейся сырости, которую никакое количество дров в каминах не в силах выветрить до конца из старых английских стен. Два лакея тут же бесшумно выросли рядом. Мелисса подняла руки, позволяя снять с плеч тяжелую, подбитую мехом дорожную накидку. — Теодор! Наконец-то! — раздался с верхней площадки лестницы гулкий, громогласный голос. По широким ступеням, отделанным темным дубом, спускался сам хозяин — мистер Реджинальд Хэмилтон. Высокий, грузный, в отлично сидящем твидовом охотничьем костюме и высоких кожаных сапогах, он щеголял густыми бурыми бакенбардами, тронутыми сединой у висков. Его бордовое лицо и сеточка лопнувших сосудов на носу красноречиво выдавали давнее, искреннее пристрастие к хорошему портвейну. Он размашисто пожал руку Теодора с той особенной, покровительственной энергичностью, с какой успешные люди приветствуют тех, кого заведомо не считают своими конкурентами. — Миссис Сазерби, — Хэмилтон повернулся к Мелиссе и совершил безупречный, легкий поклон. — Как всегда, вы — истинный образец элегантности в наших краях. Рад, что вы почтили нас визитом. — Вы слишком добры к моим скромным достоинствам, мистер Хэмилтон, — мягко и певуче отозвалась Мелисса. Фарфоровая маска легла на её лицо легко и привычно, почти незаметно для неё самой. Ни один мускул не дрогнул, глаза заблестели ровным, приветливым светом. Из глубины коридора уже доносился заливистый лай гончих и нетерпеливые мужские голоса — кавалькада готовилась к выезду. Хэмилтон подхватил Теодора под локоть, увлекая его к боковому выходу во внутренний двор, где егеря уже держали лошадей. Муж обернулся, коротко и поощрительно кивнул Мелиссе. Оставшись одна среди чужого холла, Мелисса повернулась к замершей в ожидании горничной Хэмилтонов. — Прошу за мной, мэм, — тихо произнесла девушка, шурша накрахмаленным передником. — Дамы расположились в малой белой гостиной. И Мелисса, слегка приподняв тяжелый подол, послушно проследовала за ней по ковровой дорожке.

Комната была полна цвета и движения, что при ближайшем рассмотрении оказывалось лишь иллюзией. Вокруг невысокого чайного стола расположились восемь дам — кто-то сидел на мягких низких диванах, кто-то переговаривался, устроившись в глубоких креслах и на стульях с высокими резными спинками. Бесконечно шуршал шёлк юбок. Тонко звякали серебряные ложечки о фарфор. В канделябрах ровно горели свечи, а в углу шумно потрескивал камин за бронзовой решёткой. От этого двойного, плотного тепла воздух в комнате казался сладким, тяжёлым и сонным. За высокими, занавешенными тюлем окнами расстилался унылый ноябрьский день. Тяжелые свинцовые тучи висели так низко, что казалось, будто они цепляются за верхушки старых вязов. Мелкий дождь, который зарядил еще час назад, превратил дальние аллеи парка в размытые серые силуэты. Из-за этой мокрой пелены дневной свет едва пробивался сквозь стекла, отчего в гостиной царил полумрак, который лакеям пришлось разгонять свечами. Хозяйка дома, Агнес Хэмилтон, поднялась навстречу Мелиссе — небольшая, плотная, с добрым лицом и острыми наблюдательными глазками. — Дорогая Мелисса! Какое счастье, — запричитала она, протягивая пухлые руки в кружевных митенках. — Вы этой осенью стали настоящей отшельницей. Садитесь ближе к теплу, прошу вас. Чашку чая для миссис Сазерби! Мелисса опустилась в глубокое кресло, ровно расправила накрахмаленные изумрудные юбки и огляделась, мягко улыбаясь. Перед ней были всё те же знакомые лица: миссис Грэнтем с дочерью Люсинией, которая уже второй год была бесконечно помолвлена с кем-то из Бристоля; леди Эшли, вдова, женщина с невероятно прямой, словно окостеневшей спиной и манерой говорить вкрадчиво и тихо, чтобы все присутствующие были вынуждены замолчать и прислушиваться; совсем молодая миссис Парсонс, которая из-за недавнего замужества ещё робела и постоянно поправляла воротничок; и несколько других леди. Их лица уже при первом взгляде вызывали в Мелиссе