А когда я умру, ты заплачешь?

      Тэхён просыпается первым. Сегодняшние пары он решает пропускать. Никакого криминала. Только два тела в бессознательном состоянии так и остаются на диване: Юнги, как обычно, стягивается к самому краю, а вот Чонгук жмётся к нему со спины и закидывает на него свою тяжёлую руку. Тэхён фоткает на память и идёт готовить. Перед этим он, конечно, выпивает что-то из витаминов и заливает в себя почти весь чайник. Что готовить? Хуй без соли, если только. Ладно. У него есть бульон, мать оставила. В бульон кинуть мясо, овощи, посолить, поперчить, подрочить – и что-то съедобное готово. На кухне он возится целых сорок минут, чуть не вздёрнулся от скуки. Подобие супа стоит на плите под крышкой. Кухня убрана. Два тела всё ещё валяются. Тэхён в ахуе. Все на своих местах.       Уже час дня, какого хрена?! А Чонгук пиздабол – говорит, что всегда просыпается, как петух, под восход солнца.       Когда Юнги открывает глаза, то всплывает два вопроса: где и чьё? Окей. Квартиру Тэхёна узнаёт, татуированную руку нет. Брезгливо скидывает с себя двумя пальцами. Жарко охуеть как, он весь вспотел, блять. Рука снова возвращается на талию, притягивает, крепко сжимает.       — Пиздец! — Юнги со всей силой отпихивает от себя Чонгука ногами, когда узнаёт его, а потом снова кричит на всю квартиру: — Пиздец! — это он видит себя в одних трусах. А потом и Чонгука в одних трусах. А ещё они на одном диване и под одним одеялом. — ТЭХЁН, БЛЯТЬ!       — О, очнулся! И вторая красавица очнулась, — Тэхён лениво забредает в гостиную и с торжественной улыбкой на лице желает им доброго солнечного утра. Чонгук с охуевшим взглядом поднимает голову с подушки и отползает к стене, а потом пытается прикрыться, когда следом за Юнги замечает себя в одних трусах. — Как вы, голубки?       — Какие ещё, нахрен, голубки? Это чё такое? — он усаживается на диване, упирается руками в колени и взглядом ищет одежду, и одна мысль заставляет его резко встать на ноги – Чонгук. Фу, блять.       — Не знаю. Вы, двое, так сильно нахрюкались этой ночью, что мне пришлось вас отдирать друг от друга, пока вы там сами друг друга не выдрали прямо в машине! Вы бы хоть Бога постыдились. Я спал в берушах.       — Ой, не пизди, шелупонь вонючая, — ругается Юнги и показывает фак Тэхёну. — Ничё такого не было. Я помню ту медсестру в аптеке.       — А до аптеки?       — Ну, до аптеки... меня отхуярили.       — Ага. И меня частично.       — Это жизнь. Она постоянно всех без разбору хуярит.       — А в перерыве между этими двумя событиями что было? — накидывает ему идеи Тэхён и глумливо улыбается. Он смотрит на вытягивающееся от шока лицо Юнги.       Окей, Чонгук такой причины для инфаркта не заслужил, учитывая, что он в отношениях, но вот над Юнги поиздеваться стоит. Пусть думает, что в невменяемом состоянии он вполне может быть глубоко дружелюбным с Чонгуком.       — Я щас тебя зарежу, свинья ёбаная.       Юнги быстро скрывается в спальне Тэхёна, роется в его шкафу и накидывает на себя первые попавшиеся майку и штаны.       — Одежда где? Или ты скажешь, что мы в порыве страсти в окно выкинули?       Чонгук, тихий, сидит в углу дивана, смотрит на происходящее, прикрывается одеялом. «Мы». «В порыве страсти».       «Мы». Незаметно посматривает на Юнги. Боится быть пойманным.       — Нет. Сушится. Вы там знатно на неё накончали, — он показывает на развешенную на сушилке одежду. — Конча отстиралась, кстати.       — Ты её, наверное, очень тщательно слизывал. Понравилось? Ну какой же ты мудак, а.       — Мудак, который за вами поухаживал, между прочим. А вы мне потом всю ночь спать не давали. — Широкая улыбка врезается в лицо Тэхёна. — Смотри, Чонгук до сих пор в ахуе! Я беруши – понял? – впихнул в уши, а всё равно слышал сквозь них вот это всю ночь, — Тэхён обхватывает ладонями спинку стула, ритмично двигает бёдрами и пошло стонет на всю квартиру.       — Ещё одно пиздабольство с твоей стороны, — Юнги не выдерживает и пинает Тэхёна, — и у тебя будет не лучший друг, а отчим, блять. Чё было-то? Я по этой ахуевшей морде, — Юнги тычет пальцем в сторону онемевшего Чонгука – он имитация фикуса, — вижу, что он и сам не вдупляет. Блять, — Юнги ненадолго замолкает и оглядывает Чонгука, — ты живой вообще? — Тэхёну: — Ты мне эту блоху намеренно в постель подкинул, знаю я тебя. Эй, ты, интеллектуально ограниченный, — он снова обращается к Чонгуку, который тут же реагирует на него и сжимается, — задница болит?       Он мотает головой.       — Так это он ещё не встал.       — Э, ну-ка встал быстро.       Снова мотает головой.       — Чё? Встал, говорю, долбоёб. Щас проверять будем, болит или не болит.       — Нет. — О. Оно живое.       — Пиздец. На тебя без снюса не взглянешь. Как будто трактор проехался по ебалу.       — У тебя ситуация не лучше.       — У тебя чё, реально очко болит?       — Ты попажопа! — Чонгук набирается храбрости. О как.       — Чё?       Тэхён поднимает брови и в непонятках пялится на него. Это что ещё за новость?       — Ты!       — Ой, блять, ну Чонгук, не этому я тебя учил, — до Тэхёна доходит. Это он пытается воспользоваться его советом и дать отпор Юнги, показать ему, что он не терпила и не тряпка. Но этой «попажопой» он буквально подписал себе смертный приговор. Дальше Юнги будет его гнобить только сильнее.       Тэхён, пока Юнги занят разборками с Чонгуком, отворачивается, сжимает губы и изо всех сил сдерживает вырывающийся наружу гогот. Бедный Чонгук. Юнги переходит на какие-то итальянские ругательства, пока пытается оторвать Чонгука от дивана и поднять его на ноги, параллельно Юнги ещё и поджопники раздаёт. Наконец, он подчиняется и хватается за одеяло, как за последнюю надежду на выживание.       — Попрыгай. — Командует.       У Тэхёна идут слёзы из глаз. Он не выдержит.       — Прыгай, говорю.       — Зачем?       — А вдруг из твоей задницы презик выпадет. Прыгай, блять, говорю, пока в ебасосину не прописал.       Пугается и послушно прыгает.       — Ну?       — Что ну?       — Ничё внутри не загремело?       — Я не копилка, — возмущается Чонгук. Его беспокоит эрекция. Он отчаянно прикрывает её одеялом.       — Пиздец. Тэхён, — Юнги всплескивает руками, и Тэхён возвращает своё бесстрастное выражение лица. — Ну чё ты из меня дурака делаешь? Не стал бы я его трахать. Он же олень натуральный. Демо-версия человека.       — Натуральный? — переспрашивает Тэхён.       — Чё?       — Хуй в очко. Он так-то и по парням. Больше по парням, думаю.       — Ты голубых кровей, что ли? — кривится и смотрит на Чонгука. А он смотрит на него, как олень, на которого мчится фура.       — Так ты теперь тоже, брат.       — Иди... иди, знаешь, куда?       — В жопу? — подсказывает.       — Нет! Блять!       — А с чего ты решил, что сверху был ты?       — Ты совсем ёбнулся?       — Ладно, ладно, петушки. Я приготовил поесть, пойдёмте.       Юнги тихо негодует и плетётся на кухню. Чонгук остаётся стоять.       — Ты чего? Болит что-то?       — Хён, у меня... ну...       — Что?       Чонгук не двигается.       — Я минут через пять приду.       — А. Пардон. Так бы и сказал.       — Хён!       — Трогай свой член сколько хочешь, а потом приходи.       — Он что, тебе свои письки ещё показывает? — возмущается Юнги, когда выглядывает из-за угла.       Чонгук пищит от неожиданности и роняет одеяло, но успевает отвернуться прежде, чем Юнги увидит его эрекцию. Юнги недолго смотрит на Чонгука, закатывает глаза и идёт за стол. Ему похуй, с остальными делиться не намерен, сам всадит целую кастрюлю этого хрючева. Оказывается, называть добрую попытку позаботиться о пьяных друзьях нельзя называть хрючевом, за это ему в голову прилетает крышка. Чонгук прыскает со смеху и наклоняется под стол, чтобы спрятаться от тяжелого взгляда. Он в домашней одежде Тэхёна, в гостях у Тэхёна, разговаривает – ладно, не разговаривает, но хотя бы слушает – с другом Тэхёна. Его жизнь кажется более комфортной, чем у Чонгука.       — Пиздец, ну у меня и рожа, — так он комментирует своё помятое лицо. — Я как будто только что с героина слез.       — Зато губа выглядит нормально, а не так, будто тебя в рот выебала стая пчёл.       — Мда. Такой хлеборезкой только и отпугивать людишек.       — У тебя же выходной сегодня?       — Типа того, — Юнги влезает в свои кроссовки. Чонгук стоит у дверей и ждёт. Выглядит он бледным, будто его сейчас стошнит.       — Ты в порядке?       Чонгук кивает. Тэхён показывает большой палец.       — Короче, давай мы с тобой встретимся у меня на квартире, при этом чудовище не хочу с тобой говорить, — Юнги обнимается с Тэхёном на прощание и выходит из квартиры. — Давай послезавтра, окей? Приходи часиков в восемь.       — Ты телефон когда купишь? — Тэхён останавливается на пороге. Юнги вызывает лифт.       — Да на днях должен.       — А в восемь нормально будет?       — Да, послезавтра представление раньше обычного будет. Собор недалеко. Ну, если что, ты меня подождёшь просто.       — Давай, на цифр... блять. Просто пиздуй уже.       Юнги исчезает в лифте. Чонгук остаётся на своём месте. Он будто чего-то ждёт.       — Чонгук.       — М?       — Тебе не нужно тоже домой? Ты ведь пары пропустил, да? Иди отдохни.       — Хорошо. — Он трясёт головой и открывает дверь, чтобы уйти. — Хён, спасибо, что позаботился обо мне.       — Порядок. Уверен, ты поступил бы так же.       — Но ты бы не оказался в такой ситуации, я...       — Чонгук, всё хорошо. Всякое случается. Насчёт того происшествия... Ты не виноват. Давай мы встретимся с тобой завтра после пар и поговорим? — Тэхён обнимает Чонгука и провожает его до лифта. — Ты ведь завтра придёшь?       — Угу.       — Отлично. Сейчас пойди домой и хорошенько отдохни.       Хорошенько отдохнуть наедине с мыслями о том, что он позволяет себе так низко пасть? Остаётся только кивнуть.       — Выпей какого-нибудь лекарства. А ещё закажи себе в доставке бульон. Я бы тебе дал с собой, но я весь его использовал для того месива.       — Было вкусно.       — Льстишь. Ладно. — Тэхён держит кнопку открытых дверей. — В общем, приди в себя и ни о чём не думай. Ты молодец. — Отпускает кнопку, прощается и возвращается в квартиру.       А сейчас ему не помешает часик поваляться в горячей ванне с пеной. Идеально.

* * *

      Тэхён пялится на Чонгука.       Ну вот что ему сказать?       Они ведь не друзья, им нечего обсуждать, кроме той ночной гонки, и всё это как-то странно. Зачем он решил позвать его? Пообещал, а потом забыл, но Чонгук выловил и пригласил в Макдоналдс у метро. И Чонгук его не осуждает, он понимает. И он терпел бы и дальше, если бы не моральное давление – не верит, что мог поступить так, пока в отношениях с другим человеком.       Они сидят в самом углу на диванчиках, рядом с ними никого нет, посадка неполная. Тэхён устаёт смотреть на Чонгука и переводит взгляд на остальных людей, а потом цепляется взглядом за каждого проходившего мимо сотрудника. Собирают мусор, забирают подносы, протирают столы, подметают пол, возятся с киосками, убираются в туалете. Шум сушилки для рук. Хлопки дверей. Детский смех. А ещё Тэхён хочет спать.       — Мне и вправду стыдно.       — Брось, Чонгук, я ведь тебе уже только что сказал тебе.       — Но хён, я понимаю, как это обременительно.       — Со всеми бывает, — дёргает плечами и принимается за картошку. — Самое главное, что ты осознаёшь своё поведение. Я с Юнги уже давно дружу, поэтому я просто отвык, что кто-то может стыдиться за что-то такое.       Чонгук отпивает чай.       — Если бы не ты...       — Тот мудак, он сделал тебе больно?       — Я не совсем помню ту ночь. Помню, как нас позвали те девчонки, помню пиво, потом пробел, потом я на мотоцикле, вижу поле, оно прямо вжух, а потом помню, как меня по земле волокут. Я подумал, что я, видимо, упал или он пытается меня пьяного оттащить куда-то.       — Он стащил тебя с мотоцикла? Этот уёбок.       — Наверное.       — Ты и вправду не знал закон мотоциклистов? — Тэхён отыскивает соус и вскрывает. — Сел – значит, дал.       — Нет, честно, — Чонгук искренне удивляется. — Я впервые слышу о таком!       Тэхён замирает, смотрит на Чонгука. Глаза у него охренеть какие большие, они что, по тонне весят?       — В любом случае, не прав здесь не ты. Ты не виноват.       — Спасибо, хён. — Чонгук открывает бургер, большое, берёт его в руки, едва умещается. Говядина, сыр, бекон, овощи, соус, халапеньо, он запихнул туда всё что можно было. Неуверенно крутит, кладёт обратно. — Не знаю, то ли хочу есть, то ли нет, — это он отвечает на вопросительный взгляд.       — Ты главное рот не порви. Или ты на опыте?       — Э... — теряется. — Мне неловко перед твоим другом ещё.       — Перед Юнги? Вот перед этим человеком стыдиться стоит в последнюю очередь, — Тэхён хохочет, оттряхивает руки и надкусывает ролл с курицей, запивает колой. — Я же говорю. Он – воплощение тотального похуизма, кринжа и унижений.       — Он ничего не говорил?       — По поводу?       — Той ночи.       — Ну... он только... да нет. Нет.       — Что? Ну скажи, хён. Что он говорил?       — Он... — ухмыляется, смотрит на руки Чонгука. Почему он нервничает? — Он ту ночь сам не полностью помнит. Аптеку почему-то ярче всего запомнил.       — А ту ситуацию у здания?       — Не знаю. Не спрашивал. Этот мотоциклист его знакомый. Он в основном допытывался, что было после того, как я вас притащил и скинул на диван.       — Между нами ведь ничего не было, — шёпотом отвечает Чонгук и при этом выглядит поникшим. Кажется, эта ситуация его подкашивает.       — Да, не было, но ему я доказываю обратное.       — Правда? Ничего не было? — детский восторг на лице напротив.       — Да ты-то как мог в это поверить? Ладно, Юнги, у него нет опыта в постели с парнями, а ты? Иногда он бывает крайне наивным, причём в таких вот абсурдных ситуациях. Но в обычные дни его не наебёшь вообще никак. Ёбаный Шерлок Холмс.       — Извини. Я просто переживал, что мог наделать делов пьяным.       — Так ты и наделал.       — Блин!       — Да шучу, шучу!       Тэхён подбивает Чонгука поесть, потому что всё это время он только похлёбывает чай; картошка наверняка уже остывает, но бургер можно есть спокойно. Чонгук послушно кивает и начинает есть. В этот момент он и выглядит, как ребёнок, которого родители раз в год приводят в Макдоналдс и для которого такие события – это праздник. Да. Эти глаза. Наверное, дело в его больших, будто сияющих глазах. Из-за них Чонгук выглядит гораздо младше своего возраста, особенно это округлое лицо. Когда Тэхён только познакомился с ним, он решил, что Чонгук из старших классов – ошибся залом и попал на выступление, когда пришёл с экскурсией для знакомства с будущим университетом.       Тэхён с улыбкой вспоминает разговор с Юнги. Он ему до последнего заливает, что у них с Чонгуком что-то да было, потому что он кайфует от его неудержимой реакции: Юнги беснуется и срывается на крик, обещает убить, если Тэхён кому-нибудь расскажет. Нет, и вправду, как получилось так легко обвести его вокруг пальцев?       Юнги сказал, что после аптеки все провода будто обрубили. Все события до прекрасно помнит, а потом аптека, такси – утро. Ещё Юнги сказал, что это второй раз, когда он напивается так сильно, что не может вспомнить какой-то кусок. На вопрос, а когда такое было в первый раз, он не ответил. Сказал, что не помнит. Клоун ёбаный.       — Что? — переспрашивает Тэхён, он пропускает вопрос Чонгука мимо ушей. Сон. Сон. Нужен сон.       — Ты хорошо себя чувствуешь?       — Спать хочу.       — А после той ночи?       — Ну я же сто раз уже сказал: всё заебись. Я тебя щас как ёб… — осекается. Нет. Чонгук – не Юнги, да и с ним о таком лучше не шутить.       — Юнги себя хорошо чувствует?       — Вроде, да. А что?       — Он тогда подрался.       — Он всегда дерётся, когда пьяный.       — Почему?       — Хуй знает. Это великая загадка человечества. Хотя я больше склоняюсь к тому, что он обычный долбоёб. И в психологию даже лезть не приходится.       — Я правда хотел встать и помочь, но мои колени жутко болели, — вспоминает Чонгук и комкает упаковку из-под бургера. Хочется десерт. — Хён, ты будешь мороженое или пирожок?       — На твоё усмотрение.       — Я скоро вернусь.       Он прихватывает оба подноса, отходит от столика, вежливо передаёт сотруднику и спускается на первый этаж. Тэхён провожает его взглядом. Одетый во всё чёрное, но при этом у него какая-то светлая и невинная аура. Интересный ребёнок. Он всегда кажется подвижным малым, который периодически из-за чего-то комплексует, с такими обычно легко дружить – они гибкие, подстраиваются, а Тэхён имеет в коллекции разношёрстных людей. Его коллекция начинается от владельцев пауков и эмо и заканчивается на Юнги – венце эволюции обезьяны.       Они постоянно друг друга оскорбляют, но Тэхён считает это проявлением искренности. Если где-то там высшие силы поставят перед выбором, то Тэхён в любом случае выберет Юнги. Прямолинейность необходима для витающего в сомнениях и иллюзиях ума. Тэхён не обманывает себя мечтами, но иногда теряет способность смотреть на всё трезво.       Чонгук возвращается с двумя стаканчиками. Карамель с посыпкой. Круто.       — На утро его лицо выглядело... опасно.       — Ну, в табло уже не раз получал, как я и сказал.       — Я бы хотел поблагодарить его.       — За что? — недоумевает Тэхён.       — Он ведь защитил.       — Блять, я тебя умоляю, никого он не пытался защитить. Он просто буйная задница. Себя развлекал. Это, типа, знаешь… как подрочить. Сначала возбуждает пиздец, хочется засадить и сделать своей, а подрочишь на фотку, и отпускает. У него такая же херня.       Чонгук разочарованно выгибает рот дугой и неодобрительно смотрит на Тэхёна, а потом начинает есть мороженое.       — Ну что? Знаешь, что объединяет хорошую свадьбу и попойку с Юнги?       — Что?       — Кто-то обязательно должен набить кому-нибудь морду. — Тэхён лениво двигает ложкой в стаканчике.       — Мне всё же каж…       — Не-не, даже не заливай. Я его знаю как облупленного. — Тэхён грозит Чонгуку ложкой, а потом облизывает её. — Не слушай пьяного Юнги, он часто несёт хуйню в таком состоянии. Я тебе это говорю, потому что люди его часто неправильно понимают. Он хороший человек, но всё равно живёт по собственным представлениям. Но с тобой хочу быть честным, понял? Потому что до тебя пока не доходит. Он знает, что я могу постоять за себя, и этот долбоёб не был для меня проблемой.       Но Чонгук не слушает уже Тэхёна. Он другого мнения. Юнги защитил его. Помог. Если бы не Юнги, то что было бы?       — Я ещё... ещё... погоди. — Чонгук отставляет стаканчик с мороженным и роется в рюкзаке, достаёт оттуда чёрную коробку и кладёт на стол логотипом к Тэхёну. Вэу.       — Ты купил обновку? Старый телефон разъебал в тот вечер, что ли? — Тэхён берёт коробку и крутит. Самсунг.       — Нет, я, эм, как... Я слышал ваш разговор. У Юнги нет телефона?       — Так. — Тэхён тут же опускает коробку на стол, поворачивает к Чонгуку логотипом и строго смотрит на него. — Чонгук, нет.       — Что? — большие глаза, надломленные брови, сомнения и неловкость. Пристыжен одной фразой.       — Верни его обратно.       — Но... он уже купил себе телефон?       — Ты добрый парень, Чонгук. Ты хороший человек. Это правильный жест – благодарить кого-то, но я уже сказал тебе: только не деньгами и не в той ситуации. Просто достаточно сказать спасибо. Это во-первых, во-вторых, он это не примет.       — Почему? — Чонгук кажется сильно разочарованным. Его ногти царапают плёнку на коробке. Он долго выбирал. Так старался придумать, как может отблагодарить. Щупает коробку пальцами. Не хочет принимать слова Тэхёна.       — Ты не знаешь Юнги. Поверь, он на тебя атомную бомбу сбросит, если ты попытаешься ему подарить телефон. Возненавидит до конца жизни.       — Он не любит такое?       — Ненавидит. — Тэхён отставляет пустой стаканчик и закидывает руки на спинку. Расставляет ноги. Жарковато. А ещё хочется в туалет. И спать. Да. Спать. — Он сам купит. Не переживай.       — А как он без телефона? В наше время это кажется невозможным.       — Не знаю. У него есть плеер, на работе, говорит, с ним стоит. Чем он дома мается, это я тебе уже не скажу. Он не особо треплется. Поэтому, Чонгук, — Тэхён мягко хлопает по коробке и успокаивает тревожные пальцы Чонгука, — сдай его, пожалуйста. Лучше потрать деньги на себя.       Чонгук, недовольный, убирает в рюкзак, но теперь он кажется разбитым и разобранным. Наверное, до его мозга не доходит, что людям не всегда нужны такие подарки или деньги. Да что же у него за опыт по жизни такой? Ещё какое-то время они обсуждают университет, подработку Чонгука курьером, а потом Тэхён пытается затронуть тему с Хосоком, точнее, то, почему Чонгук терпит такое отношение. Но Чонгук закрывается и говорит, что такое иногда случается, что он тоже срывается на людей, но Тэхён-то понимает, что всё это ложь. Чонгук почти даже голос не повышает.       Разговоры о Хосоке особо плодов не дают, Тэхён уже смирился, просто он пытается понять причины поведения Чонгука. Это ведь очень странно: крепкий парень, красивый, а разменивает свою любовь на такого чмошника. Стоит только это в разговоре подчеркнуть, и Чонгук заводит свою шарманку: «Он не всегда такой», «Я его сам спровоцировал», «Без него я чувствую себя очень плохо».       — Он устаёт. Такое бывает... — Чонгук тихонько рвёт ногтями бумажный стаканчик, когда заканчивает с мороженным, рвёт на слои. — И бывает редко... но когда у него всё хорошо, он меня так любит, хён. Так любит! Я в такие моменты не полной грудью дышу, а сердцем дышу.       — Никогда такого выражения не слышал.       — А, да?.. Я... Он умеет любить. Он столько мне слов говорит, столько подарков дарит, обещает с собой в отпуск взять, когда каникулы начнутся.       — А потом Хосок тебя пиздит?       — У него учёба, работа. И я его сам иногда вывожу, честно. Так и есть. Он же потом обнимает меня, целует. Говорит, что любит, и значит, всё нормально.       — Извини, конечно, но у тебя явно с головой беды.       Чонгук молчит. Ради таких спокойных, ласковых моментов он и выдерживает моменты злости Хосока. И в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и в здравии.       Через час они заходят в метро и расходятся. Спать. Спать. О, да.

* * *

      Под конец концерта Юнги возвращается на своё привычное место и видит на столике коробку, подходит ближе и читает стикер: «Для Господина Юнги». Он в недоумении цепляет коробку, крутит, оглядывается – вокруг никого. Из собора начинают выходить люди, кто-то из них вежливо прощается с Юнги, а он тупо пялится на них с нечитаемым вопросом в глазах. Что это за шутка? А если там кислота или какая-нибудь бомба? Он аккуратно кладёт коробку на стол, отходит в сторону и смотрит издалека. Ну и хуйня.       К столику подходит девчонка, которая с ним работает уже почти месяц. Она ему совсем не нравится: наглая, приставучая, тупая, как анальная пробка, и до жути болтливая. Есть у неё ещё один главный минус – иммунитет к сарказму и грубостям, она ловко игнорирует все колкости Юнги. Ей как будто вообще на всё похуй, она всё равно каждый раз подходит и что-то говорит. Иногда Юнги тотально игнорирует её, а ей всё так же по боку.       — О, Юнги, это что?       Юнги думает: отвечать или нет. Она напрашивается.       — Телефон? Ого! Прикольно! Ты купил себе? А что за стикер? «Для Господина Юнги». Официально! — она смеётся. Смеётся своим мерзким смехом. Уродка. — Он ещё закрытый, посмотришь? Покажи! — она протягивает коробку, а Юнги смотрит на неё, как на выдавленный мёртвый плод. — Давай посмотрим, — она срывает плёнку ногтями. Открывает коробку, демонстрирует и смеётся. — Какой красивенький! Ты уже давно без телефона! Тяжело, наверное. А тебе его кто-то подарил. Друг, что ли? Или мама?       — Да сдохни ты уже, блять, наконец.       Не сдерживается. Это последняя капля.       — Эй, ты куда? Юнги! А телефон?       — Засунь его себе в пизду до матки, — он цепляет пальто и уходит.       Телефон подпортил настроение.       Собственно, почему?       Потому что Юнги не знает ответ на свой вопрос.       Кто?       Ради чего?       Нет ни одного в мире человека, который мог бы подарить ему телефон. Во-первых, он самый большой мудак на свете, во-вторых, Тэхён отлично знает, что Юнги такое не примет. Кто это мог сделать и почему? Юнги уже давно ходит без телефона, поэтому подозревать можно каждого. Хотя нет, никто не станет тратить на него деньги. Юнги доезжает, дожидается на лавочке, а потом вместе с Тэхёном заходит к нему на квартиру. Там они открывают пиво и уходят на балкон. Юнги сразу рассказывает о телефоне. Говорит: ему это не нравится. А у Тэхёна странная реакция: «Ой, блять», закрытые глаза, пальцы на переносице, нахмуренные брови.       — Что?       — Не. Так. Вспомнил что-то.       — Что?       Тэхён в задумчивости подпирает взглядом горизонт. Эта противная задница Чонгук. Ну что с ним не так? Как он вышел на Юнги вообще? Тэхён ведь ясно дал ему понять, что этого делать не стоит, но нет, он решил действовать втихую, и что, надеялся, что Тэхён не узнает? Наивный какой. Блять, другу он врать не хочет, но если скажет, от кого телефон, то тогда Юнги его окончательно возненавидит, а это не то, чего добивается Тэхён. Чонгук хороший парень, хоть и тупоголовый. Он на распутье. Что говорить? Перевести стрелки на себя?       — А что с телефоном? Ты его взял?       — Нет, сказал той пизде выкинуть его.       — И она выкинула?       — Не знаю.       — Юнги, ты меня заебал.       — Чё это? — Юнги возмущается и вскрывает вторую бутылку пива, Тэхён свою ещё не прикончил. На часах десять вечера, Юнги определённо останется у него на ночь, нужно будет расстелить ему на диване и дать хотя бы штаны, потому что его, честно говоря, не впечатляет вид щеголяющего в одних трусах друга. Ни жопы, ни вагины, ни сисек.       — До тебя не дозвониться вообще никак! — он с укором смотрит на него.       — Это ты купил?       — Нет! Но блять, какая разница, кто подарил? С тобой никакой связи, если у меня что-то случится или у тебя, то мы не сможем даже помочь друг другу. Ты даже, блять, стационарный к себе протягивать не хочешь. Возьми, нахуй, телефон и не ной.       — Воу, успокойся. Ты знаешь мою позицию. Не возь…       — ТЫ У МЕНЯ ЩАС В РОТ ВОЗЬМЁШЬ, ДОЛБОЁБ! — не выдерживает и рявкает. Голос разлетается по двору. Пиво качается с бульканьем. — Хорош гнуть свою линию, возьми, блять, телефон. Всё. Накопишь на новый – выкинешь и купишь сам. Если твоя подруга не выбросила, то возьми.       — Ну тебя и распидарасило, — Юнги смеётся. — Ладно, ладно. Если для тебя это так важно.       — Так-то.       — Блять. Просто я никак не могу понять, ну кому, сука, могло взбрести такое в голову? Меня это нервирует. Не люблю быть должным кому-то.       — Не знаю. Бог твой обожаемый послал.       Тэхён делает это не ради Чонгука. Он с ним отдельно ещё поговорит. Но его уже в край заебал тот факт, что Юнги всегда неизвестно где и неизвестно под чем. Они не могут просто созвониться друг с другом, нужно обязательно идти к кому-нибудь на квартиру и уже там договариваться. Как в среднем веке, чёрт возьми. Они сворачивают этот разговор, и больше Юнги не спрашивает о телефоне, но Тэхёну верит, что это не он его купил. Тэхён ведь уважает его принципы и не стал бы действовать вот так втихую, он бы напрямую пихнул телефон. И он точно знает, что они наверняка подрались бы. Они оба это знают.       — Кстати. Я ещё вот что хотел спросить. А нахуя ты тогда Чонгука ударил в коридоре? — этот вопрос не даёт покоя.       — Кого?       — Чонгука.       — Кто это?       — Не прикидывайся дураком. После бурной ночки память стёрло? — и смеётся, когда Юнги строит растерянное лицо. Эти подколы заставляют его реагировать так, как он ещё никогда не реагировал. Это забавно. — Он же курьер. Ты ударил курьера.       — Блять, да не помню. Я тогда выпил.       — М. Он что-то сделал?       — Ну да, сказал, что я какую-то хуйню из секс-шопа заказал.       — Ты реально что-то заказал там?       — Да ты ёбнулся? — Юнги кривится и достаёт третью бутылку. У Тэхёна всё ещё первая. — Ты пить вообще собираешься? — намекает.       — Ага. Так что с Чонгуком?       — Я тебе только что сказал. Он меня, то есть, извращенцем назвал.       — И ты, хочешь сказать, ничего не заказывал?       — Да чё мне оттуда надо-то?!       — Какую-нибудь резиновую Анджелину. Резиновую вагину. Есть же эти мастурбаторы.       — Ой, ну тебя нахуй, мудила. Не было такого. Я там важными делами занимался, а потом он припёрся.       — Дрочил, что ли?       — Я щас тебе понапихаю розочек от бутылок в анус.       — Ладно, ладно, — Тэхён сдаётся и смеётся. — Просто я не ожидал, что кто-то может ударить Чонгука. — В этот момент он опускает взгляд на бутылку и начинает отрывать этикетку.       — А что он, святой какой-то? Чего ты так приуныл?       — Да так. Просто. Не. День тяжёлый.       — Есть такое.       Но если задуматься, то и вправду. Почему они нападают на него? Потому что воспринимают добро за слабость?       — Ты, маленький засранец! — Тэхён набрасывается на Чонгука при выходе из аудитории. Он цепляет его за воротник джинсовки и резко дёргает на себя. Чонгук от удивления давится слюной и пялится на Тэхёна огромными глазами. Остальные проходят дальше, но смотрят на них с удивлением и интересом. Думают, что будет драка? Да конечно. Тэхён отзывает в сторону. — Ты меня жопой слушаешь?       — Хён, о чём ты? Привет.       — Привет. Я тебе что тогда сказал: не думай даже дарить ему телефон.       — Извини, но я не мог.       — Что не мог? Не мог допрыгать до магазина и вернуть телефон? Это элементарно. Не коси под дурака, — Тэхён чувствует, что Чонгук хочет сбежать, поэтому пихает его в угол.       — Я не могу успокоиться, пока не отблагодарю. — Сжимается и обхватывает наплечную сумку.       — Господи, — воет Тэхён в потолок и оттягивает волосы. — Я тебе сказал, что он дрался не за кого-то. Просто так. Вот захотелось ему, чтобы ему набили морду. С пьяными такое бывает. Всегда тянет в какой-нибудь эпицентр пиздеца. Если бы там вместо тебя валялось мусорное ведро, а тот мудила его просто пинал бы, то Юнги всё равно нашёл бы, как доебаться. Я хуй знает, как он доковылял до нас, но он явно жопой чувствовал, что там что-то назревает. У него, сука, какой-то внутренний радар. Я понимаю, что ты расстроен, эй, — Тэхён берёт Чонгука за обе щеки, сжимает их и поднимает его голову, смотрит в глаза. — Слышишь? Но блять, в следующий раз давай ты больше не будешь делать ничего такого?       — Хорошо, хён. Извини.       — Ладно, — Тэхён мягко хлопает его по щекам, отходит и даёт ему чуть больше пространства. — А теперь скажи мне, Заяц-Детектив, как ты нашёл его.       — Кого?       — Юнги.       — Он работает этим... билетёром? Как правильно? На концертах.       — А. Да. А ты там откуда?       — Я на концерты хожу.       — В смысле? Реально?       Чонгук уверенно кивает. Что такого?       — Мне нравится классическая музыка. Юнги я случайно увидел. Я начал замечать его после того дня, когда он ударил меня.       — Знаешь, это так странно. Когда хорошему человеку почему-то хотят начистить чайник.       — Ты думаешь, я хороший человек?       — Ну, пока ты кажешься таким. Хороший, но очень глупый.       — Спасибо, хён. Я постараюсь больше не подводить тебя.       — Было бы неплохо. Ладно, пойдём, а то они пялятся на нас так, будто мы сейчас с тобой либо подерёмся, либо засосёмся.       Чонгук смеётся и идёт за Тэхёном.       — Ты хочешь подружиться с Юнги?       — Наверное. — Чонгук смущённо смотрит на пол. Они шагают по коридору. — Он...       — Его мало кто вывозит, Заяц. Ты с ним намучаешься.       — Но вы же как-то подружились, хён. Ты у меня единственный друг.       Тэхён замолкает и убирает руку с плеча Чонгука. Он не может того же сказать в ответ, но молчит из вежливости, а Чонгук всё понимает.       — Я ведь смогу и с ним подружиться, да?       Не может теперь сказать ему, чтобы он не смел приближаться к Юнги. Совестно как-то.       — Почему ты этого хочешь?       — М… Он говорит всё в лицо и делает, что ему вздумается. По крайней мере я всегда знаю, как он ко мне относится и что обо мне думает. А люди в нашей стране... они двуличные. Никогда не говорят правду и обсуждают всё за спиной. Они думают, что друзья – это те, кого используют.       Тэхён чешет затылок. У Чонгука своё представление, которое определённо сформировано не очень положительным жизненным опытом. Всё же Юнги не самый лучший претендент для быстрой радужной дружбы, там и вправду нужно много терпения. Нужно уметь жрать кактус и показывать, что тебе это пиздец как нравится, так нравится, что ты ещё и добавки попросишь по собственной инициативе.       — Хён, а Юнги пользуется телефоном?       — Не знаю. Да. Да, он симку восстановил и мне написал. С утра. — Они проходят мимо лифтов и спускаются по лестнице.       — О! Я рад, что он не выкинул его!       Тэхён поджимает губы, втихую смотрит на Чонгука, который выглядит сейчас таким довольным и счастливым. Не станет ему говорить. Пусть живёт в неведении.       — Что это с тобой? — Тэхён ухмыляется и чешет его за подбородок.       — Мне нравится делать добрые поступки и благодарить людей! — его пальцы оттягивают лямки на рюкзаке. — Мир от этого станет только лучше.       — К сожалению, баланса быть не может.       — Но добро должно быть. Без него и жить не стоит. Я в это верю. И мне бы хотелось, чтобы больше людей верили в это. Чтобы люди отвечали добром на добро, чтобы люди помнили это добро. У меня ведь есть право в это верить.       — В этом ты прав.       Они выходят на этаже с буфетом и заходят в главный широкий коридор с гигантскими окнами во всю стену. Светло. Солнце ещё есть, но постепенно выцветает под осенью.       — Я верю, что в этом мире много людей, которые не забывают о всех твоих добрых поступках из-за одного промаха, — Чонгук поворачивается к Тэхёну полностью и начинает идти спиной вперёд, пальцы на лямке, солнечно улыбается, Тэхён смотрит на его ямочки, которые растягиваются полосками на щеках, — но пока что я встречаю… ну… — он перестаёт улыбаться и отводит взгляд в сторону, врезается в кого-то, извиняется, равняется с Тэхёном, — людей, которые поглощены своими проблемами, поэтому им сложно всё запоминать. Я их понимаю. Когда тебе грустно, то становишься рассеянным и всё забываешь. Это нормально.       Какое-то время Тэхён слушает только их шаги и разговоры проходивших мимо студентов. Слушает щелчки турникетов при входе, объявление с приглашением на семинар. Думает.       — У тебя очень любящие родители?       — Я очень люблю своего папу. Я хочу быть, как он.       — Он добряк?       — Он самый лучший.       Про мать не спрашивает. О жизни Чонгука он почти что ничего не знает, но по отдельным фактам давно догадывается.       — Просто будь аккуратнее с Юнги, хорошо?       И больше не думает отговаривать. Он предупредил, а дальше уже дело Чонгука, но своим открытым миру сердцем он точно сумеет отогреть Юнги.

* * *

      Юнги уже полчаса ищет свой крестик. Ситуация «хуй в говне»: какая-то тупая пизда порвала его нитку когтями, когда пыталась ёбнуть его по лицу, и крестик отлетел в ебеня. Наверное, где-то под диваном. Под диваном, на котором сидят два хряка и не хотят шевелиться, Юнги пинает их и говорит, чтобы они убрали нахуй свои культяпки.       — Да похуй, купи новый.       — Ты ёбу дал? Крестики не выкидывают просто так. — Юнги присаживается на корточки, а потом кряхтит, упирается пальцами в пол и наклоняется, смотрит. Даже под диваном идеальная чистота, никогда такого не видел. Во даёт.       — В смысле?       — В шмыфле, — издевается Юнги. — Это грех, мудень. Неуважение.       — А если сломается?       Главная комната лопается от десятков людей. Сокджин, как обычно, зовёт Тэхёна на вечеринку, а где Тэхён, там и Юнги. Он к нему автоматом идёт как +1. Если не соглашаются, то Тэхён не приходит, это его главное условие. Все пиздят, пьют, рыгают, играют, бросаются пинг-понговскими шариками, прыгают и чуть ли не ебутся на лестнице. Одна такая манда напудренная уже пыталась напасть на Тэхёна, но он ещё не так сильно пьян. Громкость музыки пока умеренная. После полуночи ебанёт мощно, Юнги планирует в этот момент находиться где-нибудь далеко. Пялиться на этот Содом не тянет.       — Алё, слышишь? — Тэхён щёлкает пальцами перед глазами Юнги.       — Да что, блять?       — А если крестик сломается?       — Тогда надо в храм нести. Там их утилизируют.       Чонгук сидит с поджатыми ногами, а потом спрыгивает, закатывает рукава чёрного лонгслива, отставляет бутылку на столик, подходит и двумя руками приподнимает диван. Он делает это так, будто ни диван, ни Тэхён ничего не весят.       — Охуеть! — с восторгом вскрикивает Тэхён, хохочет и цепляется за диван, чтобы не наебнуться. — Ты монстр! Смотри, чтобы девки этого не заметили, а то задушат нас своими бёдрами!       Чонгук смущается, но не отвечает. Ждёт Юнги, поглядывает. Он даже не смотрит в его сторону, только достаёт телефон и светит фонариком, наклоняется ниже и падает на колени. На душе тепло. Это подаренный Самсунг. Пусть Юнги и не знает, от кого этот подарок, но он ведь принял его, значит, Тэхён был не прав, и хорошо, что Чонгук не послушал его. Юнги был нужен телефон, поэтому он и принял подарок, а не выкинул. Чаша весов с добром немного перевешивает.       — Если отпустишь, я тебе задницу дрелью разорву. Понял? — Юнги водит рукой по полу. — Нихуя здесь нет, — заявляет он и сдувает чёлку. — Эта микрощёлка теперь мне крестик должна.       — Ты реально с неё будешь трясти деньги? — диван с Тэхёном опускают, он глухо хлопает Чонгука по попе. — Садись, мой монстрик, — он чешет его под подбородком.       — Да мне похуй, нехуй было лезть ко мне. Я бы её когтищи ей с корнями выдрал, до крови. Мразь. Сука, я этот крестик лет пять носил. Они дорогие так-то.       Чонгук цепляет бутылку и молча кидает взгляд то на Тэхёна, то на Юнги.       — Да ну, я в ювелирке видел, ну... тысяч за шестьдесят.       — Чё? Это не по-христиански.       — А я и не христианин.       — Блять, нормальные люди покупают крестики в храмах, а не в, сука, ювелирке. Ты, уёбок, в бога веришь? — Юнги отпивает пиво.       