Предел громкости

Неделя после выхода статьи прошла в странном, почти неестественном затишье. Сокджин не доверял тишине — он слишком хорошо знал, что обычно она предвещает бурю. Но пока бури не было. Заголовки постепенно сменились: скандал с Ким Сокджином уступил место чьему-то разводу, чьему-то камбэку, чьей-то новой пластинке. Информационный цикл, который чуть не перемолол его, двинулся дальше. Он остался стоять — потрёпанный, но целый. Он работал. Много. Почти маниакально. Они с Юнги дописали трек — тот самый, про правду, — и начали следующий. Потом ещё один. Что-то разморозилось внутри, и музыка полилась, как вода из треснувшей трубы. Он писал тексты на салфетках, на полях блокнота, старых чеках, в заметках телефона. Иногда просыпался ночью, чтобы записать строчку, пока она не ушла. Юнги молча принимал этот поток. Не хвалил, но и не критиковал. Просто сидел за пультом, крутил ручки, кивал в такт. Однажды утром он положил перед Сокджином распечатку — список из двенадцати треков, разбитых на три блока. — Это альбом, — сказал он. — У тебя почти готов альбом. Ты вообще заметил? Сокджин посмотрел на список. «Пепел вместо снега». «Каркас». «Без четверти». «Стекло на просвет». «Обратный билет». Названия, которые он придумывал в три часа ночи и забывал к утру. — Я заметил, — сказал он. — Просто не хотел называть это так громко. — Назови, — сказал Юнги. — Я знаю, у тебя выходили альбомы. Шесть или семь, я не считал. Но этот — другой. Этот — не для чартов. Этот — для тебя. Такое тоже надо выпускать. Служба безопасности работала тихо, но методично. Они не сидели под дверью, не носили чёрные костюмы и не говорили в рацию каждые пять минут. Но их присутствие ощущалось. Каждое утро Сокджин получал короткий отчёт на почту: «Ночью без происшествий. Камеры чистые. Подозрительной активности не зафиксировано.» Один раз охранник — неприметный мужчина лет сорока по фамилии Чхве — зашёл в студию с вопросом: не было ли у Сокджина гостей, которых он не приглашал? Кто-то пытался открыть дверь на парковку в три часа ночи. Замок выдержал, камера зафиксировала тёмный силуэт, но лицо разобрать не удалось. Намджун воспринял это серьёзно. К расследованию подключили IT-специалиста — молодого парня по фамилии Хан, который выглядел как студент, но говорил как кибербезопасник с двадцатилетним стажем. — Сообщения приходят с одноразовых номеров, — доложил Хан на третий день работы. — Каждый раз новый. Зарегистрированы через анонимные сервисы, какие именно — пока не скажу, нужно копать глубже. Но главное: он использует программы для маршрутизации трафика, так что IP не вычислить. По крайней мере, быстро. Это не любитель. Кто-то грамотный. Может, самоучка, может, работает в IT. Он знает, как заметать следы. — То есть ты не можешь его отследить? — спросил Намджун. — Я не говорю «не могу». Я говорю «не могу быстро». Он осторожен. Но у любой осторожности есть предел. Рано или поздно он ошибётся. И тогда я его достану. Никто не относился к Джею как к шутке. Никто не говорил Сокджину: «Не обращай внимания, это просто сумасшедший фанат». Намджун называл его «объект», Хан — «субъект угрозы», Чхве — «тот, кого мы ищем». Сокджин ценил это. Ему не нужно было, чтобы его успокаивали. Ему нужно было, чтобы его защищали. И всё же «Джей» продолжал писать. Раз в два-три дня. Коротко. Без прежней истерики — теперь его сообщения были холоднее. Почти деловые. «Ты думаешь, они тебя защитят?» «Они не знают, кто я. А я знаю, кто ты.» «Ты можешь окружить себя охраной, стенами, замками. Но я уже внутри.» Последнее сообщение заставило Намджуна вызвать Хана на внеочередную встречу. Они перепроверили всю охрану, все камеры, все замки. Никаких следов взлома. Но осадок остался. Намджун приехал в пятницу вечером с последними новостями. — Адвокаты Минсу ответили на наше встречное требование. Ты просил, чтобы в заявлении фигурировали «многолетняя травля и провокация». Так вот: «травлю» они отвергают начисто. Говорят, это юридически опасное слово, оно тянет за собой обвинения, которые