Teeth of ivory, smiles of gold

      Шейну приходится вернуться в Монреаль.       В свои апартаменты, в свой кабинет и к своему навороченному эргономичному креслу.       Приглашения, корреспонденция и документы аккуратно сложены в стопки, и пометки Бернарда на каждой из них подсказывают, что для него важно. Так Шейну проще отгородиться, спрятать все свои эмоции, надежды и сожаления и сосредоточиться на бумажной работе и связях с общественностью, на том, что ему велят и что он должен делать. У него есть благотворительность, которая наполняет его жизнь смыслом, ему не нужно… ему не нужен… никто… кроме неё.       Шейн чувствует сильный холод и усталость.       Он не берёт трубку, когда звонит его мама, или Роуз, или Хантер, или Джорджи. Он считает, что им нечего сказать ему, а у него много работы. Поскольку быть в курсе мировых событий и международных отношений — часть его рутины, он просматривает заголовки, вернее, заставляет себя смотреть на фотографии, на которых Илья сопровождает Земфиру по Москве, танцует с Николаем на балу, посещает балет с Натальей. Он читает каждую статью, смакуя достоинства каждого кандидата, и выбирает того, кто больше по душе Илье. Он читает их на планшете, потому что всегда распечатывает только для Роуз, а потом, закончив, швыряет планшет в стену и ложится на кровать лицом вниз.       Позже он возвращается, поднимает планшет, кладёт его обратно на стол и убирает осколки. Он не должен заставлять своих сотрудников убирать за ним только потому, что он… потому что он… чëрт.       Он советует Меган взять отпуск. Потому что она его заслуживает, а ещё потому, что сейчас он не может смотреть на неё, не представляя себе сияющий пляж в Монако, яркую свежесть лондонской зелени, вид с каждого балкона. Он не может смотреть на неё и не может читать её итоговый отчёт — 40-страничное досье, которое она собрала за несколько недель работы, перечислив все преимущества — дипломатические, экономические, политические, — которые он мог бы предложить Илье, России, наметив десятилетнюю стратегию, дабы извлечь из этого максимальную выгоду. Мысли Шейна вязкие, как смола, и он не может заставить свой мозг работать сквозь эту липкую черноту, которая, конечно же, мешает ему читать отчёт. Но, если честно, сейчас вообще не имеет значения.       Как же он устал!       По утрам Шейн ходит в спортзал. Принимает душ и одевается, как обычно, скучно, и никому нет дела до того, что на нём надето. Он ходит на собрания активистов, в мэрию и на благотворительные мероприятия, успевая побывать на двух-трёх в день.       Он проверяет, как идут дела в его благотворительных организациях, как поживают дети, нуждающиеся в его помощи, и находит утешение в том, что чувствует в груди, когда ему говорят, что он помогает им, спасает их. По вечерам он снова ходит в спортзал. Что-то ест. Не удон.       Он так устал и так подавлен, и ему так трудно выбраться из чёрной смоляной ямы своих мыслей.       Шейн не знает, сколько дней потратил впустую. Не так много, всего несколько. Но кажется, что больше. Раньше он считал время украденными минутами, а теперь оно тянется перед ним в виде дней, месяцев и лет, бесконечно мрачных. Он просматривает заголовки. Российские СМИ никогда раньше не были так доступны за рубежом, как сейчас, когда они могут показывать фотографии сияющей Натальи, идущей под руку с Ильёй. Обручения пока не было. И Шейн желает знать, возобновит ли время свой ход, когда оно случится.       Мама просит его заехать. Шейн говорит, что занят. Роуз интересуется, не хочет ли он позавтракать. Шейн отвечает, что сел на новую диету. Хантер приглашает его на игру, говорит, что у него есть билеты на «Рейнджерс». Шейн предлагает ему взять с собой Кипа. Он оформляет годовой ски-пасс на день рождения Джорджи, отправляет его ей, блокирует её номер и связывается с главой семейного офиса, чтобы лично порекомендовать Меган на руководящую должность в другом месте. Он сидит в своём эргономичном кресле, и у него всё болит.       И вот однажды вечером в его дверь стучат. — Я позволил себе войти, сэр, надеюсь, вы не против, — говорит Бернард.       Если бы это был кто-то другой, Шейн велел бы ему убираться ко всем чертям, но вместо этого он вскакивает и помогает пожилому мужчине войти, отодвигает мебель, чтобы не задеть его трость, и поддерживает Бернарда под локоть, помогая ему опуститься на диван. — Хочешь что-нибудь выпить? — предлагает он и морщится, услышав, как слегка дрожит его голос. Ему кажется, что он давно не разговаривал.       