Зимний сад

Первые несколько часов Мелисса жила в звенящем, стеклянном коконе. Рассудок упрямо, до боли в висках отказывался принимать сухие строчки оставленной записки. Отойдя от обеденного стола под предлогом внезапной дурноты, она поймала себя на том, что механически поднялась на второй этаж. Ноги сами привели её к гостевому крылу. Она остановилась перед дверью, затаив дыхание, и несмело толкнула её. Внутри было чисто, прохладно и совершенно пусто. Горничные уже успели поработать здесь: серые утренние простыни исчезли, камин был тщательно вычищен, а на каминной полке не осталось ни единого чертежа. Комната пахла только холодным воском и сажей. Ни следа ночной свежести. — Миссис Сазерби? — раздался сзади тихий голос. Мелисса вздрогнула и резко обернулась. Позади неё стояла молодая горничная Элли с охапкой свежих полотенец. — Я… я просто проверяла, всё ли в порядке после отъезда гостьи, — поспешно произнесла Мелисса, пряча дрожащие руки в складки юбки. — Мисс Винтерс ничего не забыла? — О нет, мэм, — Элли почтительно наклонила голову. — Она поднялась еще до первых петухов. Сама уложила свой сундук, даже не разбудила никого из горничных. Спустилась на конюшню и велела нашему кучеру незамедлительно запрягать легкую карету. Он отвез её к первому утреннему поезду на станцию. Кучер говорит, она очень торопилась, будто за ней кто-то гнался. На ней лица не было, мэм. Бледная как смерть, а руки так дрожали, что она едва сумела передать ему монету на чай. — Вот как… Спасибо, Элли. Можешь идти. Когда шаги горничной затихли, Мелисса так и осталась стоять посреди пустой комнаты, чувствуя, как к горлу подступает холодный, липкий воздух. Сама уложила сундук? Уехала на станцию? Что за глупости. Горничные вечно всё преувеличивают, а этот старый кучер, должно быть, со сна ничего не понял. Кэтрин просто не могла так поступить. Это исключено. Ведь оранжерея… они же еще вчера обсуждали цвет рам у бассейна, и Кэтрин собиралась лично проверить кладку на следующей неделе. Архитекторы не бросают чертежи на середине. Они не уезжают без расчетов. Наверняка в лондонском бюро случилось что-то неотложное, пожар или проверка счетов, и Кэтрин просто поспешила к утреннему поезду, чтобы обернуться за один день. Да, именно так. Она отправит телеграмму, во всем разберется и вернется если не к обеду, то к вечернему чаю — уж точно. К вечеру, когда сумерки окончательно затопили поместье, а аллея осталась пустой, это оцепенение прорвалось жгучей, яростной обидой. В груди закипело что-то дикое, злое, чего Мелисса никогда раньше в себе не знала. За что? Как она могла так поступить? Кэтрин, которая еще ночью казалась воплощением чуткости, сейчас виделась Мелиссе расчетливой и жестокой эгоисткой. Она испугалась. Она читала ей нравоучения про свою несчастную Энн, заставила поверить, что она — жертва чужого малодушия, а сама поступила еще подлее. Забрала всё, что Мелисса могла ей дать, выпила её до капли в темноте и трусливо сбежала на рассвете, даже не найдя в себе смелости взглянуть в глаза перед уходом. Оставила официальную отписку чужому мужу, словно проворовавшаяся служанка. От этой злости хотелось кричать, разбить тяжелое венецианское зеркало, сорвать со стен эти удушающие гобелены. Мелисса металась по спальне, судорожно сжимая кулаки, пока ногти не врезались в ладони. Ей казалось, что её не просто бросили — её ограбили, выставив на посмешище. Но время неумолимо шло к восьми вечера. Нужно было спускаться к ужину. Привычка повиноваться правилам дома оказалась сильнее. Мелисса подошла к умывальнику, обожгла лицо ледяной водой и долго всматривалась в свое отражение: лихорадочный румянец на щеках, безумный блеск в глазах. Слишком опасно. Она судорожно принялась приводить себя в порядок. Смочив платок в прохладной розовой воде, она прижала его к глазам, пытаясь унять дрожь и снять красноту. Затем она села за туалетный столик, открыла