могут кончиться уголовным делом. На это они не пойдут ни при каких условиях. — А «провокация»? — С «провокацией» сложнее. Они тоже не в восторге, но здесь есть пространство для торга. Я вчера разговаривал с их старшим партнёром два часа. Он сказал: если мы уберём «травлю» и смягчим «провокацию» до приемлемой для них формулировки, они готовы подписать. Я предложил вариант: «действия, которые могли быть восприняты как провокация». Они взяли паузу до понедельника. Думают. — И что ты думаешь? — Я думаю, что они согласятся. Это достаточно размыто, чтобы не признавать вину напрямую, и достаточно конкретно, чтобы все поняли, о чём речь. Для суда — слабовато. Для сделки — хороший компромисс. — Намджун помолчал. — Но решать тебе. Сокджин встал, подошёл к окну. — «Многолетняя травля» — это была бы правда. А «провокация» — это компромисс. — Да. Правда или компромисс. Суд или сделка. Ты выбираешь. — Дай мне подумать. Ночью он позвонил матери. Она не спала — старая бессонница, которая мучила её ещё с тех пор, как он ушёл в трейни. Он звонил ей поздно, зная, что она возьмёт трубку. — Мам, мне нужно с тобой посоветоваться. — Я слушаю. Он рассказал ей всё. Про Минсу, про суд, про сделку. Про то, что можно согласиться и закрыть историю. Или идти до конца, рискуя всем. Мать молчала долго. Потом сказала: — Помнишь, когда тебе было десять, ты подрался с соседским мальчишкой? Он дразнил тебя за то, что у нас нет денег на новую форму. Ты пришёл домой с разбитой губой. Я спросила: «Ты выиграл?» Ты сказал: «Нет. Но я не убежал». Я тогда подумала: из этого ребёнка вырастет кто-то особенный. — Я помню. — Ты уже не убежал, сынок. Ты стоял перед ними и говорил правду. Ты разбил губу, но ты не убежал. Иногда победа — это не нокаут. Иногда победа — это просто остаться на ногах. Суд — это нокаут. Это красиво, громко, все увидят. Но ты устал. Я слышу это по голосу. А уставший боксёр не выигрывает нокаутом. Он просто выживает. — Ты говоришь — соглашаться? — Я говорю — выбирай себя. Не свою гордость, не свою правоту, не свою месть. Себя. Что тебе сейчас нужнее: ещё год бороться или наконец закрыть эту дверь и жить дальше? Сокджин закрыл глаза. Слова матери звучали в голове, как тихая музыка. — Я люблю тебя, мам. — И я тебя, дорогой. Поспи немного. На следующее утро он разбудил Юнги. Тот спал в студии, на старом диване, свернувшись калачиком, как ребёнок. Сокджин сел рядом и молча ждал, пока тот проснётся. — Что? — Юнги открыл глаза мгновенно, без переходного периода. Видимо, привычка с трейни: спишь чутко, просыпаешься быстро. — Мне нужно кое-что решить. Юнги сел, протёр лицо ладонями. — Суд или сделка? — Откуда ты знаешь? — Я не глухой. И не слепой. — Он потянулся за кружкой с остывшим кофе. — Намджун вчера прислал мне документы. Я вчитался. Если коротко: у нас хорошие карты, но стол кривой. — В каком смысле? — В том смысле, что по закону ты виноват. Диктофон ты сломал. Это факт. Переписка Хёну доказывает, что Минсу — мразь, но она не отменяет того, что ты сделал. Судья может встать на нашу сторону, а может — на их. Риск — пятьдесят на пятьдесят. — Юнги сделал глоток и поморщился. — Но я бы пошёл в суд. — Почему? — Потому что я злой. И я хочу, чтобы он получил ровно то что заслуживает. Чтобы все узнали. Чтобы было громко. Сокджин усмехнулся. — Мама сказала, что уставший боксёр не выигрывает нокаутом. Он просто выживает. — Твоя мать умнее меня, — сказал Юнги. — Но это не новость. — Я думаю согласиться на сделку. Юнги посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Не потому, что я боюсь суда, — продолжил Сокджин. — Не потому, что я его простил. Я не простил. Я просто хочу жить дальше. Я пятнадцать лет носил это дерьмо. Группа, трейни, Минсу, скандалы, «Джей» — каждый день новая битва. Я устал биться, Юнги. Я хочу просто... жить. Писать музыку. Сидеть с тобой в студии до утра. Ездить с Чонгуком на байке. Есть суп, который готовит мама. Я не хочу ещё год суда. Я не хочу, чтобы моя жизнь опять стала очередным заголовком. — Он помолчал. — Ты понимаешь? Юнги