острое, почти физическое предощущение тоски. — Вы правы, Агнес, я непозволительно забросила визиты, — певуче, без единой заминки произнесла Мелисса, принимая тончайшую фарфоровую чашку с горячим чаем. — Но у нас были веские причины. К началу холодов нужно было непременно закончить строительство зимнего сада. Рабочие торопились до первых заморозков, и мне приходилось лично контролировать каждый шаг. Теперь, слава небесам, всё завершено, и я могу вернуться к своим обязанностям в обществе. — О, зимний сад — это так поэтично! — приторно защебетала молодая миссис Парсонс, спасая Мелиссу от затянувшейся паузы. Мистер Сазерби, должно быть, счастлив, что у него такая добродетельная и преданная супруга. Мелисса лишь изящно приподняла чашку, сделала крошечный глоток и посмотрела самым безмятежным взглядом, на какой была способна. Каждое слово этого чужого восхищения кололо её изнутри. Они хвалили её за то, что было её тайным грехом и её величайшей тайной. — Ну, в наше время далеко не все молодые девицы понимают, в чём заключаются их истинные обязанности перед семьёй и обществом, — со вздохом подхватила миссис Грэнтем, плавно уводя общую беседу в новое русло. Она заговорщически подалась вперёд, понизив голос: — Мелисса, милая, вы ведь наверняка ещё не слышали, что произошло у Байрнов? Из-за своего уединения вы упустили кошмарный скандал. Их дочь Люси… Мелисса вежливо приподняла брови, изображая искреннее светское любопытство. За окном монотонно шёл дождь, капли стекали по стёклам длинными, кривыми дорожками, размывая силуэты тополей. — Представьте себе, — продолжала миссис Грэнтем, поднося к губам фарфор, — она самовольно, без благословения отца, отказала полковнику Стэнли! Партия была блестящей. Её семья теперь в совершеннейшем смятении, бедная мать слегла с тяжелейшей мигренью и никого не принимает. — Какой ужас, — тихо отозвалась Мелисса. Её губы двигались словно без её участия, послушно произнося нужные слова в нужные, выверенные этикетом паузы. А внутри всё переворачивалось. Кэтрин говорила ей о том, что люди сами вольны выбирать, ломать ли себя ради чужих, заранее начертанных правил или иметь смелость искать собственный путь, даже если за это придётся дорого заплатить. Мелиссе тогда это казалось опасным, пугающим безумием, разрушающим привычный порядок вещей. Но сейчас, слушая, как женщины с лёгкостью заживо погребают репутацию несчастной леди Байрон, она впервые поймала себя на горькой, уродливой зависти к этой чужой решимости. У той девицы хватило сил сказать «нет». — А всё эти современные романы и столичные веяния, — холодно вступила леди Эшли, не поднимая взгляда от своей чашки. Её прямая, словно затянутая в вечный траур спина оставалась неподвижной. — Молодые девицы начитаются вздора о правах и свободе, и воображают, будто им позволено выбирать спутника жизни по какому-то эфемерному чувству. Глупость. Чувства проходят, а обязательства и имя остаются. Мелисса медленно поставила чашку на блюдце. — Вы правы, леди Эшли, — произнесла она ровно. — Разумный выбор требует зрелости. Леди Эшли удовлетворённо кивнула. Миссис Грэнтем подхватила нить разговора и понесла её дальше — к другим семьям, другим дочерям, другим неосторожным поступкам. Мелисса слушала. Или делала вид, что слушает. Корсет давил с методической, терпеливой жёсткостью. С утра, с самой первой примерки, он не позволял сделать ни одного полного вздоха, вынуждая дышать неглубоко и часто, верхней частью грудной клетки. Мелисса уже перестала это замечать — тело привыкло к боли и приняло её как часть дня. — Но полноте, дамы, мы слишком суровы к молодым, — Агнес Хэмилтон, почувствовав, как сгущается воздух от нравоучений леди Эшли, поспешно переключилась на более светлую тему. Она с искренним интересом повернулась к Мелиссе: — Давайте лучше поговорим о чём-то приятном. — Мелисса, дорогая, скажите, вы довольны тем, что получилось в итоге? Мы все