Но Бернард лишь дарит ему лучистую улыбку. — Чашка чая была бы очень кстати, хотя это мне следовало бы приготовить его для вас, сэр. — Ты же знаешь, я не заморачиваюсь из-за таких вещей, — говорит Шейн, потому что это действительно так. Он не любитель разводить церемонии с кем-либо из сотрудников их семейного офиса. И кроме того, это же Бернард. — Немного молока, один кусочек сахара? — Вы слишком добры, сэр, — Бернард слегка поправляет жилет, его движения медленны и болезненны.       Пятнадцать лет он возглавлял команду Шейна в Семейном офисе; двенадцать лет он отказывался от повышения до более высокой должности; пять лет прошло с тех пор, как его впервые попытались отправить на пенсию, но он отказался, как отказывался каждый год с тех пор. Шейн знает, что Бернард готовит Меган к тому моменту, когда его здоровье окончательно ухудшится и он не сможет продолжать работу. Шейн втайне надеется и в то же время боится, что Бернард будет работать до самой смерти, потому что тогда Шейн будет вечно чувствовать себя виноватым, но в то же время он знает, что Бернард ни о чём больше не мечтает. — Я… если это насчёт Меган… — начинает он, подавая чай, но Бернард поднимает палец, и Шейн молча опускается на оттоманку рядом с ним, позволяя Бернарду сделать первый глоток и тихо вздохнуть. — Прекрасно. Благодарю вас, сэр. — Ты обещал мне в мой восемнадцатый день рождения, что будешь звать меня Шейн, — он без всякой необходимости напоминает ему об этом, просто чтобы увидеть, как улыбка морщинит лицо Бернарда. — Я уверен, что не говорил ничего подобного, лорд Шербрук, а если и говорил, то только для того, чтобы подкупить молодого лорда и уговорить его прийти на собственный день рождения, где, как я знал, будут бенгальские огни.       Шейн слегка краснеет, думая о бенгальских огнях. Всё его тело сжимается от боли в ране, пока он не заставляет себя снова её открыть. Здесь нет места чёрной смоляной яме, только не с Бернардом. — Что касается Меган, я знаю, ты надеялся, что она займет более руководящую должность в моём офисе, но, думаю, для её развития будет лучше, если она поработает на моего отца… — Я когда-нибудь рассказывал вам о моём муже? — спрашивает Бернард, и в голове у Шейна всё пустеет, выветривается, исчезает. Он… Бернард никогда не рассказывал о себе ничего личного за всё время, что Шейн его знает, и никогда не упоминал о муже. Шейн даже не знал, что у него есть муж… — Нет… — М-м-м. — Бернард потягивает чай. — Джон. Любовь всей моей жизни. — И… сколько вы уже вместе? — Мы были вместе почти сорок лет, — говорит Бернард, давая Шейну достаточно времени, чтобы осознать и это необычное число, и прошедшее время, прежде чем Бернард нежно улыбается ему. — Его не стало шестнадцать лет тому назад. — Это… ох. — Да, конечно, — Бернард потягивает чай. Его лицо не изменилось, по крайней мере, насколько может судить Шейн, но в нём сквозит невероятная печаль. — Это было… очень тяжёлое для меня время. Ваши родители были так добры, что не уволили меня, хотя я был… недееспособен… и довольно долго. Мне сказали, что я могу приходить в себя столько, сколько мне это необходимо.       Шейн сидит на оттоманке, едва осмеливаясь дышать. Бернард был опорой его жизни так долго, что происходящее кажется почти нереальным, таким же нереальным, как история о потерянной любви и о…       Лицо Шейна краснеет. Это… конечно, это вежливый и мягкий способ Бернарда сказать ему, чтобы он взял себя в руки, что Шейн ведёт себя нелепо из-за жалких двух недель с парнем, которого едва знал. Как это может сравниться с потерей мужа, с которым он прожил сорок лет? — Мне так жаль, что ты потерял близкого человека, — говорит он вежливо, но вкладывая смысл в каждое слово. — Даже столько лет спустя, уверен, ты всё ещё скорбишь. Прости, если я не сказал этого раньше. — Вам было девять лет, сэр, как я могу вас винить, — говорит Бернард, с чем Шейн не согласен, но это не важно. — И, кроме того, я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли меня от того мрачного времени. — Я?.. — Да, вы. А ещё проницательность вашего отца, и мудрость вашей мамы. Они спросили — это было примерно через восемь месяцев после моей потери — не хочу ли я занять новую должность в офисе, который они создают для своего сына. Для начала там буду только я. Подозреваю, они считали, что управление девятилетним ребёнком станет для меня хорошим отвлечением, и они были правы, но ещë… — он делает паузу, его голос звучит очень мягко, и он протягивает руку, чтобы похлопать Шейна по плечу. — Вы были… необычным мальчиком, лорд Шербрук, если вы не против, что я так говорю. Очень тихим. Внимательным. Даже в том возрасте у вас было такое сильное чувство долга перед семьёй. Джон тоже был очень серьёзным человеком, и я любил его за это, и, возможно, я видел в вас что-то похожее. Мне… мне казалось, что всё станет легче, что мир станет не таким мрачным, если я смогу помочь вам улыбаться.       