поставил кружку на стол. Посмотрел в окно. Утро было серым, как обычно в Сеуле, но где-то за облаками пробивался свет. — Понимаю, — сказал он наконец. — Я не согласен. Но я понимаю. И если ты решил — я с тобой. — Даже если это не нокаут? — Даже если это не нокаут. — Юнги поднял кружку, как будто чокаясь. — За выживание. — За выживание. Чонгук приехал вечером. Не на байке — на машине. Чёрный седан, бесшумный, как тень. Он вошёл в студию, сел на диван и выслушал всё, что Сокджин ему рассказал. Не перебивал. Только кивал. Когда Сокджин закончил, Чонгук долго молчал. Потом сказал: — Помнишь, я рассказывал тебе про отца? Как он перестал со мной разговаривать, когда я открыл клинику? А потом — когда увидел татуировки? — Он усмехнулся. — Он до сих пор со мной не разговаривает. Уже сколько лет. Думаешь, я не хотел ему доказать? Что я не ошибся, что я чего-то стою, что я не просто «испортил свою жизнь», как он говорил? Очень хотел. Лет пять я жил с этим: доказать, победить, заставить его признать. — И что изменилось? — Я понял, что эта победа ничего мне не даст. Ну, скажет он: «Ладно, сын, ты был прав». И что? Он не станет другим человеком. А я потрачу годы на войну, которая не моя. Я не хочу быть чемпионом в чужой игре. Я хочу жить свою жизнь. — Он посмотрел на Сокджина. — Если сделка даст тебе жизнь — делай сделку. Война с Минсу — это не твоя война. Ты уже победил, когда сказал правду. Остальное — просто бумаги. Сокджин кивнул. — Я иногда думаю: почему ты вообще со мной возишься? Ты успешный, богатый, у тебя клиники, будущее. А я... — А ты — единственный, кто понимает, каково это: жить две жизни, — перебил Чонгук. — Я говорил тебе в ту ночь, на мосту. Ты громко сломал диктофон. Я тихо сломал отцовскую картинку идеального сына. Мы оба выбрали себя. Поэтому я с тобой. Не из жалости. Из уважения. Сокджин отвёл взгляд. Уважение Чонгука — это было что-то, что он не ожидал получить. И не знал, что с этим делать. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Чонгук. — Я заеду в выходные. Покатаемся. В воскресенье вечером Сокджин позвонил Намджуну. — Я согласен на сделку. Пусть пишут «действия, которые могли быть восприняты как провокация». Это не «травля», но это хоть что-то. — Ты понимаешь, что это компромисс? Не победа? — Понимаю. Но я устал воевать, Намджун. Я хочу закрыть эту дверь. Намджун помолчал. — Ты изменился, Сокджин. — В каком смысле? — Раньше ты бы послал их всех и пошёл в суд. Из принципа. Из гордости. А теперь ты... договариваешься. Не потому что слабый. А потому что устал быть сильным. — Это плохо? — Это по-человечески, — сказал Намджун. — Я позвоню им завтра. Ответ пришёл во вторник утром. Адвокаты Минсу согласились на формулировку «действия, которые могли быть восприняты как провокация». Иск отозван. Дело закрыто. Взамен Сокджин отказывается от встречного иска и не комментирует детали соглашения. Сокджин прочитал письмо от Намджуна и не почувствовал ничего. Нет — почувствовал. Но это была не радость и не облегчение. Это была тишина. Глубокая, ровная тишина, которая наступает после долгого шума. Он вышел на балкон студии. Сеул лежал перед ним — серый, шумный, равнодушный. Где-то там был Минсу, который сегодня подписал бумаги. Где-то там был Хёну, который, может быть, ещё не знал, что его переписка изменила ход дела. Где-то там была Ли Ара, которая сейчас, возможно, дописывала новый материал. Где-то там была мать, которая варила суп и ждала звонка. Где-то там был «Джей» — невидимый, неуловимый, злой. Он никуда не делся. Его угрозы не стали тише. Но сегодня Сокджин не думал о нём. Сегодня он думал о том, что он ещё здесь. Что он ещё жив. Что он прошёл через всё это и остался на ногах. — Я не убежал, — сказал он вслух. — Я всё ещё здесь. Ветер с Хангана донёс запах воды и бензина. Где-то внизу сигналили машины. Где-то в студии Юнги включил запись — низкий бас пробился сквозь стены, как сердцебиение. Сокджин вернулся внутрь. Закрыл балконную дверь. Подошёл к микрофону. — Готов? — спросил Юнги. — Готов. И запел.