в предвкушении. Неужели в нём уже можно принимать гостей? Мелисса на мгновение замерла. Внутри всё сжалось, она бережно опустила чашку на блюдце. — Результат… превзошёл ожидания, Агнес, — ровно ответила она. — Там удивительно светло и просторно. Сейчас в саду уже обустроили всё необходимое, чтобы пережить ноябрьскую сырость, но до идеального завершения, признаться, ещё нужно время. Полагаю, к началу сезона мы будем готовы принимать гостей. — Восхитительно, — мечтательно произнесла миссис Парсонс. — А проект, который вы реализовывали… это был столичный мастер? Должно быть, это стоило баснословных денег, учитывая нынешние цены на стекло и металл. Мелисса едва заметно склонила голову, словно припоминая детали, хотя на самом деле лишь выигрывала секунду, чтобы голос прозвучал ровно. — Мы доверили работу солидной архитектурной фирме, у них безупречные рекомендации, — ответила она максимально нейтрально. — О, это самое верное решение, — кивнула Агнес, полностью удовлетворённая ответом. — В таком деле нужен только строгий расчёт и известное имя, иначе стеклянные галереи промерзают в первую же зиму. К весне я непременно заставлю Реджинальда написать в эту фирму! Мелисса лишь вежливо улыбнулась, поймав себя на том, что она уже давно не вслушивается в слова Агнес. Агнес что-то ответила, но Мелисса уже не улавливала смысла слов. Она смотрела на лица присутствующих — таких знакомых и привычных, — и с внезапной, болезненной ясностью осознала, как сильно она пожалела о сегодняшнем визите. Она ведь пришла сюда именно за этим: отвлечься, спрятаться за шумом и привычными ритуалами от собственных мыслей, которые преследовали её повсюду. Но это было ошибкой. Никакие разговоры не давали забыться, не переключали внимание. Наоборот — эта пустота внутри, оставленная отсутствием Кэтрин, здесь казалась ещё глубже и ощутимее. Пустые слова дам просто растворялись в воздухе, не заполняя собой ничего. Она смотрела на них и понимала, что ей здесь просто невыносимо. Ей хотелось встать и уйти прямо сейчас. Но она тут же осеклась, понимая бессмысленность этого порыва. Даже если бы она сорвалась с места, даже если бы вернулась домой, сбежать от этих мыслей не удалось бы. Они повсюду следовали за ней, тяжёлым грузом оседая на плечах, лишая возможности вдохнуть полной грудью. Она задыхалась от них здесь, задыхалась бы и в тишине собственного дома. Просто здесь, среди чужих лиц и ничего не значащих слов, эта внутренняя нехватка воздуха чувствовалась особенно остро.

Половина пятого обозначилась шумом в прихожей — тяжелые шаги, грубый смех, лязг снаряжения. Гостиная, ещё минуту назад наполненная чинным звоном чайных ложечек, в одно мгновение оказалась заполнена этой влажной, шумной энергией. От вошедших мужчин пахло порохом, прелой листвой, мокрой шерстью и едва уловимым духом бренди. Теодор нашел её в гостиной сразу. Он был непривычно оживлен, его лицо, обычно скрытое за маской сдержанности, сейчас пылало азартом. — Мелисса! — он подошел, и в его голосе до сих пор звучало эхо охотничьего куража. — Ты бы видела! Грэнтем промахнулся с тридцати ярдов, просто невероятно. — Я рада, что день прошел удачно, — ответила она, стараясь, чтобы вежливость не звучала слишком отстраненно. — Замечательный день, — он слегка повысил голос, обращаясь уже не столько к ней, сколько к проходящему мимо Хэмилтону. — Угодья великолепные. Я бы с удовольствием взял этот участок в аренду, если бы хозяин согласился. Хэмилтон обернулся, его смех был таким же громким, как и вся эта компания: — Дороговато обойдется, Теодор! Они обменялись понимающими взглядами и снова рассмеялись, погружаясь в обсуждение трофеев. Мелисса почувствовала, как этот шумный мир — такой простой, прямолинейный и чуждый ей сейчас — окончательно вытесняет остатки той тишины, в которой она так нуждалась. Она отвернулась к окну. Дождь всё шёл, превращая сад за стеклом в размытое, серое пятно.

