А когда я умру, ты заплачешь?

      Где-то на каком-то очередном круге жизни по Йейтсу, где-то в каком-то городе, где-то в какой-то квартире, где-то в каком-то дне сурка, где-то в каком-то часе сидит он перед включённой видеокамерой. Забинтованный. Во имя чего?       Долго готовился, хотя есть ли смысл? Полупустая кухня. Холодильник, плита, стол, два стула, чайник, посуда, раковина и много мусора, ему больше ничего и не надо. Не надо привыкать к комфорту, если ты не в состоянии поддерживать его финансово. А ещё не надо, пожалуйста, блять, заглядывать в остальные комнаты, ситуация не лучше. Только базовая мебель, потому что ему нахуй не всрались материальные ценности, хотя, возможно, это просто вынужденная мера, которую ему проще игнорировать, чем признаться.       — Потому что в тот мир мы ничего с собой не возьмём. Ни, блять, телефоны, ни машины, ни квартиры, ни еду, ни картины, ни украшения. По посланию Тимофея, мы ничего в этот мир с собой не принесли, кроме первородных страданий, поэтому и унести с собой ничего не можем, кроме тех же самых страданий, которые просто увеличились в размерах. Может, только если заберём свои благие деяния, блять, не знаю, какие-нибудь всратые или проступки, по которым нас будут судить там, над головой. И в чём же тогда смысл? Это же полный пиздец. Это разъёб мирового масштаба. Когда у тебя, нахуй, проблемы, которые ебут тебя в рот и вышибают тебе зубы своим жирным волосатым хуем, но при это рядом никого нет! Всем на тебя в этом мире насрать, и мне насрать на всех остальных, и на самого себя в том числе.       Руки всё ещё мелко подрагивают. Было ли больно? Он не помнит. Наверное, это всё из-за давления, оно у него пиздецки скакануло тогда, и он подумал, что умрёт не от потери крови, а от того, что его башка, нахуй, лопнет. И шум в ушах всё нарастал. Пришлось вытерпеть и перевязать бинтами. Сквозь слои бинта проявляются вишнёвые пятна. Да, и вправду похоже на вишню. Целая ветка. Потом будет больно сдирать. Кровь ведь засохнет.       — Я, блять, даже не знаю, как это назвать, ну, ту херню, которой я щас занимаюсь. Предсмертная запись? Предсмертная записка? Ну, обычно предсмертную записку люди оставляют, когда собираются вот-вот покончить с собой. А тут... даже не знаю, — он озадаченно разводит руки в стороны и дёргает плечами, а потом упирается ими в расставленные колени. — Иногда иду и думаю – или надеюсь, – что могу прямо сейчас случайно умереть. Машина въедет, что-нибудь шандарахнется на меня, током хуйнёт, много чего. Конечно, мысли о самоубийстве – не исключение, чего уж юлить. Я буду откровенным. Как мне назвать эту поеботу? — он отрывает руки от коленей и демонстрирует на камеру забинтованные предплечья. — Это мой знак отличия? Типа грамота? Моя медаль, символизирующая, что я боролся с самим собой? Или как это назвать? Что я был слишком слаб, чтобы закончить начатое? Чёрт его знает. — Он задумчиво смотрит в глазок камеры и с бесцветным выражением лица цитирует: — А сердце рвется к выстрелу, а горло бредит бритвою. В бессвязный бред о демоне растёт моя тоска. Идёт за мной, к воде манит, ведёт на крыши скат.       И с ним рядом никого нет. Нет музыки на телефоне. Он не вооружён даже телевизором с каналом с развлекательным шоу против пустоты – звенит. Есть пиво. Есть слова. Их нужно вытащить наружу, как обгоревших детишек из сгоревшего сарая. Пусть живут.       — Так почему же взялся записывать? А на зло вам всем. Чтобы вы, подонки, в случае моей, блять, смерти даже не задумались о том, чтобы сказать: «О боже, он был так молод», «У него ещё всё было впереди». Да никто нахуй из моего окружения не скажет, что я жить любил пиздец. Никто на моих похоронах этого дерьма слышать не должен. Если похороны вообще буду, конечно. Или если туда кто-нибудь придёт. Вы меня хуёво, значит, знали, если реально подумали, что я до усрачки хочу жить. Эм, но я даже не знаю, увидит ли кто-то эту запись. И ни за какие деньги я не хотел бы оказаться на своём месте. Ни за ка-ки-е. А ещё никому, никому нельзя верить. Никому нельзя помогать, никого нельзя вытаскивать со дна. Тебе поклянутся, а потом обманут. Ты им помощь, а они тебе предательство. Я столько раз, блять, пытался кому-то помочь, но человечество слишком несправедливо. Я разучился жалеть и сострадать. И идите вы все нахуй. Столько раз меня кидали, что веры хватает только на бога, и то хуй знает, есть ли он вообще где-то. Заебись! Не жизнь, а шоу «Угадай-ка»!       Он отпивает пиво и ненадолго задумывается, глядит в стену позади видеокамеры на штативе. И не курит ведь, хотя умереть хочет. Ирония. Причина в контроле над смертью?       — К примеру, мой труп не найдут. Похищение? Или меня съедят акулы в какой-нибудь из этих ёбаных луж, заебали бесконечные ливни! Сраная страна, где идут эти сезоны дождей. Нахуй. Перееду в пустыню. Сдохну там от жары. Так вот правда, о которой я хотел бы заявить на весь мир: я ненавижу жить. Ненавижу жизнь. Каждой, нахуй, милипиздирческой клеточкой своего тела. Я даже не помню возраст, в котором я это понял. Многие люди отчётливо помнят своё детство, кто-то запомнил её даже с трёх лет, кто-то попозже. Я вот из таких «попозже». Я жизнь помню с момента, когда начал ненавидеть её. Мысли о том, что мне стоило умереть как можно скорее, стали первоначалом. Стали отправной точкой. Моей посадочной станцией. И эта мысль сопровождает меня на протяжении всех годов, встречает на каждой ёбаной последующей остановке, она растёт и всё такое. Ненавижу выражение «всё такое». Оно упрощает и обесцвечивает. А ещё, блять, галстуки ненавижу! Пиздец как ненавижу галстуки! Это что за пародия петли?! Искушают, сволочи.        На полу возле ножки табуретки стоят две жестяных банки из-под пива. В квартире ни к чему притрагиваться не хочется: она вся в грязи и в жиру – олицетворение. К себе он притрагиваться тоже не хочет. Просто отпинывает ногой, как труп раздавленного голубя. С брезгливостью. Пусть воняет и разлагается дальше где-нибудь в сторонке. Потом дворник унесёт на утро. Всё здесь старое, поломанное, спасать бесполезно, проще сжечь. От всего пахнет старостью. Нет сил на банальную уборку, ржавчина в ванне не отталкивает, жирные пятна на ободке унитаза не волнуют, от вонючей наволочки – когда дважды забываешь после стирки повесить сушиться – не тошнит. Привычные ароматы.       — Мне даже и завещать нечего, потому что за всю свою жизнь нормальных денег не заработал, кроме какого-то скромного жизненного опыта. В духе, знаешь, что проще подтираться сидя, чем стоя. Я могу поделиться нелицеприятными фактами, но даже не знаю, есть ли смысл. Есть ли, блять, кому-то до меня дело. Я не тешу себя иллюзиями. Много дерьма я наделал за свою короткую жизнь. Но как правильнее сказать? Мир не заслужил меня или я не заслужил мира? В первом случае я буду самовлюблённым куском дерьма, а во втором – бесхребетным чмом. Но я знаю, что я та ещё тварь. Исчезнуть насовсем? О, это, блять, моя самая влажная мечта. Просто исчезнуть насовсем. Родакам хотелось бы сказать спасибо, что попытались вырастить меня.       Руки, наконец, перестают дрожать и болеть. Бинты удерживают. Если руки не напрягать и особо ими не шевелить, то дожить день будет не так уж сложно. С божьей помощью уснёт.       — Этот мир просто какой-то карнавал бессмысленности. А тот охуительный факт, — он ухмыляется, глаза большие, — что у нас есть сознание, существование которого мы осознаём и которое и есть причина всего этого человеческого ужаса, – доводит до…       Звонок в дверь портит предсмертную запись, а он целое утро, блять, настраивался. Заебись. Directed by Robert B. Weide. А потом титры.       — Сука!       Сначала один недолгий звонок, затем нетерпеливые удары кулаком. Он поднимается со стула, прихватывает пиво, с разочарованной злостью останавливает запись на камере, идёт открывать.       — Ты ещё кто, нахуй, такой? — отпивает из горла.       — Здравствуйте. Доставка. — Кепка на глазах.       — Я не заказывал ничего.       — На ваш адрес.       — Ты глухой, что ли? — раздражается сильнее. — Я тебе, ебланиум отполированный, сказал только что, что ничего, блять, не заказывал. Посылку в подмышку и нахуй в припрыжку. Всё.       Парень напротив мнётся, растерянный, приподнимает голову, его глаза бездумно шевелятся в глазницах и будто пытаются найти подсказку то в дверном проёме, то в стене дома.       — Посылка на ваш адрес, — деревянным голосом, в руках коробка. Наверное, тридцать на сорок сантиметров.       Его руки. Пальцы. Изящные. Он невольно опускает на них взгляд, пялится, отпивает. Пальцы. Эти пальцы.       — И чё мне, нахуй, с ней сделать? Поссать на неё? Давай, чеши отсюда, ты ошибся адресом.       — Вы уверены, что ничего не заказывали? — настойчиво.       — Не беси меня, мелкий уёбок. Я вообще в процессе записи предсмертной записки был, вон, сидел пушку полировал, чтобы мозги себе вынести во всю стену, а ты щас испортил всё со своей вшивой коробкой. Щёки сдули и пиздуем!       Курьер ногой останавливает дверь. Мясо под бинтами начинает пульсировать, не стоит с такой силой обхватывать ручку. Блять. Не успевает вовремя одуматься, рука начинает дрожать от боли. Его скрючивает, но он не подаёт виду.       — Пожалуйста. Это ваша посылка. Заплатите за услугу.       — Ты реально охуел, гондон. Дай мне сдохнуть спокойно.       — Посылка из секс-шопа.       — Чего, нахуй, откуда?! Ты извращенец?       Эта нога между дверью и дверной рамой провоцирует на какой-то ебанистически серьёзный шаг. Он не выдерживает и бьёт курьера в лицо кулаком со всей силой, и от этого его крестик с распятым Иисусом выпрыгивает из-под белой майки-безрукавки. Блять, рука!       — Я те в последний раз повторяю, чмошник: я ничего не заказывал! — в завершение бьёт парня в бок, он болезненно стонет и сжимается. На бинтах вишнёвые кляксы становятся ярче.       — Это из секс-шопа...       — Я похож на извращенца, а?! Сегодня явно не твой день, придурок, посмотри, нахуй, внимательно в свой ебучий бланк и проверь, не перепутал ли мою квартиру с квартирой той парочки БДСМ-щиков! Пиздец. Всё настроение изгадил. Аж дохнуть перехотелось, ну пидорас, пидорас.       Последние слова курьер не слышит – их поглощает дверь и закупоривает в квартире.

* * *

      Он не живёт. Никогда не жил и не будет жить – не умеет. Он умеет только ждать, жить это не про него. Он ждёт выходных, ждёт зарплату, ждёт дня бухла, ждёт еду, ждёт людей, постоянно в режиме, блять, ожидания. И в режиме выживания. Борется за что-то, барахтается в жизни, как свинья в луже грязи. А ничего хорошего и нет.       В лучшем случае он умрёт от коктейля из таблеток и алкоголя, в худшем – повесится на шарфе на люстре. Последний способ рассматривать не хочет: есть вероятность навалить в штаны или остаться инвалидом в случае неудачи. А ещё в случае неудачи при попытке перерезать вены можно лишиться нормальной подвижности кисти, с этим фактом он знаком лично, руки друг другу пожали даже. Самый надёжный способ – это таблетки и передозировка. Ещё газ можно. Газ – это неплохо. От таблеток тоже можно обоссаться или обблеваться, но это явно выгоднее. Умирать от рака лёгких – это отстой. Умирать от рака желудка или простаты ещё хуже. Жизнь слишком сложная, точнее, люди и общество делают её сложной.       Это очень странно, потому что ни от одного человека из своего окружения он ещё никогда не слышал, чтобы кто-то хотел покончить с собой. Нонсенс, мать его дери. Ну как человек, живя в этом мире и видя все кошмары господа, не может не мечтать поскорее избавиться от себя? Это ненормально – хотеть жить. Ненавидеть людей – это нормально, но хотеть жить… Это противоестественно, а смерть – это естественно, поэтому человек и должен стремиться к своей единственной причине своего существования: родиться и умереть. Да и вообще, как говорил Лиготти, у людей есть только одно право, и это право на смерть. Всё. Точка.       Хуйлопаны недоделанные, они не могут посмотреть правде в лицо и сказать: «Да, знаешь, а я ведь тоже мечтаю умереть! Обещаю больше не ссать тебе в уши, друг!» Родной души ни одной поблизости. Все такие же побитые, покорёженные, переваренные, пережёванные, проработанные, но пристыженные правдивостью пребывания. Но вот признаться самому себе – нет, извините, буду строить мистера «Я здоров, и хуй у меня всё ещё стоит!»       — Эй, хватит, что за вопросы?       Они пьют на кухне. Посуда в раковине. Бычки на подоконнике. Одежда наружу. Газеты на полу. Бесконечное проветривание. Он просто пытается спастись и не сорваться с рассудка, за который зацепился в последней попытке. Лампа ещё горит над головой, как солнце, но иногда мигает. Раздражает. Поменять нет времени. Нет. Оно есть. Но эта лампа не стоит времени – так звучит уже лучше и правдивее.       — Эволюция, нахуй, это сплошное наебалово. Не верю в эту чухню, ибо вот тогда, друг, объясни мне, в чём прикол: эволюция, типа, помогает нам подстраиваться под этот вшивый мир, но тогда какого хрена за столько тысяч лет у нас не появился иммунитет к чужой смерти? Когда мать твоя дохнет, когда собаку закапываешь на заднем дворике, когда друг с крыши спрыгивает? Люди умирают, сука, каждый день, каждую минуту! Это естественно, а мы не привыкли, не эволюционировали до такой степени.       — Ты путаешь. Эволюция не создаёт комфорт. Ты сам только что сказал, что эволюция помогает нам адаптироваться, адаптация не равняется комфорту, подстраиваться – не значит обретать комфорт. Это значит принимать чужие правила игры. Тебе априори не может быть комфортно.       — Да кто говорит про комфорт, а? — он подливает ему пива в кружку и выкидывает пустую бутылку.       — Ты сейчас про это и говоришь. Ты хочешь перестать чувствовать что-то из-за чужих смертей, ты хочешь обрести спокойствие. Спокойствие равно комфорт. Эволюция есть эффективность. Мы ведь живучие, как тараканы, нас, людей, пришили друг к другу этой болью. Она нас объединяет. Ты мог бы перестать ценить человека, если бы не боялся его навсегда потерять. Люди приходят в твою жизнь и уходят, это постоянный цикл, к этому можно привыкнуть, но вот люди не всегда уходят от тебя насовсем. Буквально. Не было бы всего этого, вот этого государства, в котором мы живём. Всем было бы насрать, чё там случится с чьей-то женой. Условно. Так что наша боль от чужой смерти – это предохранитель. Это биология, и если ты из неё выкинешь это горе, то ты разрушишь способность любить.       — Иди нахуй. Любить не умею. — Он по-дружески трясёт друга за плечо, прижимает к себе, обнимает за шею и целует в висок. — И что ты забыл в университете на этом направлении по... где ты там учишься? На ветеринара?       — Типа.       — Белочек да попугайчиков тебе жалко стало. Тебе надо было на другое направление идти.       — Философия – это неинтересно. Это ужасно.       — Согласен. Что может быть хуже познания самого себя и человечества? Один хуй, человечество – это раковая опухоль. — Он откидывается на спинку стула. Жарко. Трясёт лямки майки-безрукавки. — Но вот смысла скорби я не понимаю. Она бесполезна, ведь человек уже сдох.       — Ну, наверное, это страх небытия ещё. Наш мозг не понимает, что такое «ничего», нам страшно самим умирать и видеть, как в это «ничто», уходят наши близкие. Вот эти люди, близкие...       — Типа тебя? — намекает он, ухмыляется, тянется к пиву, отпивает.       — Ага. Они... точнее... бля, как сказать? Организм вырабатывает окситоцин. Могу обманывать, не помню точного названия, но тебе, думаю, похуй. Эти близкие провоцируют его выработку. Близкий умирает, и выработка нарушается. Возникают психологические страдания.       — И всё потому, что мы эгоистичные суки.       — Определённо. Не только ведь люди скорбят, но и животные. Ты ведь знаешь, что происходят с лебедями.       Он кивает. А как же хочется затянуться сигаретой. Щурится.       — Косатки скорбят, обезьяны, слоны. Да много кто. Это не историческая культура, это система выживания, которая касается многих. Это целый блядский механизм. Чем существо социально сложнее, тем выше уровень боли. Наверное, знаешь, это даже получение опыта.       — Потому что мы не знаем, что такое смерть, и пытаемся понять её через других людей? — он запивает его откровения пивом. Есть покрепче? Не пиво. Оглядывается. Настойка с морошкой. Пойдёт. — Будешь? — разливает по стопкам.       — Всё именно так. Так что эволюции абсолютно насрать на то, чё тебе там удобно, а чё нет. Боль есть боль. Боль тебя не уничтожает, а...       — Ломает и делает из тебя инвалида.       — Я хотел сказать: «Делает сильнее», но у тебя своё представление боли. Это я забыл. Сори. Если какие-то там внешние факторы, которые ты хотел бы изменить в рамках эволюции, не мешают твоей репродуктивной функции или не снижают риск смертности, то эволюции поебать. Нассать вообще. Вот если бы у нас сердце лопалось, тогда да, тогда можно было бы вмешаться.       — Да в пизду это всё. Эволюция была занята созданием выживаемости клещей и тараканов.       Они вместе смеются и выпивают по стопке.       Он смотрит на него и думает. Он устал видеть чужие смерти, они всегда вокруг него, но можно ли сказать, что он уже привык и адаптировался? После разговора на кухне он долго лежит в постели и думает. Получается, страх боли удерживает людей от опасных поступков. Страх горя заставляет заботиться о близких. Негативные эмоции, даже если это физическая боль, – это что-то вроде маяка событий и процессов, которые лучше человеку избегать, чтобы сохранять свои главные функции: выживание и размножение. Это примитивно и отвратительно. Он не собирается продолжать свой род, кто он такой, чтобы вытаскивать на этот свет душу и обрекать её на страдания? Он не может спросить разрешения у существа, которое ещё даже не появилось в этом мире. Если бы его родители хотя бы потрудились через каких-нибудь магов, эзотериков и колдунов установить с ним контакт, то он мог бы избежать страданий сейчас. И всё было бы балдёжно.       А сейчас наступает период тотальных страданий, когда уже похуй, чем жрать дерьмо, и вот он падает на колени и погружает руки по локоть. И рот и ноздри всегда должны быть забиты.       Он работает никем. Точнее, неделю назад он работал охранником, но буквально одним днём принял решение, а затем уволился. Финансовой подушки нормальной нет. Ищет работу, знает, что найдёт. До охранника работал помощником сценариста, дело не пошло, сценарист ушёл, убытки его сожрали, потом тот застрелился. До этого он работал портным. За плечами только среднее образование, в университет не пошёл. Кстати, его приёмная мать живёт в почти что соседнем районе, и он не знает, как ему жить с этой информацией после того, как случайно встретил её на улице. Дерьмово, наверное. Уснуть не мог долго. Заболеваний нет, но он считает, что это не причина, по которой он не может ненавидеть эту жизнь.       У него нет компьютера, и иногда он заваливается к другу на квартиру, чтобы поискать себе вакансию. Друг зовёт работать к своему дяде в отель, но он отказывается, не любит принимать чужую помощь. А у друга на квартире и убрано, и еда по контейнерам в холодильнике, и по полу без тапок можно, и не так паршиво. Они дружат с подростковых годов, знают друг о друге практически всё, вместе ходят бухать, вместе выезжают за город, вместе думают. И друг не осуждает, друг понимает, друг принимает, друг остужает. А он сам вообще тварь бесхребетная, сколько лет мечтает, а итог один – он всё ещё живой.       Заканчивается февраль, заканчивается май, а, нет, стоп, после февраля... январь, февраль, март! Заканчивается март, апрель, май. Работы нет. Нормальной стабильной работы нет. Зато есть долги на несколько сотен миллионов. Выживает за счёт попрошайничства и редких подработок. Почему ему вечно всё не нравится? Никто не поймёт. Ему сложно угодить, если его что-то не устраивает, то говорит прямо в лицо, не терпит, а уходит. Иногда срывается, иногда дерётся, в такие моменты он не похож на человека, который хочет умереть. Есть желание умереть в достойных условиях. Но это тяжело. И это всё так осточертело.