Шейн сидит и слушает. Ничего нового он не услышал… ты был таким серьёзным мальчиком, всегда таким трудолюбивым! — говорила его мама столько раз, что Шейн и не вспомнит. Всё это — неотъемлемая часть того, что происходит у него в голове, из-за чего он кажется странным и отталкивающим… и ему трудно заводить друзей, трудно сближаться с людьми.       За исключением Ильи. С Ильёй он такого никогда не чувствовал. С Ильёй ему было легко. — Я… правда помог тебе? — спрашивает он, внезапно ощутив потребность узнать ответ. Бернард выглядит немного растерянным, и Шейн уточняет. — Тебе стало лучше? После того как ты… начал заботиться обо мне. — Так и было, сэр, — Бернард абсолютно искренен, его морщинистое лицо сияет, и Шейну приходится сглотнуть комок в горле. — Наблюдать за тем, как вы превращаетесь в прекрасного молодого человека, было одной из привилегий всей моей жизни. Я не жалею ни об одном мгновении последних пятнадцати лет… я…       А потом он останавливается в нерешительности, и Шейн напрягается, потому что Бернард никогда не колеблется, по крайней мере, насколько он помнит. Он всегда был таким спокойным, таким уверенным в себе, и Шейн всегда пытался ему подражать, хоть и не слишком успешно. Затем Бернард делает глубокий медленный вдох и выпрямляется. Его рука опускается на небольшой портфель, который Шейн даже не заметил у него в руках. — Все эти годы я заботился о вас и получал от этого удовольствие, сэр, — говорит Бернард. Он всё ещё держит руку Шейна, и тот сжимает её в ответ, не в силах выразить, как много для него значат эти слова. Но Бернард не отступает. — И хотя я понимаю, что сейчас вы хотите, чтобы вас оставили в покое, я считаю своим долгом — и, надеюсь, привилегией — прийти и поговорить с вами сегодня, потому что я думаю… я единственный, кто может это сделать.       А потом он открывает портфель и высыпает содержимое.       Шейн хмурится, глядя на то, что лежит сверху: газетные вырезки за последние несколько недель, а также отдельные фотографии, на которых он узнает своё лицо и лицо Ильи. Наверняка это работы светского фотографа Ильи. Шейн… Шейн и не подозревал, сколько у них с Ильёй совместных фотографий: они улыбаются друг другу с пейнтбольными ружьями в руках, улыбаются над тарелками с удоном, смеются на пляже. Должно быть, эти снимки не публиковались и не распространялись. — С сожалением вынужден признать, сэр, что за всё ваше детство мне так и не удалось заставить вас улыбнуться так, как я на то надеялся, — тихо говорит Бернард, осторожно перебирая фотографии. — Так, как удалось сделать этому молодому человеку. — Илья выбрал Наталью, — говорит Шейн, впервые произнося эти слова вслух, и они, подобно кислоте, обжигают ему горло.       Бернард, кажется, совершенно невозмутимым, он лишь снова легонько похлопывает его по руке. — Насколько мне известно, сэр, не было ни официального, ни неофициального соглашения о помолвке. — Это не имеет значения, он… — И, кроме того, сэр, я здесь не для того, чтобы говорить о леди Петровой. Я хотел показать вам кое-что ещё.       Бернард продолжает листать свои бумаги, переходя к более старым, помятым по краям и слегка пожелтевшим от времени. Шейну требуется ещё секунда, чтобы узнать их. Это его детские рисунки, фигурки двух маленьких мальчиков, один из которых с тёмными волосами, а другой — с золотыми. Эти рисунки были сделаны в то время, когда он был так одинок, что придумал себе друга и воображал, как они вместе отправляются навстречу приключениям, держатся за руки, защищают друг друга и никогда не расстаются.       Мальчик-Волк. — Ты сохранил их, — бормочет Шейн, проводя кончиками пальцев по чернильным линиям и огромным улыбкам на круглых лицах. — Ух ты, а я как раз на днях вспоминал того Волчонка. — Хм, — мычит Бернард. Он явно тщательно подбирает слова. — Лорд Шербрук, помните тот хоккейный матч, когда вам было десять?       