хрустальную пудреницу и тяжелой пуховкой нанесла на лицо плотный слой пудры. Белый матовый порошок мгновенно скрыл следы слез и заглушил пылающий румянец, превратив её лицо в безупречную, неподвижную маску леди. Призвав на помощь всю свою выдержку, Мелисса наглухо застегнула ворот строгого шелкового платья, словно замуровывала себя в броню. Вниз она спускалась медленно, крепко держась за перила, чувствуя, как внутри всё дрожит от едва сдерживаемого, клокочущего гнева. Столовая встретила её удушливым теплом камина и тяжелым запахом запеченного мяса. Теодор уже сидел во главе стола — как всегда безупречный, спокойный, олицетворяющий собой незыблемый порядок Элмвуд-Холла. Напряжение в комнате стало почти осязаемым, но муж ничего не замечал. — Всё-таки Лондон портит людей, Мелисса. Эта мисс Винтерс уехала так внезапно, без должных манер. Какая-то записка… Впрочем, от девицы, которая занимается мужским ремеслом, странно ждать истинного благородства. Ты не находишь? Мелисса сжала серебряную ложку так крепко, что пальцы побелели. Внутри неё поднялась волна удушающей ярости. Ей хотелось закричать, разбить фарфоровую супницу, выдать всю правду в это сытое, уверенное лицо. — У неё могли быть действительно важные причины, Теодор, — тихо, но отчетливо произнесла она, с трудом удерживая голос от дрожи. — Важные причины для того, чтобы сбежать как вор среди ночи? — Теодор снисходительно хмыкнул. — Ну полно, дорогая. Главное, что оранжерея готова. Не принимай это так близко к сердцу. У тебя снова бледный вид. От невозможности выпустить этот гнев наружу Мелиссу начинало физически лихорадить. Когда к третьему дню ярость окончательно выгорела, оставив лишь пепел, начался самый мучительный, изнуряющий торг с собственной памятью. В голову закрались лихорадочные мысли, начинающиеся с бесконечных «если бы». Мелисса часами сидела перед зеркалом, перебирая в уме каждую минуту их последней ночи. Если бы она не пришла в гостевую спальню сама... Если бы осталась в своей постели, Кэтрин не приняла бы её за легкомысленную женщину, готовую нарушить любые клятвы. Может, она напугала её своей неожиданной страстью? Если бы она вела себя сдержаннее, как подобает леди, Кэтрин бы не сбежала. Однажды ночью она не выдержала. Зажгла свечу, села за секретер и схватилась за перьевую ручку. Пальцы лихорадочно выводили на бумаге: «Кэтрин, умоляю, ответь мне. Если я оскорбила тебя своей смелостью, если моё присутствие стало для тебя обузой…» Она остановилась, глядя на чернила. Ужас положения отрезвил её. Куда отправить это письмо? В лондонскую контору её дяди, где его может вскрыть любой клерк? Понимание того, что сделанного не воротить и она бессильна, ломало изнутри. Мелисса медленно поднесла край листа к пламени свечи и смотрела, как её признания превращаются в серый пепел. К концу недели Элмвуд-Холл словно лишился всех красок. Мелисса ловила себя на том, что подолгу застревает посреди комнаты, забыв, зачем туда шла. Утренняя служанка раздвигала тяжелые шторы, но комната всё равно оставалась серой, под цвет низкого ноябрьского неба. Завтраки превратились в изощренную пытку. Мелисса сидела напротив Теодора, механически подносила к губам фарфоровую чашку и не чувствовала вкуса — ни горького чая, ни пресного тоста с маслом, который часами лежал на её тарелке, нетронутый, с оборванными краями. Еда казалась сухой соломой, застревающей в горле. Корсет, который горничная затягивала каждое утро с привычной строгостью, теперь казался неподъемными железными латами. Мелиссе стоило огромных усилий просто поднять руку, перевернуть страницу книги, которую она не читала, или сделать глубокий вдох. Каждый вдох давался с хрипом, словно воздух в комнатах стал густым и тяжелым, как свинец. Она часами бродила по коридорам поместья — безмолвная, скользящая вдоль стен тень в темном платье. Слуги, встречая её, поспешно прижимались к панелям и