Ментовская любовь

      В течение следующих двух недель капитан Попов установил личный рекорд по количеству визитов в начальственный кабинет. Конечно, нельзя сказать, что это было совершенно неоправданно с точки зрения служебной необходимости. Работа в новом отделе кипела — так кипит молоко, когда хозяйка отвлеклась на телефонный звонок, а плита старая и выключатель тугой. То материалы по свежему трупнику — очередная жертва уличной разборки, четвертая за месяц, — требовали срочного согласования, потому что прокурор торопил. То оперативная сводка норовила потеряться по дороге из типографии в отдел, и приходилось лично убеждаться, что она дошла до адресата целой и невредимой. То внезапно выяснялось, что подозреваемый в поджоге гаража — мужик лет пятидесяти, бывший боксер с больными суставами и скверным характером — имеет железное алиби на два часа ночи: он смотрел футбол в круглосуточном баре, и это подтвердили пять свидетелей, включая бармена и его бывшую жену.       Арсений всякий раз стучался дважды — первый раз коротко, вежливо, постукивая костяшкой среднего пальца ровно посередине дверного полотна, второй — чуть громче, на случай, если полковник ушел в себя или в мониторы и забыл, что существует внешний мир, — переступал порог с видом человека, который пришел по очень важному, неотложному и совершенно не терпящему отлагательств делу, и произносил дежурное:       — Разрешите войти, товарищ полковник?       Антон Андреевич, как правило, кивал, не отрываясь от бумаг, и слушал доклад с таким видом, будто решал в уме систему дифференциальных уравнений с десятком неизвестных, а Арсений со своим очередным «срочным делом» был где-то на периферии его внимания, где-то между надоедливой мухой и тиканьем настенных часов. Но иногда, когда капитан слишком увлекался и начинал жестикулировать (у него была такая привычка — в разговоре чертить руками в воздухе невидимые схемы, да так увлеченно, что мог задеть стоящую на столе кружку или, не дай бог, монитор), кончик его галстука — темно-синего, в мелкую полоску, который он купил специально в надежде, что строгие цвета произведут на начальника впечатление — съезжал набок, голос становился чуть звонче, чем требовал устав, и в интонациях проскальзывало что-то почти дружеское, почти панибратское, — тогда полковник не выдерживал. Он поднимал взгляд, смотрел на Арсения поверх стопки бумаг и хмыкал. Один раз, коротко, почти неслышно, но Арсений научился улавливать этот звук за километр.       Один раз — это была целая операция, с планированием, разведкой и психологическими расчетами — Арсений принес в кабинет коробку с печеньем. Случай представился удачный: коллеги из соседнего отдела — финансового мониторинга, скучные люди в серых пиджаках — праздновали день рождения какой-то своей сотрудницы, сладостей натащили вагон и две тележки. В общей комнате царило столпотворение, кто-то резал торт пластиковым ножом, кто-то разливал чай в бумажные стаканчики, а Арсений, улучив момент, когда все отвлеклись на очередной тост, отловил угощение получше: песочное печенье с шоколадной крошкой и орехом, упакованное в жестяную коробку с оленями — почему на коробке были олени, оставалось загадкой, потому что до Нового года оставалось еще месяца четыре.       — Разрешите войти, товарищ полковник? — спросил он, просовывая коробку вперед себя, как белый флаг или как подношение древнему божеству, которого нужно умилостивить, чтобы оно не наслало проклятие в виде внеплановой проверки.       Антон Андреевич оторвался от бумаг. Посмотрел на коробку. Посмотрел на Арсения. Перевел взгляд снова на коробку.       — Попов, вы опять, — сказал он беззлобно, но с таким оттенком усталости, который бывает у учителей младших классов к концу учебного года. — Что на этот раз? Опять алиби не бьется? Или свидетель нашелся?       — Печенье, — признался Арсений и сам испугался того, как это прозвучало — пронзительно и как-то по-детски. — Тут у нас праздник в соседнем отделе. А вы сидите в одиночестве. Непорядок. Коллектив должен быть един.       Он поставил коробку на край стола, аккуратно, чтобы не задеть стопку с надписью «Сов. секретно», и вдруг почувствовал, как предательское тепло разливается по щекам. Он знал, что краснеет — ярко, беспомощно, как подросток на первом свидании, — и ничего не мог с этим поделать. Пальцы слегка дрожали.       Полковник смотрел на него несколько секунд — возможно, пять, а возможно, целую вечность. Взгляд его зеленых глаз был немигающим, изучающим, как у человека, привыкшего замечать ложь в мельчайших деталях — в микродвижениях мышц лица, в изменении частоты дыхания, в том, как собеседник сглатывает перед ответом. Арсений сглотнул.       — Вы краснеете, капитан, — заметил Антон Андреевич тоном, не допускающим возражений. — Это служебное или личное?       — Это от усердия, — нашелся Арсений. — Я очень переживаю, чтобы коробка не упала.       Полковник ничего не сказал. Он взял одно печенье — то, что лежало сверху, с самой крупной шоколадной крошкой, — надкусил. Прожевал медленно, будто дегустировал дорогое вино, а не дешевое печенье из супермаркета. Проглотил.       — Спасибо, — сказал он сухо. — Можете идти.       Но Арсений, уже взявшийся за дверную ручку, успел заметить. Он успел заметить, как взгляд Антона Андреевича на мгновение задержался на его лице чуть дольше необходимого. И как уголок губ дрогнул — всего на долю секунды, но дрогнул. И как полковник убрал коробку в ящик стола — не в мусорную корзину, куда отправлял большую часть ненужных бумаг, а в ящик, где, насколько Арсений успел заметить за эти две недели, лежали только личные вещи: запасная ручка, блокнот в кожаном переплете и фотография в рамке, которую Арсений не успел разглядеть.       Выйдя в коридор и плотно притворив за собой дверь, Арсений прислонился лбом к прохладной стене и прошептал:       — Господи, что я делаю.       И тут же ответил себе: «Ты делаешь то, что должен делать любой нормальный человек, который влюбился в начальника с первой минуты знакомства. Ты пытаешься понравиться».       В курилке в тот же день разговор зашел о полковнике снова. Арсений застал там Сергея и Оксану — Димон куда-то уехал на выезд, хлопнул дверью так, что стекла задребезжали, и прокричал что-то про свидетеля, который наконец-то согласился дать показания.       — А я слышал, — сказал Сергей, щурясь от дыма, — что Шастун на фитнес ходит. Вон, смотри, какой худой. И поджарый. Бегает по утрам, отвечаю.       — Откуда ты знаешь? — спросил Арсений, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Равнодушно у него не получилось — голос прозвучал с придыханием.       — Живет он рядом со мной, — пожал плечами Сергей. — Видел пару раз. В спортивном костюме, с повязкой на голове. Как олимпиец. Только серьезный очень, даже когда бежит. У него, блин, на лице всегда выражение «или ты труп, или я тебя им сделаю». Злой, короче.       — Он не злой, — неожиданно для себя сказал Арсений. Оксана подняла бровь.       — Ты его две недели знаешь, а уже в душу к нему лезешь? Не рановато ли, капитан?       — Я не лезу, — Арсений затянулся и выпустил дым в воздух, где он тут же был развеян ветром. — Я констатирую факт. Он просто... требовательный. Но справедливый. И не орет без причины.       — Орет, — поправил Сергей. — Вчера на майора Коровина наорал. За то, что тот протокол не вовремя сдал.       — Так Коровин вообще ничего вовремя не сдает, — парировал Арсений. — Он на прошлой неделе три дня не выходил на связь, а потом оказалось, что он в запое.       — Ну, это да, — согласился Сергей. — Но все равно. Шастун — кремень. Я таких начальников не любил никогда.       — А мне нравится, — сказала Оксана неожиданно. — Он мужик умный. И справедливый. Сказал — сделал. Не сделал — ответишь. Все четко.       Арсений промолчал. Ему тоже нравился Шастун. Но по совсем другим причинам.       В другой раз, спустя ещё неделю, Арсений забежал в кабинет к полковнику поделиться новостью о раскрытом ограблении. Дело было, в общем-то, пустяковым — какой-то студент стащил ноутбук из общежития, продал его на рынке, а потом сам же и заявил в полицию, когда понял, что на ноутбуке остались его курсовые работы и восстановить их невозможно. Глупость, чистая вода, но Арсений раскрутил эту историю за два дня — нашел покупателя, взял показания, получил признание. И ему не терпелось похвастаться.       — Разрешите войти, товарищ полковник? — спросил он, уже открывая дверь, потому что ответа дожидаться было не в его характере.       Антон Андреевич сидел за столом и — о чудо — не работал. Он смотрел в окно, на серое небо и серые крыши, и в его позе было что-то непривычно расслабленное, почти меланхоличное. Он впервые сидел без кителя и с закатанными по локоть рукавами, и Арсений только сейчас смог заметить, какие у него тонкие запястья, как красиво очерчены ключицы, виднеющиеся из-за расстёгнутых верхних пуговиц, как перекатываются мышцы под бледной кожей предплечий, когда он поворачивается на стуле.       — Входите, Попов, — сказал полковник, возвращаясь из своих мыслей. — Что там у вас?       — Ограбление раскрыл, — выпалил Арсений и, не удержавшись, улыбнулся во весь рот. — Того студента, который ноутбук спер. Он сам себя и сдал, дурак.       — Я в курсе, — сказал Антон Андреевич. — Мне доложили. Хорошая работа.       