Шейн корчит гримасу. — Когда мама пыталась запретить мне играть, потому что я получил сотрясение мозга? — Именно. Вы получили очень серьёзную травму, и вам невероятно повезло, что обошлось без последствий. По крайней мере, так мы думали тогда. Мне потребовалось время… — пальцы Бернарда замирают на листах, — чтобы понять, что у вас были небольшие провалы в памяти. Всего несколько воспоминаний, совсем коротких. Например, о поездке в Москву в детстве. — В Москву? — Шейн вздрагивает. В глазу пульсирует. — Я… Я был в Москве? Кажется, я что-то припоминаю… — Я понял, что вы забыли об этом, только когда вы перестали просить вернуться туда и начали рисовать всё это, — продолжает Бернард, как будто Шейн ничего не говорил. — Вы постоянно просились обратно, почти целый год после нашего возвращения в Канаду. А потом случилось сотрясение, и вы… вы помнили его только, как Мальчика-Волка.       Шейн таращится во все глаза. У него начинает болеть голова. — Помнил кого? — Его, — Бернард указывает на фотографию, на золотистые волосы Мальчика-Волка. — Маленький мальчик, которого вы встретили в Москве, катаясь на коньках по реке. Он сбежал из дома, нашёл вас, а потом… вы попытались спасти его, взять с собой, но его забрали взрослые, и нас попросили немедленно уйти.       А затем Бернард снова отодвигает в сторону старые рисунки, и Шейн смотрит на фотографию, которую никогда раньше не видел, но сразу узнаёт того, кто изображён на ней: мальчик с резкими чертами лица, с золотистыми кудрями и голубыми, такими печальными голодными глазами.       Илья. Князь Илья в девятилетнем возрасте. Мальчик-Волк, каким его всегда видел Шейн. Вспоминая лишь в своём воображении.       Я часто сбегал из дворца, чтобы увидеть её, — сказал ему Илья. — Я знал Илью? — шепчет Шейн, глядя на лицо ребёнка, такое угрюмое и свирепое, как у волков из русской сказки. — Когда мы были детьми? Он… Илья… этот Мальчик-Волк?       Бернард что-то напевает, ничего не говоря, позволяя Шейну перекладывать кусочки пазла в своей голове, чтобы всё встало на свои места. Внезапно многое обретает смысл, складывается в общую картину: Илья спрашивал его о Москве, о коньках, о том глубоком чувстве чего-то родного, которое Шейн всегда испытывал по отношению к нему… — Как… как давно ты об этом знаешь? — внезапно злится он. — Когда ты понял, что это Илья? Я… если я всё время просил тебя показать мне его, почему ты ни разу не отвёз меня в Россию? Мы могли бы стать друзьями, мы могли бы… — В то время отношения с Россией были крайне напряжёнными, — перебивает его Бернард нарочито бесстрастным голосом, каким он говорит о любых международных отношениях. — Ваших родителей пригласили в рамках очень деликатной дипломатической миссии. Позже мы узнали, что это произошло вскоре после того, как жену генерала Розанова… упрятали в Новодевичий монастырь. Внутриполитическая напряжённость в России была крайне высока, а вопрос престолонаследия грозил стать… слишком сложным. Мы никак не могли вернуться туда, это было бы слишком опасно для вас и вашей семьи.       Шейн с трудом сдерживает вспыхнувший в нём гнев. Бернард прав, он это знает. Он сам изучал этот период новейшей истории России, даже не подозревая, насколько сильно он повлиял на его собственную жизнь.       Бернард громко сглатывает рядом с ним. — И… и простите меня, лорд Шербрук, но здесь, боюсь, я перегнул палку. Когда вы… когда вы забыли его, я подумал, что так будет лучше. Ваши родители никогда не связывали мальчика на реке с князем Ильёй — Кремль был абсолютно уверен, что никто не должен знать о том инциденте с князем, — и поэтому они просто обрадовались, что вы наконец перестали просить разрешения поехать в Россию. Вы казались… спокойнее, когда забыли его.       Потому что я был несчастен, — думает Шейн, и эта мысль внезапно пронзает его грудь острой болью. Но он не говорит этого, потому что оно ничего бы не изменило. Ради Монреаля его родителям пришлось бы сделать всё возможное, чтобы не ввязываться в европейскую политику, особенно в то, что касается Кремля. Только в последние несколько лет отношения России с остальным миром начали постепенно улучшаться.       