опускали глаза, боясь потревожить этот стеклянный, отрешенный взгляд. Она всё еще держала спину ровно, когда мимо проходил муж, но стоило двери за ним закрыться, как плечи Мелиссы бессильно опускались, а сама она застывала, глядя в пустоту перед собой. Слуги начали испуганно перешептываться за её спиной. Днем Мелисса на автомате пришла в зимний сад. Оранжерея, которая еще недавно дышала жизнью, теперь казалась ей роскошным стеклянным склепом. Купол больше не защищал от мира — он давил. Томас возился у центральной клумбы. Завидев хозяйку, он распрямил уставшую спину и снял картуз: — Доброго дня, миссис Сазерби. Вот, осматриваю работу мастеров. Всё сделали на совесть, отопление работает исправно. Я как раз хотел спросить… куда нам высадить новые луковицы амариллисов? Мисс Винтерс говорила, что у зеркального бассейна им будет лучше всего, но… Мелисса вздрогнула при упоминании бассейна. Перед глазами вспыхнул предвечерний полумрак, тепло чужой ладони на щеке. — На ваше усмотрение, Томас, — тихо ответила она, глядя сквозь садовника невидящим взглядом. — Делайте, как считаете нужным. Мне всё равно. Томас удивленно моргнул и мягко кашлянул: — Но мэм, вы же так ждали эти цветы… — Я устала, Томас. Оставьте меня, — оборвала она его и поспешно вышла, не решаясь больше оставаться под этим прозрачным куполом. В оранжерее не осталось воздуха. Мелиссу затопил удушающий стыд за свою открытость: она доверилась, обнажила душу, а её выбросили за ненадобностью. К исходу недели у Мелиссы просто кончились силы плакать и злиться. Боль не утихла, но превратилась в тупую, изнуряющую усталость, которая наваливалась на плечи с самого утра. Мелисса поймала себя на том, что больше не вздрагивает от каждого шороха на гравийной аллее и силой заставляет себя отворачиваться от окна, когда проходит мимо. Хватит. Нужно было как-то выживать. Она попыталась вернуться к прежнему, заведенному годами порядку. В субботу утром Мелисса заставила себя спуститься в малую столовую вовремя, к самому началу завтрака. Она изо всех сил пыталась нащупать внутри ту привычную, холодную отстраненность, которая защищала её до приезда Кэтрин. Мелисса пробовала дышать ровнее, говорить тише, держать спину так же прямо, как английские леди на портретах в галерее. Теодор уже сидел на своём привычном месте, меланхолично перелистывая утреннюю газету. Заметив, что Мелисса не просто механически перебирает приборы, а ровно и уверенно расправляет на коленях накрахмаленную салфетку, он опустил край газеты. — Доброе утро, Теодор, — Мелисса заговорила первой, и её голос прозвучал на удивление собранно. — Надеюсь, ты хорошо спал. Пожалуйста, передай мне чайник. Теодор слегка приподнял брови — её внезапная разговорчивость его удивила, но тут же вызвала видимое удовлетворение. Дом наконец-то возвращался к удобной для него норме. — Доброе утро, дорогая. Хвала небесам, к тебе, кажется, возвращаются силы, — он передал ей фарфоровый сосуд, окинув её оценивающим взглядом. — Твоя бледность и это вечное молчание за последнюю неделю стали наводить тоску. Без твоего участия в комнатах было решительно неуютно. Миссис Флинт жаловалась, что повара без твоего одобрения путаются в меню. Рад видеть, что эта глупая хандра тебя отпустила. Каждое его слово, пропитанное заботой исключительно о собственном покое, отзывалось внутри Мелиссы глухим раздражением. Но она лишь заставила свои пальцы не дрожать, наливая кофе. Она аккуратно поставила чашку и выдавила безупречную, покорную улыбку: — Да, всё в порядке, Теодор. Простая слабость из-за сырой погоды, не стоит внимания. Мне не хотелось бы, чтобы дела Элмвуд-Холла замирали из-за моего недомогания. Сегодня же я займусь делами и осмотрю зимний сад. — Вот и славно, — Теодор удовлетворенно кивнул, моментально теряя к ней интерес и возвращаясь к чтению. — Разумная занятость — лучшее лекарство от осенней хандры. Кстати, о делах... Из-за