И тут Арсений заметил, как полковник поправляет челку — просто проводит рукой по светлым волосам, отбрасывая их со лба на бок, привычным, отточенным движением. Обычное дело. Ничего особенного. Но сделано это было с такой сосредоточенной, почти трогательной серьезностью, с таким вниманием к собственной внешности, которое никак не вязалось с образом сурового начальника, что у капитана внутри что-то перевернулось, заныло и замерло.       «Влип, — подумал Арсений, выходя из кабинета. — Окончательно, бесповоротно и без вариантов. Влип так, что не выкрутиться».       Он пошел в курилку, хотя совсем не хотел курить, и застал там всю компанию в сборе: Сергея, Димона и Оксану. Они обсуждали новую сотрудницу из финансового отдела — невысокую блондинку с большими глазами и скромным голосом, которая, по слухам, положила глаз на капитана из соседнего подразделения.       — А наш новенький чего загрустил? — спросил Димон, заметив кислое лицо Арсения. — Жизнь не удалась? Или начальник опять накостылял?       — Нет, — сказал Арсений, прислоняясь к подоконнику. — Жизнь удалась. Просто задумался.       — О чем? — спросила Оксана, доставая сигарету из пачки и зажигая ее с таким видом, будто делала это всю жизнь. Что, в общем, соответствовало действительности.       — О начальнике, — честно признался Арсений и тут же попытался взять слова обратно, но было поздно.       Сергей, Димон и Оксана переглянулись с тем особым выражением, которое бывает у людей, которые только что услышали нечто, требующее немедленного обсуждения, но при этом понимают, что обсуждать это при самом заинтересованном лице — неловко.       — И что именно тебя интересует? — спросил Димон с притворным безразличием.       — Ему тридцать пять, он полковник, он одинок, он ходит на фитнес, у него зеленые глаза и челка на бок, — перечислил Арсений и сам испугался того, как много он успел узнать и запомнить. — И я понятия не имею, зачем мне вся эта информация.       — Влюбился, — констатировала Оксана, выпуская дым колечками. — Поздравляю. Первая любовь на работе. Классика жанра.       — Я не влюбился, — отрезал Арсений. — Я просто... наблюдаю.       — Наблюдаешь, — повторил Сергей. — С такой интенсивностью, что уже печенье ему носишь. Мы в курсе, кстати. Чайная сплетня разошлась быстро.       Арсений покраснел. Снова. Это начинало входить в привычку.       — Печенье было от коллектива, — сказал он. — Коллектив должен быть един.       — От коллектива, значит, — хмыкнул Димон. — А коллектив в курсе, что оно от коллектива? Потому что коллектив, если честно, печенья не видел.       Арсений затушил сигарету и пошел обратно, на ходу придумывая следующую причину зайти в кабинет к Антону Андреевичу. Потому что «просто так» заходить было нельзя, а очень хотелось.       Антон Андреевич, оставшись один в кабинете после очередного визита капитана Попова (на этот раз с докладом о том, что подозреваемый по делу об убийстве сменил показания ровно на противоположные — работа адвоката, ничего личного), переложил папки на столе, открыл нижний ящик, достал ту самую коробку с печеньем, которую уже опустошил наполовину, но виду не подавал, взял еще одно, откусил и подумал странную, совершенно неслужебную мысль: «Попов — дурак. Хороший, но дурак. Хотя дела раскрывает отлично. И почему у него всегда такая дурацкая улыбка?»       Он аккуратно закрыл коробку и убрал ее обратно в ящик, чтобы никто не видел.       Но на следующий день, когда Арсений снова постучался в дверь с неизменным «Разрешите войти, товарищ полковник?», Антон Андреевич ответил не своим обычным сухим «Входите», а чуть более мягким, почти приветливым:       — Заходите, капитан. Печенье сегодня будет?       Арсений замер на пороге с открытым ртом.       — Простите? — переспросил он.       — Я спрашиваю, — повторил полковник, не поднимая головы от бумаг, но Арсений заметил, как его пальцы чуть сжали ручку, — будет ли сегодня печенье? Или вы только по делу?       — Я... — Арсений судорожно соображал. Печенья у него не было. Он не планировал, что его будут спрашивать про печенье. — Печенья нет. Но есть конфеты. В соседнем кабинете коробка с ирисками. Принести?       Антон Андреевич наконец поднял взгляд. Зеленые глаза смотрели прямо, спокойно, без насмешки, но с чем-то таким, от чего у Арсения перехватило дыхание.       — Принесите, — сказал полковник. — Но сначала докладывайте.       И Арсений, чувствуя, как внутри него разливается тепло, похожее на тот самый кипяток из забытой на плите кастрюли, начал докладывать. О новом свидетеле. О странном совпадении. О том, что сегодня отличная погода, несмотря на дождь за окном.       Антон Андреевич слушал, кивал, делал пометки в блокноте и — краем глаза — следил за тем, как капитан нервно теребит край галстука и смотрит куда угодно, только не на начальника.       «Интересно, — подумал полковник, — он сам понимает, что происходит? Или ему, как обычно, весело и он просто ко всем так относится?»