С тех пор как Илья стал взрослым, — думает Шейн. — Интересно, знает ли Илья, что мы с ним были знакомы, — бормочет он, и это заставляет Бернарда дëрнуться. Шейн медленно поднимает голову и смотрит на него, выжидая. — Сэр, простите за дерзость… я хотел бы обратить ваше внимание ещё на кое-что. Я… сам узнал об этом лишь несколько недель тому назад, когда ваша матушка попросила нас подготовить доклад о князе Илье, и некоторые совпадения, о которых я раньше не задумывался, внезапно сложились в единую картину… — О боже, просто скажи мне, — говорит Шейн, потому что его обычное спокойствие было полностью разрушено чередой взлётов и падений от радости до отчаяния в Лондоне, а также мрачными днями, которые последовали за этим, и, что ещё хуже, ужасным осознанием того, что дважды он держал в руках нечто драгоценное и терял его. Но даже внезапное озарение не может подготовить его к тому, что говорит Бернард. — Вы помните то время, когда вас разоблачили?       Помнит ли он? Конечно, Шейн помнит те несколько дней, которые были худшими в его жизни. Он чувствовал, что подвёл всех: родителей, свою команду, жителей Монреаля. Ненавидел… он ненавидел весь мир за то, что тот вторгался в его личное пространство, совал нос в его дела. Чувствовал себя уязвимым и преданным, потому что парень, с которым он переспал в момент глупой слабости и одиночества, побежал прямиком в газеты, чтобы получить кругленькую сумму за то, что выставил Шейна на всеобщее обозрение. — Да, помню, — тихо говорит он.       Бернард кивает, сжимая и разжимая руки на рукоятке трости. — В то время… Теперь я знаю, что в то время князь Илья находился на третьем году своей четырёхлетней военной службы, что было традицией для мужчин императорской семьи. Его брат, князь Андрей, решил не поступать так же, что, как я понимаю, было непопулярным решением, в то время как князь Илья пользовался большим уважением среди сослуживцев и даже был награждён за храбрость после одной спасательной операции… — Бернард. — Да, да, прошу прощения. У меня есть полный отчёт, если хотите ознакомиться с ним позже. Князь Илья находился на авиабазе в Североморске, это в Мурманской области, когда… когда начали распространяться, кхм, фотографии и та история о вас. А через двенадцать часов появилось видео…       Шейн тоже помнит то видео. Не ту ночь, которую он провёл с другим парнем, слава богу, потому что, если бы что-то подобное стало достоянием общественности, он даже не представляет, что бы с ним было. Но кто-то снял на видео, как он уходит с мероприятия на следующий день после того, как история стала достоянием общественности. Все советовали ему залечь на дно на несколько дней и сохранять спокойствие, но у Шейна были обязанности, обязательства, которые, как он считал, он не мог отменить, поэтому он вышел в свет в разгар медийного шторма и…       Что ж. Видео показало, что с ним стало. Шейн смотрел его всего один раз, после чего попросил удалить все следы: на видео он похож на ходячего мертвеца, словно горе высосало его до костей. Он в центре толпы, люди кричат на него со всех сторон, толкают его, выкрикивают оскорбления, а посреди всего этого — мёртвые глаза Шейна и его измождённое, несчастное лицо. Он выглядит слабым, бесполезным. Шейн ненавидит это видео. — Бернард, я правда очень устал, — начинает он, потому что от этих мыслей ему становится плохо, но Бернард отпускает трость, которую крепко сжимал, и снова яростно хлопает себя по руке. — Простите меня, лорд Шербрук, я ещё скажу кое-что. Мне труднее и труднее держать всё в голове в порядке, боюсь, это издержки преклонного возраста. Пожалуйста, простите меня, если кажется, что я затягиваю. Я хочу… Я хочу быть уверен, что не упустил ни одной детали.       Шейн кивает. Он очень устал и всё ещё очень подавлен, но он должен это сделать ради Бернарда, который преданно служил ему пятнадцать лет. — Вскоре после того, как это видео стало достоянием общественности, на авиабазе в Североморске произошёл инцидент, — говорит Бернард, изо всех сил стараясь говорить немного быстрее. — Подробности были удалены из всех официальных документов, но, насколько я понимаю, произошла стычка с участием военной полиции и был угнан армейский джип. Интересно, что ни с этой базы, ни с какой-либо другой не было предпринято попыток его вернуть, как это обычно бывает в подобных обстоятельствах. А до Североморска примерно двадцать шесть часов езды от Москвы по хорошим дорогам, это если ненадолго останавливаться, чтобы поспать. — Хорошо. Дальше? — Вы помните пресс-конференцию князя Ильи?       Шейн помнит. В то время он не знал — он был настолько погружён в собственные страдания, что лишь смутно осознавал, что в Европе разгорается какой-то скандал, и был рад, что внимание СМИ внезапно переключилось на что-то другое. Но с тех пор он несколько раз пересматривал это видео, восхищаясь им, Ильёй, таким смелым и дерзким, выходящим на сцену перед целой ордой кричащих журналистов. На нём не было костюма, он явно не готовился заранее, как будто буквально только что встал с кровати и решил созвать пресс-конференцию, чтобы объявить о своей бисексуальности совершенно без всякой причины.       