* * *

      Новая работа, новая причина ненавидеть. И чё он тут забыл тогда? Ему похуй на меню и состав блюд, и он определённо не в состоянии терпеть и выслушивать её крики, она чё-то там несёт своим свистком про то, что она вот владелица всей этой хуйни. Да и хер с ней. Смотрит на рукава белой рубашки. Ну, блять, а он думал эту рубашку себе домой спиздить, но теперь на рукавах кровь. Когда только успел? Руки ведь не болят, тогда почему из-под бинтов выступила кровь? Может, задел где-то?       Вместо ответа эта пизданутая истеричка ловит еблетом фартук и перед тем, как за ним закрывается дверь, успевает закричать, что зарплаты он может не ждать. Похуй. Почему только решил после собеседования сюда прийти? Ему ведь сразу не понравилось. Он вылетает в гостевой зал, распихивает по карманам личные вещи, срывает с рубашки бабочку, берёт из рук мужика бокал с вином, выпивает, пихает обратно, идёт на выход и врезается в курьера с такой силой, что их отбрасывает в стороны. Он встаёт, чувствуя ушиб поясницы, кривится, смотрит на курьера, думает, дождаться, пока поднимется, или переступить прямо так?       А лицо пиздец какое знакомое. Хуй с ним. Переступает и уходит, его там больше ничего не держит.       Звонок.       — Ты дома?       — Типа. Щас мыться пойду.       — Я к тебе зайду?       — Ок. Купи арманьяк.       — Французское настроение?       И сбрасывает. Деньги на алкоголь всегда найдутся, а те, кому он должен, подождут. На дороге едва не сбивает машина, вовремя отскакивает и показывает средний палец на прощание, нахера сигналит этот дятел? Кроссовками приземляется в лужу, очень огромную лужу, вплоть до носков, пиздец. Перед подъездом спотыкается, но бутылку спасает ценой своей ушибленной дважды поясницы. На квартире друг помогает и даёт пачку льда, становится легче, от обезболивающих отговаривает, иначе они не смогут выпить. Нет, друг-то, конечно, сможет выпить, а вот ему будет нельзя. Они выпивают на кухне, он рассказывает про свой первый и последний рабочий день, а его не понимают.       — Слушай, тебе ведь так жить будет сложно, а. — Друг забывает, что этот разговор – старый пройденный урок.       — Я знаю. Ничего не могу поделать. Таким родился.       — Иногда нужно подстраиваться под чужие правила игры.       — Может, почку продать?       — С одной почкой дерьмово. Прикинь она откажет.       — Это да. Не хотел бы в койке помереть. Для меня самый кайф – от передозировки или от снотворных.       — М. Неплохо.       — А ты бы?       — А я бы и не кончал с собой.       — Иди нахуй.       — Ладно.       — У людей складывается впечатление, что ты их не понимаешь.       — Нет. Они мне просто не нравятся.       Новая подработка через неделю. Он и вправду старается терпеть просто потому, что его заебали с сообщениями про долги, он ненавидит общаться, но постоянно притягивает к себе людей, которым пиздец как хочется поделиться с ним своим дерьмом, он отказывается, отталкивает ложку, а они ему насильно в рот пихают и по губам размазывают, ему ведь и так своего хватает. Что с ними не так? У него что, на лбу написано «Подойди ко мне, моё плечо поплакаться – это благотворительность»? С недавнего времени он подрабатывает в какой-то там компании, которая организовывает концерты классической музыки. Ему стоят и объясняют правила действующих скидок и получения скидочных карт, а потом это плавно переходит в обсуждение того, как много ещё платить по кредиту за машину.       — Ну а ты?       — Что я? — он переводит взгляд на придурка в костюме прямо перед собой.       — Ты здесь надолго?       — Пока меня остальные не заебут.       — Это как?       — Ну ты определённо двигаешься в верном направлении, если хочешь, чтобы я отсюда поскорее съебался.       — Ты грубый.       — Да мне похуй. Хоть тебя щас машина собьёт. Закончу смену и свалю.       — Таким людям даже руки не подумаю подать.       — А я её и не приму, насрать в неё могу, пойдёт?       От него уходят, и он остаётся один. Как и всегда. За исключением одного друга. Верного и надёжного. Единственный человек в мире, который не раздражает его настолько, чтобы ему хотелось набить морду.       Он стоит внутри собора и у главного входа проверяет билеты, если к нему обращаются с тупорылыми вопросами, то он смотрит на них, как на пустое место, и ничего не отвечает, а просто подчёркивает место в билете и показывает большим пальцем на вход позади. Пусть идут нахуй, а нахуй – это туда. На лица особо не смотрит, эти интеллектуально ограниченные лица его не привлекают, он не хочет смотреть всяким обезьянам в глаза, это ему не надо, просто смотрит на руки, на их билеты, сверяет с системой, и на этом всё. Поэтому, когда к нему подбегает женщина с истеричным вопросом, не видел ли он её дочь, он прямо и отвечает, что ему насрать на неё и её дочь. Видит её впервые, но по рукам понимает, что уже проверял её билет. Если его выгонят, то и похрен.       До начала концерта остаётся пять минут, последние руки – билет – аппарат – доступ разрешён. А вот эти руки уже странные. Нет, вроде, обычные, но при этом странные. Ну, возможно, он считает эти руки красивыми, ладно, поднимает глаза. Блять, опять какое-то знакомое лицо! Он определённо его уже где-то видел, потому что на лица вообще почти что никогда не смотрит даже в обычной жизни! Что за пиздец?!       — Чё ты вылупился? Иди давай на место, щас начнётся.       На лице напротив озадаченность, хочет что-то сказать, но его поторапливают. Странный парень, несколько раз оглядывается. Чё, боится, что ли?       Он убеждается, что никто больше не планирует заходить, а затем сам немного заходит в собор – остаётся в дверях, – заводит руки за спину, прикрывает глаза, упирается головой в дверной косяк.       Начинается.       Оно самое.       Он слушает весь концерт со своего места, иногда отвлекается на опоздавших. Уёбки. Покачивается. Фуга ре минор накрывает мощью, он чувствует, как это произведение живёт внутри него, это ощущение идёт откуда-то со дна колодца, доходит до груди, и её сводит. Под Фугу он определённо хотел бы умереть, его желание никто не понимает. Да хуй с ними. Парень за органом переходит к другому произведению.       Он отталкивается от косяка и поворачивается лицом к улице, а там небо в тучах, а у него и зонта нет. Только плащ один несчастный с тонким воротником. Ничего. Накинет на голову. Хотя похуй. Так пойдёт до метро, наушники в ушах – и уже можно пережить всё на свете. Даже беспросвет. Опять натыкается взглядом на эти красивые руки. Как этот чмырь успел пройти мимо него? Он смотрит, как красивая рука держит сигарету, и даже её она держит красиво – зажимает указательным и большим пальцами, губы красивые, шея красивая. Лицо не видит, да и не хочет.       