К восьми часам, когда гостей пригласили к ужину, дом Хэмилтонов сменил свою энергию на парадную, но оттого не менее давящую. Зала для ужинов у Хэмилтонов была просторнее столовой Элмвуд-Холла и старше — стены здесь были обшиты дубовыми панелями потемнее, портреты висели гуще, и весь зал имел вид места, где события уже давно превратились в ритуал. Длинный стол был накрыт на двадцать четыре персоны. Белоснежные скатерти с монограммой хозяина, хрусталь, блестевший так, что в каждом бокале отражалось по маленькому огню, тяжёлое столовое серебро, натёртое до зеркальности; цветочные композиции из поздних белых роз и тёмно-красных камелий в низких вазах. Свечей было много — в двух огромных серебряных канделябрах по центру стола и в нескольких настенных жирандолях по всему периметру залы. Их свет был живым, нервным и делал лица гостей немного иными, чем при дневном: черты обострялись, тени ложились глубже, и в этом нервном мерцании даже самые обычные люди казались чуть более значительными, чем были на самом деле. Мелисса заняла своё место за столом. Теодор сел через три персоны от неё — так сложилось расположение, — и она была ему за это странно благодарна. Слева от неё оказался некий мистер Форсайт из соседнего прихода, немолодой, тихий, занятый лошадьми и погодой. Справа — жена его, с тёплым взглядом и почти полным отсутствием интереса к чему-либо, кроме церковного хора. Мелисса вежливо поговорила с обоими о первом снеге, который ожидался к декабрю, об охоте сегодняшнего дня, о новом пасторе в приходе Гринвэй. Подали первое. Это был суп — густой, тёмный, с насыщенным ароматом лесных грибов и глубокими нотами мадеры. В горячих фарфоровых чашках с крышечками, которые лакеи снимали одновременно. По зале пополз тяжёлый, сытный пар. Мелисса взяла ложку. Вкус был превосходным, даже изысканным, но она поймала себя на том, что ест его совершенно равнодушно. На мгновение перед глазами возникла Кэтрин. Она очень любила грибы. Это простое, живое воспоминание кольнуло острой тоской. Гул голосов о новом железнодорожном тоннеле у Стэнли катился над столом — тяжелый, почти монотонный, лишенный для неё всякого смысла. Когда перед ней поставили рыбу, запечённую в тесте, воздух в зале внезапно изменился. Сквозь тяжелый дух воска и дорогих духов пробился острый, пронзительно-чистый запах лимона. Мелисса на секунду прикрыла глаза, и реальность дрогнула. Так пахло в зимнем саду после полива: влажная земля, свежесть листвы и та самая, почти неуловимая цитрусовая нота, что оставалась на кончиках пальцев, если неосторожно коснуться веток мирта. Воспоминание ударило наотмашь, такое живое и нездешнее, что на мгновение стены столовой перестали существовать. Мелисса взяла вилку, возвращаясь в душную залу, и этот переход был болезненным, как пробуждение от долгого сна. За столом становилось всё шумнее. Вино делало своё дело: мужчины оживились, их голоса гремели, перекрывая звон хрусталя, который то и дело вздрагивал от неосторожных жестов. Реджинальд хлопнул ладонью по столу, вызвав очередной всплеск смеха, а дамы вокруг, словно подхватив этот ритм, защебетали о рождественских планах. Мелисса ела механически. Вкус еды — будь то тонкая рыба или тяжелый, пряный фазан с можжевельником — совершенно до неё не доходил. Корсет, сжимавший рёбра, превращал даже самый изысканный ужин в испытание, но в этом была странная свобода: не нужно было делать вид, что она голодна, достаточно было просто не оставлять тарелку полной. — Мелисса, — голос Агнес Хэмилтон прорезал общий гул, как звонок. Мелисса подняла взгляд. Агнес улыбалась — через пламя свечей и композиции роз. — Мы обсуждаем рождественский базар в пользу фонда. Вы ведь поддержите наше начинание? В прошлом году вы были так щедры. — Разумеется, — ответила Мелисса. — С удовольствием. — Чудесно! — Агнес тут же отвернулась к соседке, даже не дожидаясь ответа. — Вот видите, я же говорила, что Мелиссе Сазерби всегда можно доверять. Мелисса снова опустила взгляд в тарелку. Кэтрин так не умела. Она могла быть вежливой, держаться достойно, но вот так — изображать искренность, которой нет... нет, у неё это просто не получалось. Мимо проплывали перемены блюд — сырная тарелка, шоколадный пудинг в карамели, засахаренные фиалки, похожие на мелкие драгоценности. Она лишь коснулась ложкой десерта и, оставив его нетронутым, стала ждать, когда этот спектакль наконец подойдет к концу. К десяти часам в зале стало душно. Свечи догорали тяжело, в спертом воздухе их пламя почти не колыхалось. Гости раскраснелись, галстуки у мужчин ослабли, а смех сделался громким и бессмысленным. Мелисса сидела совершенно прямо. Спина давно онемела, превратившись в нечто чужеродное, лишенное чувств. Теодор что-то доказывал Хэмилтону по судебному делу. Он был в ударе — таким Мелисса видела его редко, и только на людях. Это не вызывало горечи, лишь усталое наблюдение: муж умел быть интересным, когда хотел, просто она сама давно перестала быть аудиторией, ради которой стоило стараться. Эта духота в зале напомнила ей о другом тепле. Сейчас там, в поместье, в оранжерее темно. Томас задвинул заслонку котла, внутри тихо, а камелия у северной стены стоит в густой тени, набирая бутоны, которых пока никто не видит. Кэтрин высчитала, что она зацветет первой. К Рождеству. Кэтрин не увидит, как она зацветет. Мелисса поставила пустой бокал на стол.