Нет.       О, нет. — Пресс-конференция князя Ильи, — говорит Бернард, и каждое его слово — как кинжал в сердце Шейна, — состоялась примерно через двадцать шесть часов после публикации видео, на котором вы выглядели… выглядели таким несчастным. Настолько несчастным, что никто из тех, кому вы небезразличны, не смог этого вынести. — Нет. Бернард, нет… — Пресс-конференция не была запланирована. У князя Ильи не было разрешения на выезд. Он исчез из Североморска и появился в Москве через двадцать шесть часов, приковав к себе внимание всего мира, так что вы были полностью забыты. А потом… потом его уволили со службы, он так и не закончил четвёртый год, а его отец начал ограничивать его деятельность и предпринимать первые шаги для заключения внутреннего брака.       Тебе стало легче? — спросил Илья, когда Шейн упомянул о своём аутинге и пресс-конференции Ильи. Да, — ответил Шейн, — мне стало легче, и Илья лишь сказал: хорошо.       Илья сделал это ради Шейна, потому что Шейн выглядел несчастным.       И получил наказание.       Я три года служил в армии, — сказал тогда Илья. — Лучшее время в моей жизни.       Я думал, в России служат четыре года?       Да, но я же князь.       Когда-то, давным-давно, было решено, что я женюсь на иностранце по своему выбору. Но теперь мой отец, Андрей, они… они не хотят, чтобы у меня была собственная власть, власть моего супруга. Русская жена удержит меня в России, под их контролем.       Что ему тогда хотела сказать Наталья? Что язык любви Ильи… заключался в самопожертвовании. Потому что именно это и делал Илья, и его семья тоже: они жертвовали собой ради любви, а Илья любил…       А как же… тот человек… ты говорил, что… есть человек, на котором ты сам бы хотел жениться. — Да никак. То была… детская влюблённость. Глупая мечта.       Илья любил его. Шейн был его глупой мечтой.       Илья любил его и пожертвовал всем ради Шейна, который был чертовски самовлюблённым, эгоистичным и ничего не замечающим и который даже не вспоминал о нём…       Шейн сгибается пополам, прячет голову между коленями, смутно помня, что так лучше делать, когда каждая клетка его тела словно умирает, горит, корчится в агонии, и он не может дышать, он не заслуживает права дышать.       Как Илья может заботиться о таком, как он, о том, кто так небрежно с ним обошёлся… — Лорд Шербрук, прошу вас, успокойтесь, возьмите себя в руки. Как вас учили. Успокойтесь, — голос Бернарда пробивается сквозь ужас. Он звучит дрожаще и слабо, хотя Бернард всегда был таким спокойным и уверенным, и Шейн понимает, что старик уже давно зовёт его, что Шейн уже давно задыхается и охвачен отвращением к себе.       Каким жалким он, должно быть, выглядит. Может, и хорошо, что Илья выбрал Наталью. Даже неловко представить, насколько Шейн ему уступает, и как бы Илья это понял, если бы они провели вместе больше времени. Шейн чувствует, как внутри него что-то сжимается и умирает, когда он представляет, как на лице Ильи отражается осознание того, что он пожертвовал стольким ради человека, который этого не заслуживал. Боже, теперь все остальные детали встали на свои места, сложившись в картину, от которой Шейна бросает в дрожь. Илья любил свою военную службу. Все эти мозоли, которые остались у него даже спустя годы, его радость от пейнтбола, интерес к Сандхерсту, все эти мелочи, по которым было видно, как сильно он по ней скучал. И что ещё важнее… увольнение со службы сделало Илью уязвимым. Если бы он остался, у него была бы поддержка русских войск, других генералов, а также власть и влияние, чтобы противостоять отцу и брату… а Илья пожертвовал этой невероятной защитой и политическим преимуществом ради… ради чего? Ради того, чтобы Шейн перестал грустить. — Меня сейчас вырвет, — бормочет он.       Бернард гладит его по голове. — Нет, сэр, нет. Это было бы ужасно низко с вашей стороны, а ваши родители воспитали вас в лучших традициях. Я рад, что вы приходите в себя, но теперь давайте вспомним о приличиях.       