Концерт заканчивается, его отпускают и даже не увольняют, а только напоминают о графике и говорят, куда ему приходить завтра. Ну, вроде неплохо. Если его каждый рабочий день будет сопровождаться классической музыкой, то всё хорошо.       Да. Всё хорошо до того момента, пока он не возвращается на свою квартиру. Квартира по программе для выходцев из детского дома. Главное, чтобы он её не пропил. Но это ещё впереди. Никто не встречает, он скатывается спиной по двери, хочет заплакать, но не получится, как будто разучился. Он не хочет, чтобы его жалели. Он не знает, чего хочет. Только если умереть.       — Сука!       И никто не ответит. Даже эхо пустых комнат. Круглосуточное проветривание спасает от затхлого запаха, он смотрит на пакеты из-за угла кухни, которые нужно вынести уже как неделю, смотрит на открытую дверцу стиральной машины, которую пора давно разгрузить, он смотрит на кучу грязной разбросанной одежды, которую нужно постирать, он смотрит на холодильник, который нужно помыть и из которого нужно выкинуть всю просрочку. Но он встаёт, трёт забетонированные глаза, доходит до кухни, открывает полку и достаёт портвейн. Потом. Потом. Это всё потом. А руки и вправду красивые.       Теперь он действует хитрее. Почему раньше не додумался? Нет, правда?       В кармане металлическая фляжка, и если пить незаметно и по чуть-чуть, то никто не обнаружит. Если потом зажевать жвачкой, то никто не учует. У него высокая толерантность к алкоголю, и со своим опытом может выпить необычайно много для такого веса тела. Погода дерьмо. Вечно эти тучи и прогнозы на недельный дождь. Теперь он носит с собой зонт. В прошлый раз не заболел, но кроссовки сохли долго, в итоге пришлось идти в мокрых, хуёвое ощущение. Других у него нет, а ему другие и не нужны. Он любит эти, грязные и потрёпанные. Когда знакомые шутят про его кроссовки, он говорит, что это олдскул, а потом говорит, чтобы они шли дальше сосать хуи по дворам. Они знают, что он за человек, поэтому не воспринимают всерьёз.       Во фляжке белый травяной вермут, который он отлил из своей бутылки дома. А бутылку он украл, потому что тратить 40 тысяч вон не захотел, с потерей одной бутылки они наверняка справятся, даже и не замечают. В кармане пачка орехов, и ничего лучше он не находит, не таскать же ему колбасу в кармане или огурец, его не поймут, подумают с таким пальто, что он извращенец. Солёные орехи удерживают жидкость, это отлично. Он крепко стоит на ногах, на него никто не косится, он стоит у собора, но не в дверях, остаётся на улице, потому что боится, что из-за смены температуры его развезёт. Откручивает крышку фляжки, оглядывается, отпивает.       Именно так день и можно пережить. Каждый день пить он не вывезет, но вот особенно тошнотворные деньки лучше и не запоминать, поэтому и пьёт в надежде, что пьяный мозг забракует воспоминания. А собор красивый. Ничего не скажешь. Он прячет фляжку во внутренний карман и отходит в сторону, чтобы ещё раз взглянуть на собор издалека. Мимо пролетают птицы, поют с веток, люди с тротуаров разговаривают, машины за спиной проезжают. Умиротворение. Он стоит с чуть откинутой назад головой, руки в карманах, и смотрит, разглядывает, запоминает архитектуру. Если бы у него была голова на плечах, то пошёл бы на архитектора, чтобы обязательно проектировать церкви всякие, храмы, соборы и прочую хуетень. Было бы здорово. Какая-то бабка притрагивается к его спине и спрашивает, всё ли с ним в порядке.       — Блять, старая, напугала! — без вежливой формы. И это её отпугивает в ответ. — Я не наркоман! Собор, смотри, какой пиздатый. — Пошатывается, трёт нос. Заебись. И жить можно.       — Какой вы бестактный, молодой человек.       — А ты старая. И что?       — Дай бог дожить вам до такого возраста.       — Упаси господь. Чтобы быть таким же старым и немощным, как ты? Я не готов на такие страдания.       Она уходит, так и не поняв, что он ненавидит жизнь и людей. Кроме своего друга, конечно. Друг это святое. Он возвращается к двери и ловит взглядом красивые руки. Это те же самые руки. Лицо не может вспомнить. Помнит только руки. А у него самого руки чешутся, хочется залезть под одежду и расчесать заживающие порезы, пиздец как чешется! Но, сука, неудобно. А ещё опять этот удод с красивыми руками выходит покурить в неположенном месте. Делать замечание даже не собирается, ему поебать вообще. Пересекаются взглядами. Он только отворачивается, когда видит снова эту ебучую озадаченность на лице, отходит на другой угол и незаметно отпивает. Да. Хорошо. В таком состоянии жизнь перетерпеть можно.       День подходит к неплохому концу, потому что друг зовёт его выпить в бар, говорит, за его счёт, лишь бы только он согласился пойти вместе с ним. Говорит, иначе в этой компании он будет чувствовать себя белой вороной. Говорит, говорит, говорит, что-то… говорит, блять. Уф. Тяжело. Пьяный. Уже.       — А откуда компания нарисовалась? — он останавливается у входа в метро.       — Да с университета. Бля, не знаю. Бухнуть в баре хочется, но я себя неловко с ними чувствую. С тобой вот я бы бухнул.       — Понимаю, братик. Ты у меня чувствительный и слишком добрый медведь.       — Чё с тобой?       — Да я выпил немного.       — У тебя же работа.       — Я прям на ней.       — Охуеть. Так, э, ладно. Давай подъезжай тогда, я за тебя заплачу, если ты хочешь слиться тупо из-за денег. Как ты можешь меня кинуть в такой ситуации?       — Да ни за что. Особенно за твой счёт.       Он засыпает в метро, а просыпается на нужной остановке и в полупустом вагоне. Рядом с ним никто не сидит, поэтому его голова лежит на соседнем месте. Он поднимается, чувствуя лёгкое головокружение, отпивает незаметно под пальто и заедает орехами, пихает в рот жвачку и выходит. Тело само идёт, он собой не руководит, даже не реагирует, когда с кем-то сталкивается, но почти что засыпает на эскалаторе. Неплохо. Бар рядом с выходом, друг машет рукой и улыбается. Его самый любимый друг в мире. ИДИ СЮДА, ДРУЖОК.       — Привет!       — Бонджорно! — салютует и ковыляет. Он постепенно трезвеет. Не так уж и много он выпил. — Где твои гиены, пупсик?       — Уже там. Я сказал, что опаздываю, но тебя стою жду.       — Так боишься их? Давай покажем им зубы, — и он клацает зубами, пока друг игриво удерживает его и смеётся. — Покусаем их за задницы, чтобы не думали наезжать на тебя.       — Да никто не обижает! Они хорошие люди.       — И поэтому ты их боишься?       — Я не боюсь. Просто неловко. Мы ведь всегда вместе пьём.       — Дай поцелую, — он притягивает друга, ладонью обнимает за шею и целует в лоб, похлопывает по плечу и первым заходит в бар.       