бури дороги превратились в жидкое месиво, почтовые кареты всю неделю путались в расписании. Сообщение с графствами совсем замерло, так что сегодня утренний поднос с почтой и вовсе пуст. Теодор вдруг отложил газету и внимательно посмотрел на неё: — Но раз уж хандра тебя отпустила, Мелисса, нам стоит вспомнить о приличиях. Сегодня Хэмилтоны устраивают большой прием. Мужчины собираются к полудню на охоту, дам ждут к расчетам за чаем, а вечером состоится званый ужин. Наш затянувшийся отказ от визитов уже начинает выглядеть неприлично, в округе начнут шептаться. Мелисса замерла с чашкой чая в руке. Мысль о том, чтобы нацепить парадный тяжелый атлас, ехать два часа в душной карете и фальшиво улыбаться местному обществу, поначалу показалась ей невыносимой. Но в следующую секунду её взгляд упал на пустое кресло у окна, где еще недавно сидела Кэтрин, и внутри всё болезненно сжалось. Остаться — значило снова мерить шагами пустую спальню и сходить с ума от тишины. Стены поместья душили её. Ей нужно было бежать от этого дома, сменить декорацию. — Я с удовольствием составлю тебе компанию, Теодор, — ровно ответила она, заставив себя улыбнуться чуть шире. — Ты совершенно прав, нам нельзя замыкаться в усадьбе. Сплетни вредят репутации. Я велю подготовить изумрудное платье. Теодор удивленно, но искренне обрадовался: — Вот и чудесно, дорогая. Моя прежняя Мелисса наконец-то возвращается. Время до выезда Мелисса постаралась заполнить судорожной, спасительной суетой, но часы сборов тянулись невыносимо долго. Она намеренно завалила горничных приказами, то и дело заставляя перебирать кружева и заново перекладывать складки дорожных накидок, контролировала сборы Теодора, но стоило ей на секунду замолчать, как в ушах начинала звенеть пустота оставленного Кэтрин дома. Это была отчаянная, изнуряющая попытка застроить мыслями и мелкими заботами зияющую пропасть внутри. Когда пришло время одеваться, Мелисса застыла посреди спальни, безвольно опустив руки. Горничные порхали вокруг неё, словно серые тени. Шнуровка корсета превратилась в молчаливую казнь: Элли уперлась коленом в поясницу Мелиссы, и с каждым резким рывком шелкового шнура ребра стягивало всё туже, выталкивая воздух из легких. Мелисса терпела, глядя в одну точку на стене. Ей казалось, что эта физическая боль — благословение, потому что она заглушала другую, куда более глубокую. Корсет сдавил грудь до темноты в глазах, зафиксировав спину в идеально прямой, мертвенной позе, не позволяя сделать ни единого глубокого вздоха. Затем на плечи тяжело лег парадный изумрудный атлас. Юбки шуршали, глухо и плотно, отрезая её от остального мира слоями тяжелой дорогой ткани. Мелисса села за туалетный столик и заставила себя взглянуть в зеркало. Горничная осторожно открыла хрустальную пудреницу. Пуховка раз за разом опускалась на кожу, оставляя тяжелый, едва заметно пахнущий фиалками след. Белый матовый порошок ложился слой за слоем, тщательно скрывая лихорадочную бледность, синеву под глазами и легкую припухлость век. Плотный слой пудры окончательно стер с её лица любые живые эмоции, превратив его в безупречную, неподвижную фарфоровую маску. Ни одна жилка больше не выдавала бушевавшего внутри шторма. Когда колье из темного жемчуга застегнулось на шее, словно холодный ошейник, броня была завершена. Раздался стук в дверь — парадная карета Сазерби была подана к крыльцу. Призвав на помощь всю свою выдержку и ухватившись за шёлк юбок, чтобы руки не дрожали, Мелисса медленно вышла из комнаты. Она спускалась по широкой парадной лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, словно на ней были железные латы. Снизу, у дверей, её уже ждал Теодор. Мелисса шла навстречу свету, распахнутым дверям кареты и чужим, равнодушным людям, готовая весь этот бесконечный день без единой ошибки играть свою лучшую роль — роль счастливой, благополучной и покорной жены и хозяйки Элмвуд-Холла.