Шейн берёт себя в руки. Он все ещё чувствует себя на грани жизни и смерти, всё ещё чувствует, что часть его души могла умереть, но, к сожалению, Бернард принадлежит к тем, кто «держит удар». Шейн всегда предпочитал такой подход — до того, как понял, скольким он обязан Илье и что никогда не сможет вернуть долг. — Я забыл его, — выдыхает он, потому что это, наверное, худшее, что могло случиться. Илья сделал всё, чтобы они снова встретились, а Шейн, можно сказать, отверг его. Чёрт… чëрт возьми, как Илья вообще смог посмотреть на него после того, как понял, что Шейн его не помнит! — Сэр, вам было девять лет. Вы провели с ним около часа. Не думаю, что князь Илья обижается на вас за то, что вы его не помните… — Но он меня помнил!       Бернард слегка поджимает губы и вздыхает. — Лорд Шербрук, я могу только надеяться… что князь Илья заметил то же, что и я. Что, возможно, какая-то часть вас действительно помнит его и всегда помнила.       Шейн смотрит на него. Он чувствует себя отвратительно: сопли на губе, слёзы на лице и комок ненависти к себе в груди.       Какая-то его часть… что это значит? Какое это вообще имеет значение по сравнению с тем, что сделал Илья… но Бернард встаёт, шаркающей походкой идёт к столу Шейна и возвращается с одной из маленьких стопок, которые он для него оставил, — той, что помечена как «важная».       Шейн уже просмотрел эту стопку и ответил на большинство писем: приглашение на мероприятие по сбору средств для одной из его благотворительных организаций, отчёт о работе другой, новости о деятельности его фонда… — Лорд Шербрук, в вашем кругу довольно распространена некая доля филантропических наклонностей. Но могу вас заверить, что ни один другой молодой аристократ в мире не посвятил свою жизнь благотворительности так, как это сделали вы. Именно вы основали множество благотворительных организаций… — Бернард продолжает говорить, раскладывая конверты веером, и Шейн смотрит на них, впервые видя их по-новому, — и все они посвящены спасению детей.       Илья! Илья, иди сюда, пойдём со мной!       Шейн размышляет о своих благотворительных организациях: о той, что поддерживает ребят в приёмных семьях, о той, что обеспечивает всем необходимым детей-беженцев, о той, что предоставляет стипендии семьям коренных народов, и о международной организации с филиалом в Лондоне, куда он водил Илью и которая спасает детей от домашнего насилия. Он думает о маленьком светловолосом мальчике, которого держал на коленях, и о том, что благотворительность — единственное, что когда-либо делало его счастливым, приносило удовлетворение, давало ощущение собственной значимости, и… и он думает о каждом ребёнке, которому когда-либо помогал, чтобы искупить вину за того, кому так и не сумел помочь. — Думаю, — мягко говорит Бернард, — вы оба всегда пытались спасти друг друга. Так, как могли.

***

      Шейн даёт себе день. Он принимает душ, бреется, выпивает таблетку снотворного, спит десять часов, просыпается, что-то ест, снова принимает душ и наконец, похоже, начинает чувствовать себя более-менее нормально. Рисунки и фотографии, которые принёс Бернард, всё ещё разложены на журнальном столике, и Шейну приходится постоянно останавливаться, чтобы посмотреть на них, провести пальцем по улыбке Мальчика-Волка, а затем перевести взгляд на фотографию мальчика Ильи, на его сердитое и печальное лицо.       Чёрта с два! Ни за что на свете Шейн не позволит ему быть в таком виде до конца жизни!       Илья любит его, чëрт побери, и это взаимно.       Когда в нём достаточно еды, чтобы защитить желудок от кофеина, и достаточно кофеина, чтобы мир казался терпимым, Шейн пишет Роуз.       Я еду в Россию.       Она перезванивает ему примерно через тринадцать секунд. — Шейн! — Роуз, даже не пытайся меня отговорить… — Мы всё подготовили, не волнуйся! Я позвонила твоей кузине Акико — это была идея Арабеллы — она договорилась о гидросамолете, чтобы тайно доставить тебя на Камчатку из Японии, а Бехи воспользовалась своими связями и думает, что сможет довезти тебя до Томска, где бы он ни находился… — Чего, блядь?.. — Что? Мы не хотим, чтобы там знали о твоём приезде, так что ты, очевидно, не сможешь попасть в страну с европейской стороны. Но Изабелла Мария и Франц собираются организовать эвакуацию с той стороны, если ты сможешь добраться до границы Смоленска. Но до этого тебе ещё нужно добраться из места под названием Томск в Москву. Джорджи говорит, что она этим занимается, у неё есть контакт в России, который говорит, что они готовы помочь и…       Шейн кладёт телефон и закрывает лицо руками. Все эти люди, которые ему нравились и которыми он восхищался, даже когда они были его конкурентами, все эти люди, которые считали его слишком странным и отталкивающим, чтобы захотеть с ним дружить… но как ещё это можно назвать, кроме как дружбой? — Роуз… — Сколько времени тебе нужно на сборы? Хантер забронирует билеты в Японию, мы встретим тебя там!       