Неплохо. Чисто и многолюдно. Правда в каком-то хипстерском стиле, что ли. А он ненавидит хиппи, готов устроить для них геноцид. В человеческих страданиях виноваты немцы, коммунисты и ХИППИ, блять. Среди корейцев мелькают лица иностранцев. Непривычно. Друг указывает рукой на столик, и они вдвоём приваливаются к нему, он едва не теряет равновесие, но цепляется за спинку стула и неловко улыбается другу.       — О, вы пришли! Как зовут твоего друга?       — А тебя это ебать не должно! — он находит глазами человека и предупреждающе показывает на него пальцем. — Вы уже заказали выпивку? — оглядывает остальных. Рука крепко хватается за столик.       — Да. Вам что-то надо?       — Нет, блять, мы с моим братиком припёрлись сюда орешки погрызть и ваше дерьмо неинтересное послушать. Но если захочешь, могу харкнуть тебе в рот, парень. Тебе что взять, мой медвежонок?       — То же, что и себе.       — Окей.       Он уходит и слышит за спиной разговоры, которые никто даже не старается приглушить.       — Он мудак. Зачем ты его привёл?       — Он безобидный, просто настроения нет. Выделите немного времени, пожалуйста, и...       Дальше не слышит. Неинтересно. По-е-бать. Они сами мудаки, мудачные мудаки, на которых он, как самый главный мудак мудаков, не хочет выделять своё мудачье время, потому что оно принадлежит только ему, никому больше. Тс. Он заказывает сет настоек, дожидается, забирает и возвращается за столик. Они все бурно что-то обсуждают, даже друг подключается, но тут же оказывается рядом и помогает расставить стопки.       — Это с чем?       — Ой, блять, этот шнур чё-то там пиздел, но я нихуя не запомнил. — Зажмуривает глаза и открывает нараспашку. Ага. Так. Всё хоршоошо. Жержимся. ТС. Э, блять, тело, ты куда? Ну-ка, стоять на места, раз-два! Опа.       — Хах, ну ладно, так даже интереснее будет. А закуска?       — Ёптать, забыл, погодь!       Он возвращается с сырной и колбасной нарезкой. Его слабо шатает. Уже успел всосать один шот.       — Сука, как для баб закуска. Мне одной соски хватит, нахуй. Или лимона. Ладно.       — Давайте за то, что мы здесь все собрались! — начинает его друг, а остальные за этим ублюдским столиком подхватывают. Бля, ну их нахуй. Имбецилы.       Он чокается с другом, и они выпивают вместе. Он хватает голову друга руками, подносит к носу и занюхивает его волосами. Прикольно пахнет! Чем-то древесным.       — Охуенная настойка! И шампунь у тебя ваще тема.       — Согласен. Спасибо.       Спустя полчаса он отходит отлить, а когда возвращается, то замечает на своём месте рядом с другом чьё-то тело. Всё в чёрном. Лицо не видит. Его штормит. Руки мокрые, не высохли. А он их точно мыл или просто под водой сполоснул? Если не помыл, то будет забавно запихать им грязные пальцы в рот, чтобы они с кайфом облизывали их. Он случайно врезается в кого-то, слышит извинение и идёт дальше. Широкая спина в кожаной чёрной куртке. Красивые руки – как маяк. Красивые руки. Красивые руки. Знакомые руки. Знакомое лицо. Он останавливается напротив этих красивых рук и грубо отталкивает от друга это чужое тело в сторону.       — А ну-ка съебался.       Молчание в несколько секунд. Грубо.       — Эй, это же ты! — говорит человек с красивыми руками. Он смотрит на них, на то, как они красиво держат стопку. Пустую.       — Я. А теперь иди нахуй.       — Это ты меня ударил тогда в коридоре!       — Чего? — друг удивлённо смотрит на них двоих.       — Когда это я тебя бил? — смотрит и понимает, где уже видел это лицо. Причём видел, как минимум, уже четыре раза. Это тот чудак у собора.       — Он ударил тебя? — друг вскидывает брови. — За что ты его ударил?       — Не неси хуйню, не бил я тебя. Я у собора ещё никогда не пиздился.       — Собора? Нет! Ты ударил меня в подъезде, в коридоре, у меня потом синяк долго сходил! А ещё мы столкнулись в ресторане, когда я за заказом пришёл! Ты даже не помог мне встать.       — Ты меня перепутал, парень. Я не бываю в ресторанах. Меня туда не пускают. — Он выхватывает стопку и опрокидывает в себя, цепляет украденный с барной стойки лимон и закусывает. — Мы ещё долго этих хуйлопанов терпеть будем? Может, съебёмся, пока я их всех в рот не выебал от смертельной скуки? Прихватим бутылочку какой-нибудь слабой настойки и пойдём к набережной. Щас не особо ветрено.       — Эм... да. Слушай, давай я вас представлю друг друга.       — Кого? — взгляд пьяный. Ничего не видит. Трясёт головой. О. Теперь чётче. — Чё-то тут душно, а? Я пойду тогда куплю бутылку, дай карту.       — Или как правильно будет? Представлю вас друг другу? — друг его не слушает. Глаза в потолок. Потом опоминается. — Погоди ты. Юнги, знакомься, это Чон Чонгук, мой университетский товарищ. А ты, Чонгук, познакомься, это Мин Юнги, мой лучший друг, — друг крепко цепляется за запястье Юнги и тянет на себя, иначе он свалится.       — Но остальные зовут его Гандон. Ты это забыл добавить, Тэхён. А-а-а, так это один из этих команды уебанов? Я и тебе по зубам надавать могу. Рожа у тебя скучная пиздец. С такими рожами только в библиотеке работать или рекламировать средство от геморроя.       — Что?       Кто-то из университетской группы слышит его слова, они переговариваются и прикрывают рты, все косятся на него и замолкают.       — Тэхён, нам некомфортно. Нам кажется, твоему другу пора домой.       — А тебе пора свой пиздак завалить. — Юнги дёргается, пытается вырваться, но Тэхён не пускает, пытается прибить к себе. Чонгук стоит в стороне со своими красивыми руками в карманах кожанки и наблюдает, смотрит на поведение Юнги.       — Может, нам вызвать охрану? — они обмениваются мыслями. Даже не стесняются.       — Если ты ссышь вытолкать меня, то давай, зови, нытик. Или выйдем на улицу? Как настоящие мужики.       — Эй, не усугубляйте ситуацию.       — А давай.       Чонгук отходит в сторону, когда Юнги идёт на выход, а бегущий за ним Тэхён просит прихватить верхнюю одежду и помочь ему развязать их.       Они на заднем дворе, людей нет, Чонгук смотрит, как они дерутся, в руках пальто и куртка, Тэхён пытается вмешаться, но его отталкивают к стене. Это длится недолго, может, минут пятнадцать, но Юнги оказывается на земле, его пинают в бок.       — Может, тебе лучше больше не подходить к нам? — адресовано Тэхёну, который, озадаченный, подсаживается к Юнги и помогает ему встать.       — А тебе, крыса уродская, лучше самому к Тэхёну не подходить! Ты безмозглый кретин. — Вещает с земли, будто кому-то, блять, есть до этого дело. Уф. Ну, зато теперь картинки перед глазами не кружатся. Есть время передохнуть.       В ответ надменная ухмылка. Они остаются втроём на заднем дворе. Чонгук помогает Тэхёну, и они вдвоём впихивают Юнги в пальто.       — Блять, бутылку не купил! Тэхён, дай карту.       — Какую карту? Тебе бы раны обработать. Куда пошёл?       — Тэхён. Какие, нахуй, раны? Я и похуже раны переживал. Это даже не царапины. — Строго. — Если ты не дашь мне карту, я всё равно найду, как достать алкоголь. А потом буду под твоими окнами верещать. Я ведь знаю, где ты живёшь. Давай сюда. Давай, блять.       Обречённый выдох, карту передают, Юнги ненадолго пропадает. Остаётся надеяться, что он и вправду просто купит бутылку и не попробует нажить себе ещё проблем.       — Что с ним?       — С Юнги?       Чонгук кивает. Он кусает губы, а потом закуривает, выдувает дым в сторону. Тэхён влезает в свою куртку, беспомощно оглядывается, не обронили ли они чего-нибудь, и отвечает:       — С ним всё в порядке. Просто он такой.       — Он кажется сложным.       — Все люди сложные.       — А кто-то ещё и сложный, и вредный.       — Юнги не из таких, — Тэхён выдыхает в небо. — Он очень хороший человек, правда. А с хорошими людьми часто случаются плохие вещи. Ты пойдёшь с нами? Ты выглядишь беспокойным, алкоголь... не помогает решать проблемы, но помогает ненадолго забыть о них.       — Если твой друг не будет против.       — Всё нормально. — И Тэхён улыбается.       — А вот и дядя Юнги! — Юнги трясёт бутылкой, а потом выдаёт: — Если вы тут стояли и пиздели о том, не пробовал ли я пьяным дрочить на Тэхёна, то я отвечу вам: пробовал! Но это не вашего ума дело, так что полетели! ЙЯХУ! Уёбок в кожанке в сделку не входит, кстати.       Они пешком доходят до набережной. В кармане пальто булькает бутылка, Юнги почти что скатывается с наклона, когда пытается спуститься к лавочке. Тэхён был прав: всё нормально. Юнги даже не запомнил Чонгука и вспомнил про него только на пешеходном переходе, когда услышал смешок с его стороны. Тогда он попробовал напасть на него в своём типичном стиле – пробовал задеть словами, но Тэхён отдёрнул его, сказал, что сейчас не время. Юнги относится к своему другу с уважением, поэтому снова забыл о Чонгуке и снова вспомнил о нём только на набережной, когда четыре руки подхватили его под подмышки и помогли усесться на траве.       Тэхён начинает разговор о своей практике, он говорит о том, что у них ведётся практика в какой-то деревне, что ли. Они работают с животными, с коровами всякими и козлами. Юнги пытается шутить, что он мог и не уезжать никуда, а просто пообщаться со своими однокурсниками. Чонгук снова усмехается и пытается подавить смешок, но когда Юнги косится на него, то замолкает и опускает взгляд к земле.       Ему не нравится эта настойка, ему не нравится что-то крепкое, но его с собой позвал Тэхён, которого обожают все в университете, и он не мог отказаться от протянутой с настойкой руки. Он не совсем понимает их разговоры, точнее, не понимает, как может вклиниться в их рассуждения об антинатализме. Когда он хотел в самом начале вставить своё мнение о том, что аборт – это низкий поступок, а потом услышал крепкий аргумент от Юнги, с которым был согласен Тэхён, то почувствовал себя круглым придурком. Поэтому он просто сидит рядом с ними на траве, отпивает, когда доходит очередь, закусывает подкинутыми орехами и морщится от послевкусия. Ему не нравится. Не нравится, но он устаёт от одиночества, боится его.       Даже если Юнги кажется грубияном и проблемным парнем, он привлекает своим нестандартным мышлением, своей прямолинейностью и тем, что ему наплевать на то, что о нём подумают другие. Несколько раз он старается задеть Чонгука, указывая на его молчаливость, и поднимает на смех, но Тэхён каждый раз осаждает его и утихомиривает. Они сидят на набережной до самой глубокой ночи, уже становится холодно, и Чонгук тихо дрожит в своей кожанке, которая не подходит для температуры у реки. Тэхён и Юнги, наоборот, расстёгиваются, потому что от алкоголя им становится жарко.       — Этот индюк... ты правда учишься с ним в одной группе? — Юнги заваливается спиной на траву, и небо кружится, а звёзды отваливаются и летят в него, как стрелы.       — Ага. На самом деле, иногда он меня бесит. Он кажется высокомерным, особенно когда отвечает на вопросы преподавателя. Бесят такие. У них синдром отличника, но сам он несёт беспросветную хуйню, это вот прям на лице препода написано, когда этот придурок поднимает руку. Он удод. Так что я даже рад, что ты подрался с ним.       — Был бы я трезвее…       — Ты бы обязательно одолел его. Да и он чуть ли не в два раза больше тебя. У него рост почти два метра. Серьёзно.       — Реально?       — Угу. Ты крутой, брат. Чонгук, а у тебя как дела в группе?       Чонгук заставляет себя прекратить дрожать и с неловкой улыбкой смотрит на Тэхёна. Он благодарен ему, что про него не забывают. Пустая бутылка валяется под боком Юнги.       — Ты с кем говоришь? С пустым пространством? — шепелявит Юнги и вытягивает руки вперёд, к небу. Разминает пальцы. — Я тут. Слева от тебя. И я ни в какой группе не состою. Кроме группы неудачников.       — О, боже, не обращай на эту алкашню внимания, Чонгук. Так что там?       — Всё хорошо. Спасибо, что спросил. Нагрузка не такая большая, как на прошлом курсе.       — М, я тоже это заметил! Поэтому ты и начал подрабатывать?       — Да. Только в этом году и начал.       — О, расскажи, а у тебя бывали какие-нибудь необычные случаи на работе?       — Ну... — тянет Чонгук и косится на Юнги, который занят своими пальцами. Он не слушает их.       — Он и вправду ударил тебя?       Чонгук кивает.       — Но почему?       — Подумал, что я извращенец.       — Ты пришёл к нему голым?       — Нет. Просто так случилось. Недопонимание. А так. Было ещё, что меня встречали девушки только в одном в нижнем белье. Такое было два или три раза. Они говорили, что им нечем платить.       Тэхён смеётся, падает назад и упирается локтями в землю. Вдоль набережной горят фонари, они отражаются на поверхности воды, и она кажется достаточно тёплой, чтобы нырнуть в неё.       — Как в порнухе?       — Вроде того.       — А ты что?       — Я... — он чешет ухо от неловкости, и оно тут же краснеет. — Я говорил им, что не могу тогда передать товар...       — Они отказывались? Надавливали?       — Нет. Я повторял им несколько раз, и тогда уже они отдавали деньги.       — Они были уродками, что ли?       — Не знаю. Просто. Чаевые давали зато. Знаю, что кто-то даже пытался у моего менеджера выведать номер.       — Он отдал?       — Нет. Сначала у меня спросил, я не разрешил.       — А если бы ты смог так найти себе кого-нибудь? Какого-нибудь красавчика.       — Хён, ну правда... — Чонгук неловко ухмыляется и отворачивается. — Неплохо платят. Я доволен. Меня отправляют в разные точки, но я работаю внутри одного района. Какой выберу, там и буду работать весь день.       — А, я думал, что ты курьер только одной какой-то компании. Типа там только цветы доставляешь или... хуй знает.       — Нет. Разные вещи. И еду, и одежду, и инструменты, и... ну, из взрослых магазинов товары.       — Взрослых? — со смехом переспрашивает Тэхён. — Секс-шоп, что ли?       — Угу.       — Прикольно, — и он щёлкает Чонгука по носу. — Ты молодец. А вот Юнги... — Тэхён оглядывается на Юнги позади, но не находит его. Пустое пространство. — Эй. Где он? — озирается по сторонам.       — А это не он к воде идёт? — Чонгук показывает пальцем на пятно, отдалённо напоминающее Юнги. По пути он сбрасывает с себя пальто, рубашку, обувь и носки, остаётся в одних штанах.       — Эй! Эй, олень! Ты куда?! Вернись назад! — Тэхён подрывается с места, но запинается, падает, а потом скатывается вниз. Он пытается ухватиться за траву, но это не помогает. У него болят рёбра, когда он пытается встать на ноги. — Блять… Юнги, придурок! Вернись сюда, ты щас утонешь, ты пьяный!       Вокруг них нет ни одного человека, даже помощи попросить не у кого.       — Бля... Чонгук, эй, останови его!       Но Юнги уже заходит в воду по пояс и не собирается останавливаться. Он никого не слышит, а потом просто погружается в воду, ненадолго пропадает и всплывает, мирно гребёт руками и плывёт куда-то вперёд. Будто на другой берег. Тэхён, упираясь в землю, со стоном поднимается и снова движется к Юнги, он поднимает одежду и пытается окликнуть его, но на него не реагируют. Юнги где-то в своём мире. И что ему только в голову пришло?!       — Вот так отвернулся на пять секунд, а это чучело блохастое уже пытается переплыть границу с Северной Кореей! Блять, ЮНГИ! Ну он ща утонет, я... погоди, подержи. — Тэхён пихает одежду в руки Чонгука и достаёт мобильный. — Я щас в полицию позвоню... и... пиздец. А если его задержат? Да похуй, зато не сдохнет! — Тэхён набирает полицию и разговаривает с сотрудником, не замечая, как Чонгук аккуратно складывает вещи Юнги и начинает раздеваться сам. — Блять, а ты-то куда?! Вы охуели, что ли? — он сбрасывает звонок и кричит удаляющемуся Чонгуку в след. Рядом две пары ботинок, футболка и рубашка, кожанка и пальто.       — Нормально, х... хён! Вода... — и не договаривает, потому что челюсти сводит. Он хотел обнадёжить, что вода тёплая, но ни черта подобного! Она ледяная настолько, что у него мгновенно сжимаются яйца и член, и если он не поторопится, то он лишится своего добра! — Я щ... ЩАЗ!       — Щаз? Чё? Щас? Бля... не дай бог ты там заодно с ним захлебнёшься! Я не хочу хоронить одновременно двух людей! Вытащи эту сволочь на берег!       Чонгук кивает, будто его кто-то может увидеть, а потом ускоряется. Но вокруг сплошная темнота, в воде отражаются фонари набережной и свет, идущий от моста, но он не видит Юнги. Вообще не видит! Не может отследить колыхания воды, потому что река постоянно в движении, не может заметить его макушку, не может услышать всплеска. Ни черта. Твою мать. Сердце сжимается. Ему страшно. А если его что-то схватит?! Какого хрена он вообще бросился в воду за парнем, с которым только сегодня познакомился, да ещё и который ударил его? Почему потянулся?       Чонгук ещё четверть часа наворачивает круги и клянется себе, что это точно последняя минута, а потом он выберется. Что ему сказать Тэхёну? А если Юнги утонул? А если он прямо сейчас под Чонгуком и не знает, как подать знак? Боже... чёрт. Он ведь и вправду может умереть! Тут такая холодрыга, что можно что-нибудь отморозить себе! На улице тепло, но вот в воде купаться невозможно. Руки едва двигаются, когда Чонгук поворачивается в сторону берега, на котором они сидели, и видит два шевелящихся пятна. Тэхён что-то кричит и машет рукой, и Чонгук плывёт обратно. У него стучат зубы так сильно, что они едва не трескаются, и чем ближе он подплывает к берегу, тем отчётливее видит, как проявляются пятна и как в них прорисовываются Юнги и Тэхён. Боже, он не утонул!       Чонгук ускоряется, и Тэхён помогает ему выйти из воды.       — Чонгук, блять, ты меня до смерти напугал! Я тебя всё кричу, а от тебя ноль реакции!       — И... из... из... из... — он пытается выбить из себя хоть одно слово, но челюсти железно сведены.       — Боже, бедняжка, давай мы тебя согреем. — Тэхён тут же оказывается возле Чонгука, натягивает на него носки и футболку, накидывает кожанку и прижимает к себе, чтобы отогреть. Чонгук запускает руки ему под куртку. — Шелупонь безмозглая, ты ведь мог утонуть!       — Да и похуй.       — Потом пришлось бы спасательную службу вызывать! Эти полицаи чуть ведь не приехали! Я не знаю, может, они уже отследили адрес и едут сюда, поэтому давайте съёбываться.       Юнги идёт впереди от них на несколько метров и что-то бубнит себе под нос, периодически запинаясь. Он просто бредёт куда-то, наверное, ищет выход с набережной.       — Ч... что он делал?       — Юнги-то? Придурок... сказал, что ему стало скучно и что он захотел искупнуться.       — И он не замёрз?! — Чонгук идёт прижавшись к Тэхёну, рука на его талии под курткой.       — Он закалённый парень. Постоянно ледяной душ принимает. Так что я не боялся, что он там откинется от холода. Он ведь пьяный, а такие только так и дохнут в воде. Так что я переживал больше за тебя. Ты ведь тоже пил. Ещё и холодно пиздец. Ну, бедняжка. — Целует его в макушку.       — Ты выглядел напуганным.       — Так и было. Но... Юнги такой человек... он не любит, когда... как бы сказать? Он не из тех, кто ценит жизнь.       — Он самоубийца? — пытается догадаться Чонгук.       — Эй, не так грубо, молодой человек! Просто не лезь к нему в душу, ладно? Он ненавидит такое. Ты всегда должен беспокоиться о собственной безопасности.       — Я хотел помочь.       — Спасибо, Чонгук. Я благодарен. Спасибо, что бросился даже не задумываясь. Просто я боялся из-за тебя.       — Извини.       — Эх, ты.       Когда они добредают до автобусной остановки, то замечают, что Юнги куда-то пропал.       — Блять, этот долбоёб телефон отключил! — ругается Тэхён, когда в десятый раз слышит одно и то же в попытке дозвониться. — Вот куда он пропал?! Только что же тут был!       — Он часто вот так куда-то уходит?       — Да хуй знает. Ну... нет. Мы с ним обычно вдвоём пьём, если ходим по вечеринкам на квартире, то да, он может куда-то пропасть, а потом под утро, когда проснётся, пишет, что его всё заебало, вот он и свалил.       — Он странный.       — Как есть... — и Тэхён вздыхает. — Ладно. Давай я вызову нам такси. Не хватало, чтобы ты ещё заболел.       Чонгук смотрит в сторону, туда, куда, возможно, ушёл Юнги, чтобы спрятаться в ночи. А ветер ледяной.