Разъезжались в начале двенадцатого. В холле зашуршали накидки, зазвенели браслеты, и воздух, ворвавшийся в приоткрытые двери, холодным клином разрезал тяжёлый, сладкий дух залы. Мелисса позволила накинуть на плечи мех и вышла на крыльцо. Дождь кончился. Небо очистилось, и в просвете между тучами мерцали звёзды. Мощёная дорога под ногами блестела, как разбитое стекло. — Прекрасный вечер, — Теодор, усаживаясь в карету, выглядел довольным. — Хэмилтон в ударе. Кухня стала лучше, чем в прошлом году. — Да. — Ты хорошо держалась, Мелисса. Леди Эшли назвала тебя «образцовой хозяйкой». Это от неё высокая похвала. — Я рада. Карета тронулась, и этот мягкий стук гравия о дерево стал для Мелиссы сигналом: игра окончена. Теодор, вытянув ноги, почти сразу закрыл глаза и через несколько минут задышал ровно и тяжело. Мелисса смотрела в окно. За стеклом расстилалась плотная, непроглядная темнота — не городская, а настоящая, сельская, за которой спали поля и мертвели до весны сады. Она не двигалась. Позвоночник, долгие часы удерживаемый в безупречной прямизне тугой шнуровкой, горел тупой, изнуряющей болью. Она не позволяла себе откинуться на спинку. Это был её последний, самый маленький рубеж: пока она держит спину прямо, день ещё продолжается, и она всё ещё леди Сазерби. Стоит прислониться, сдаться — и всё, день рассыплется, обнажая то, что лежало под ним: неделю ожидания, пустоту и тени, которые она так старательно запирала в себе. В темноте за окном проплыл кривой силуэт одинокой ивы, потом знакомый поворот. Элмвуд-Холл встретил их тёмной аллеей тополей и слабым, едва заметным светом в двух окнах нижнего этажа — миссис Флинт оставила лампы в холле. В спальне горела одна свеча. Элли ждала у туалетного столика — молчаливая, привычная к поздним возвращениям. Мелисса вошла, остановившись посреди комнаты, словно ожидая команды. — Помоги мне. Тонкие пальцы горничной привычно забегали по спине, расстёгивая крючок за крючком. Атлас ослаб, освобождая плечи. А потом — шнуровка. Когда тугие корсетные шнуры наконец разошлись и первый за весь день глубокий вздох наполнил лёгкие, Мелисса на долю секунды покачнулась: мир вокруг вдруг стал слишком лёгким, почти нереальным. День действительно кончился. Элли бесшумно снимала украшения, вытягивала шпильки, и каштановые пряди тяжело падали на плечи. — Принести горячей воды, мэм? — Нет, — Мелисса вгляделась в своё отражение. Лицо под остатками пудры казалось серым, чужим. — Иди, Элли. Я сама. Горничная уже была у двери, когда вдруг обернулась: — Простите, мэм. Совсем забыла. Утром, когда вы уехали, почтовая карета наконец пробилась через непогоду. Элли достала из фартука конверт и положила его на стол. Мелисса замерла. Она узнала этот почерк мгновенно. Элли вышла, плотно прикрыв дверь. В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля. Мелисса осталась одна посреди тёмной комнаты, в накинутом на плечи халате, с распущенными волосами. Она не открывала конверт. Она просто держала его в руках, чувствуя пальцами плотность бумаги. Сердце, весь день стянутое той же безжалостной шнуровкой, что и рёбра, вдруг начало биться иначе — громко, испуганно, в самом горле. Кэтрин.