Шейн резко поднимает голову. — Роуз, ни в коем случае. Это опасно… — Шейн Холландер, даже не пытайся, если думаешь, что мы позволим тебе одному ехать в эту грëбаную Россию… — Ты — не я! — восклицает Шейн, а потом прикусывает язык, потому что… потому что это ужасно грубо — говорить то, что он собирается сказать, это почти хвастовство, это высокомерие богачей, которое Шейн презирал всю свою жизнь, но в то же время это правда. — Роуз, милая. Ты не… Россия меня не тронет. Я лорд Шейн Холландер. Я состою в родстве с тремя правящими монархами, я наследница герцогства Монреаль, я уважаемый во всём мире дипломат, и Россия не может сделать со мной ничего, не спровоцировав международный скандал. Они не могут меня тронуть и не могут меня остановить.       Молчание. А затем долгое весёлое фырканье. — Ну да, мы всегда это знали, но я рада, что хоть сейчас до тебя допëрло.       Шейн опускает голову и улыбается, глядя в пол. Он очень, очень благодарен своим друзьям. — Как… как вы вообще догадались всё это устроить? — спрашивает он, едва дыша от облегчения. Роуз смеётся в трубку. — Ты же Шейн Холландер! Самый решительный парень на свете. Ты ни за что не отказался бы от своего мужчины. Мы просто взяли на себя часть организационных вопросов. — Я люблю вас, леди Лэндри. Спасибо! — Я тоже вас люблю, лорд Холландер. Хантер пришлет тебе билеты. Я буду одной из подружек невесты на свадьбе, да? — Роуз, — смеётся Шейн. — Ты будешь моим шафером. — Да! Ха-ха, ладно, может, я буду шафером вместе с Хантером, как тебе идея? И я не всё за тебя сделала, сам понимаешь, тебе еще предстоит разобраться с Москвой. — Всё в порядке, — Шейн до сих пор улыбается, глядя на фотографию маленького Ильи. Всё будет хорошо, — мысленно говорит он мальчику. Я уже в пути, мой Волчонок.       После того как Роуз кладёт трубку, он долго сидит, размышляя, а потом пишет Меган. Ей требуется шесть часов, и он уже в аэропорту, волнуется и нервничает, когда она наконец отвечает — одним сообщениеи с одним международным номером.       Шейн звонит. — Я не слушаю, — резко отвечает голос. — Светлана? — спрашивает Шейн, но в ответ тишина.       А дальше. — И что же понадобилось лорду Холландеру? — спрашивает она, и за этими словами скрывается целая вселенная боли и гнева.       Теперь Шейн знает, что Светлана, должно быть, с самого начала обо всём догадывалась и что он подвел её так же, как и Илью. — Где он? — спрашивает он. — Ты с ним, он там?       Какое-то время она бранит его по-русски на чём свет стоит, а он сидит и мужественно слушает, даже не пытаясь включить в своём мозгу функцию перевода. Наконец она успокаивается. — Нет. Они отстранили нас, мы больше не защищаем его. Они держат его подальше от меня. — Но он всё ещё в Москве? — настаивает Шейн, и он почти слышит, как она прищуривается, глядя на экран телефона. — Да. Должно быть. Для фотографий и журналистов, чтобы его отец мог заявить о своей победе.       Шейн помнит все фотографии Ильи с Николаем, Земфирой и Натальей. Если бы Шейн не вёл себя как идиот, он бы заметил, каким отчаянно несчастным выглядел Илья на всех этих снимках. — Я еду в Москву, — говорит он Светлане и слушает, как она дышит: раз, два, три. — Ради него? — Ради него. — Тебя не пустят.       Шейн мрачно улыбается, глядя на экран над головой, где появляется информация о его выходе на посадку в Японии. — А я и не собирался их спрашивать. — Ты не злишься? Из-за того, что он уехал?       Нет, потому что я понимаю, что влюблён в самоотверженного идиота, — думает Шейн, но вслух этого не говорит. У него есть отец и брат, которые будут угрожать тому, что ему дорого, — мне, — чтобы держать его в узде. — Нет, — отвечает он. — Но как только я его до него доберусь, он уже не сможет от меня сбежать.       Слышится резкий вдох, полный надежды. — Ты заберёшь его отсюда? Из России? Они не позволят тебе! — И об этом я тоже не собирался их спрашивать.       Светлана надолго замолкает, пока Шейн идёт к своему самолету, поднимается на борт, садится в первом классе и отмахивается от стюардессы, которая показывает на его телефон. Возможно, он никогда ещё не был таким грубым. — Я не знаю, где он, — говорит она наконец, и Шейн ждёт, и ждёт, и ждёт, а потом звучит: — Ты правда приедешь? Скоро будешь в России? — Да. Я приеду. — Хорошо, — отвечает она. — Во всяком случае, я точно знаю, где он будет 8 июня.