И Чонгук, понятное дело, понимает, к кому он обращается, но давится пивом от неожиданности, поворачивает голову и неуверенно отвечает:       — Не знаю.       — А по тебе и видно. В тебе ничего святого, блять.       — Наш Зайчонок верит в добро.       — Короче, за крестик пиздец обидно. — Допивает пиво и рыгает. Тэхён поддерживает, Чонгук хочет, но у него не получается – не умеет.       Итак. Они на какой-то тусовке. Чонгук вообще хуй знает как тут оказался, но Юнги в данный момент больше парит проёбанный крестик, чем этот зубастый. Даже агрится на него вполсилы. В его планах сегодня не было наебениваться, но раз позвали... тем более позвали по СМС на новый телефон, который тоже хуй знает откуда. Надо отдать должное – эта пизда мобилку не выкинула, иначе натянул бы его Тэхён по самые яйца. Обидно, что для этого пришлось общаться с дурой, иначе бы не вернула. А вернула-то она с таким самодовольным лицом. Сука.       Ненадолго Юнги успокаивается и прерывается от поисков, когда ему подливают бурбон в стакан. Это дом их общего с Тэхёном знакомого, с которым они тоже познакомились на какой-то далёкой уёбской вечеринке. Дом большой, вроде, трёхэтажный, а ещё подвал, наружный бассейн и бассейн в отдельном здании с мангалом. У этого чувака достаточно денег, и связь с ним поддерживает только Тэхён, потому что он тоже из семьи с хорошим достатком. Не то что Юнги, который носки меняет только тогда, когда пятка уже в открытую трётся о стельку и кровоточить начинает. Говорить и думать больше не о чем.       Юнги отходит на третий этаж с бутылкой виски, закрывается в комнате с мини-кинотеатром и приставкой, это его любимая зона, у него планы на гонки. Тэхён сползает с их гавани-дивана и говорит, что придёт попозже – хочет пожрать и побухать. Чонгук какое-то время сидит в одиночестве, дёргает этикетку на бутылке пива, которое он так и не допивает (не нравится, а при парнях молчит), изучает веселящихся и пытается понять, как же им удаётся быть такими открытыми и свободными.       — Пиздуй отсюда. Язычникам и безбожникам вход запрещён.       Это Юнги посылает того зубастого имбецила-курьера, который просовывает голову в его уголок дзена и просится войти. Как его зовут? Он забыл уже. Похуй. Помнит только, что у него красивые руки, губы и глаза.       Чонгук выходит и возвращается обратно на диван. Тэхён подходит с коктейлем в руках и спрашивает, как у него дела. Предлагает отпить, Чонгук соглашается, и ему нравится. Сладкий.       — Он хрыч.       Чонгук кивает. Больше на него не смотрят, а ему и не надо. Он упирается локтем в подлокотник и думает о том, что с ним не так. Предпринимает вторую попытку. Юнги посылает его в том же направлении. Снова выходит, возвращается на диван и грустно вздыхает. Как ему находить друзей? Тэхёна рядом уже нет, он танцует на большом круглом столе и подпевает музыке, рядом с ним люди, они окружают его и веселятся. Чонгуку двигаться не хочется. Он тоже хочет поиграть в гонки в тишине и спокойствии. Где-то Чонгук находит старый маркер, берёт оторванную этикетку из-под пива и начинает рисовать. Рисует Тэхёна, пока смотрит на него издалека, заканчивает, вытягивает руку, смотрит, теряет интерес и бросает на столик.       Он сползает с дивана и обходит весь дом, дом большой, внушительный. Он впервые в таком богатом районе, люди здесь обычные, такие же, как и на обычных улицах и в обычном университете. Без придури и пафоса, над ним никто не подшучивает, Чонгук думает, что это потому, что он невидимка.       Больше Чонгук хереет, когда находит хамам. Обожает просто всей душой, он любит искупаться в бассейне в спортзале, а потом отсиживаться в хамаме, самые чудесные дни в его жизни. Может, там посидеть? От алкоголя ничего не будет? Чонгук пьян: трезвым он ни за что не стал бы раздеваться до трусов, а сейчас чуть ли не выпрыгивает из них, потому что всегда хотел это сделать в хамаме, но своего у него нет и вряд ли когда-нибудь будет. Хозяин дома улыбается и рассказывает, как пользоваться хамамом. Трезвый Чонгук даже не стал бы заикаться об этом. Он бы постеснялся. Но пьяный Чонгук лезет во все дыры.       — Через десять минут всё будет готово. Пользуйся.       — Спасибо большое. Ты очень добрый.       — Без проблем. Если будут вопросы, обращайся.       — Извини.       — О?       — Я даже не знаю твоего имени.       — Сокджин.       — А я Чонгук.       Он кивает и возвращается к остальным ребятам. Чонгук забывает спросить, можно ли туда с алкоголем, но решает не рисковать, поэтому просто оставляет бутылку с вином снаружи и иногда вылезает, чтобы отпить. Да, пить хочется. Нет, не просто пить. Хочется набухаться, нахерачиться, как свинья. А Хосок странный. Он то уходит в себя, то ласковый. То рядом, то далеко и не отвечает. Сегодня утром Хосок обещал, что они встретятся после пар и пойдут на свидание, сказал, что купил билеты на концерт и забронировал столик. А после двух часов дня сообщение на телефон: «Крошка, сегодня не получится». Это всегда выбивает из колеи. Хосок пообещал взять с собой, когда полетит отдыхать к океану, и Чонгук хочет умереть от счастья. А когда?       С Хосоком не всегда бывает просто, как и со всеми людьми, но Чонгук особенно ценит его ласку, он умеет заботиться о нём и его удовольствии в постели, никуда не уходит, остаётся на подушке и рассказывает обо всём подряд. Дарит роскошные подарки и говорит самые великие слова о любви, а Чонгук краснеет и стесняется, потому что не верит и потому что не умеет. Он умеет только целовать в ответ и отдаваться полностью, без остатка. Он горит вечной свечей в его объятиях, скрепляет.       В туалет уже отходит раз десятый, наверное, блин. Пот стекает по спине, Чонгук только однажды потел так сильно, как сейчас. Это было в Венгрии, когда он поехал путешествовать в одиночку. Это было в местном баре, и это был июль. Какой год? Не помнит. Руки тянутся снять боксеры. Не выдерживает, накидывает полотенце и выходит наружу, окликает Сокджина, пробегает мимо девушек с заинтересованными взглядами и блестящими улыбками и машет Тэхёну, который радостно зовёт присоединиться к ним. Чонгук спрашивает, может ли он посидеть в хамаме без нижнего белья. Сокджин смеётся.       — Ты всегда такой милый?       — Не знаю.       — Окей. Ты ведь не будешь там обжиматься с девчонками?       — Нет! Ни за что. Я в гостях.       — Отлично. Да, без проблем, просто подложи что-нибудь и сиди спокойно. Ты, на самом деле, первый человек из всех моих вечеринок, который вот так вежливо всё спрашивает и сидит там один. И лучше прикройся, мало ли кто из моих девочек зайдёт, они тебя заприметили, пока ты бежал ко мне.       — Я просто устал. В хамаме я отдыхаю душой и телом.       — Понимаю. Но ты крутой. Хорошенько отдохни. О, кстати. Я видел, как ты рисовал Тэхёна, — перед тем, как вернуться к толпе, говорит Сокджин. — Ты профессионал?       — Где видел?       — На пивной этикетке.       — А. Я закончил художественную школу.       — Очень здорово получилось, нарисуешь как-нибудь меня? Я показал рисунок Тэхёну, и он забрал его себе. А сейчас наслаждайся, друг.       Кайф. Чонгук подстилает полотенце, снимает боксеры, прикрывает бёдра вторым полотенцем, расслабляется, широко расставляет ноги, роняет руки по обе стороны и падает на стену спиной. Блаженство, боже. Стонет от удовольствия и закрывает глаза. Был бы здесь Хосок рядом… Пар застилает всё перед глазами. Он почти засыпает, но вовремя приходит в себя, идёт за бутылкой и не находит её там. Какого чёрта? Кто взял его вино? Нет, ладно, вино не его, но он ведь его пил! Кошмар.       Он разочарованно садится обратно, а потом слышит за дверью, как кто-то играет в бильярд. Тут есть ещё и бильярд?! Открывает, выглядывает. Там стоит его бутылка! На самом краю, человек стоит к нему спиной и разбивает шары, но с его бутылкой вина! От возмущения Чонгук быстро накидывает полотенце, влезает в тапки, выбегает, едва не расхерачив свой нос о дверной косяк, подбегает к бильярдному столу, хватает бутылку и пытается сбежать.       — Ну-ка, нахуй, Спанч Боб недоделанный, замер на месте, раз-два! — командует Юнги. — Ты совсем долбоёб? Думал, я твои поскрипывания не услышу? Поставил бутылку на место и свалил.       — Это моя бутылка! — Чонгук с обидой на лице поворачивается к нему.       — Блять, опять ты? — Юнги воет, закидывает голову назад и упирается кулаками в бока. — Мне похуй, эта бутылка стояла на полу. Её никто не подписал и не отметил. Такого вина здесь больше нет, а оно охуительное, так что за него битва. Ты её проиграл. Теперь поставь и пиздуй, пока я тебя на кий не насадил.       — Нет, я его первым нашёл. — И он как ребёнок. И прижимает бутылку к груди. Начинает пятиться в сторону хамама.       — Ты слышишь меня, мудачелло? — Юнги надвигается, но без резких движений.       Чонгук ловит момент и сбегает, комично скрипит тапками и пошатывается, влетает в хамам, падает к стене, садится, в испуге пялится на дверь и отпивает.       — Была бы твоя мать рядом, я бы её ногами хуярил! Ебать, — Юнги встречает плотный слой пара, и чуть плохо не становится. — Я тебя здесь даже не вижу, ты сдохнуть планируешь? Если да, то отдай сначала бутылку, а потом делай чё хочешь. Хоть себе отсоси. Утырок, ты где?       — Давай поспорим?       — Поспорим? — Юнги всегда ведётся. Нет более азартного человека, чем алкоголика или наркомана.       — Если ты тут высидишь дольше меня, то бутылка твоя.       Провокационно. Смело. Наконец, Юнги подходит к нему, он не видит чётко его очертания лица, но знает, что тёмное пятно перед ним – это тот курьер-извращенец. Пиздец. Очень сложный выбор. Оставить охуительное вино этому мудозвону и сдаться или принять вызов на мужика? Он недолго думает. Выбор слишком очевиден.       — Окей. Если я высижу, то вино моё, тебе могу оставить бутылку, чтобы ты на неё присел, а потом съебался из этого дома и больше никогда к нам не подходил. Уяснил?       — ХОРОШО!       — Чё ты орёшь?       — Я ПЬЯНЫЙ ПРОСТО!       — Блять. Тут раздеваться надо?       Чонгук молчит. Делает незаметный глоток. Смотрит, как Юнги снимает кофту, штаны и носки, складывает у входа, плотно закрывает дверь, а потом садится на лавку с мелкой мозаикой. И кто кого?       — Ты хоть бутылку наружу поставь, ирод.       — Почему?       Дух оленя в нём всегда живёт и никогда не вымрет.       — Она же щас лопнет у тебя! Мне потом с пола прикажешь слизывать?       — Эй! — Чонгук вскрикивает, когда Юнги вырывает бутылку, но действует честно – открывает дверь, ставит бутылку, накрывает одеждой, закрывает дверь, садится.       — Ебало завалил.       Ебало Чонгук заваливает примерно на две минуты. Он держится хорошо. Тем более не может проиграть, ну его нахер этого Юнги с его условиями. Не подходить к ним? Да пошёл он далеко и надолго. Тэхён его не бросит. Они будут общаться. Пусть этот Юнги так и знает – не на того напал. Чонгук крепкий. У него есть выдержка. Если в спортзале терпит, то и тут вытерпит. Юнги постоянно издаёт какие-то стариковские звуки, постоянно пыхтит и оглаживает себя. И сидит, как старик. Господи, ему что, пятьдесят? В ответ на это Юнги посылает его нахуй.       — Сколько мы тут сидим?       — Не знаю.       — А ты чё в полотенце? Какие-то фокусы? — тяжело выдыхает, смотрит и утирает пот со лба.       — Я без трусов.       — Блять, ну так нечестно! Надень их. Я же говорил, что ты извращенец!       — Нет.       — Надень, ёпта. Мы должны быть в одинаковых условиях.       — Если надо, то сам на меня их и надевай! Или свои снимай.       — Пизданутый.       — От пизданутого и слышу!       — Э, блять, ты не Колумб, чтобы берега путать. Ты со мной как общаешься?       — Как с мудаком!       — Ты совсем охуел. Не будь ты шавкой Тэхёна, я бы тебе второй раз твоё забрало начистил. Формального стиля придерживайся, — грозно шепелявит Юнги.       — Ты меня сам посылаешь вечно и обзываешь. Если хочешь уважения, то относись и ко мне с уважением.       — Ну тя нахуй, — Юнги машет на него рукой, однако не уходит. — Честное слово, выйдем отсюда, я тебя отмудохаю как следует.       — Обязательно.       Никто из них не сдаётся. Густой, жаркий пар постепенно начинает ослабевать и рассеиваться, всё ещё душно, но Чонгук вытерпит. Он не такая уж и плакса, как про него всегда говорили в детстве. Он не уходит, как и Юнги. Играют на равных, за исключением трусов. Чонгук меняет позу.       — Не смотри, — предупреждающе говорит Чонгук, приподнимает полотенце с голых бёдер, укладывает ногу полностью на остывающую поверхность и снова прикрывает пах. О, господи, как же хорошо. Он случайно стонет от удовольствия. — Я случайно.       — Блять. Какой же ты мерзкий извращенец, — кривое выражение лица Юнги становится привычной формой для мышц, когда рядом с ним Чонгук. Пар клубится.       Юнги прислоняется затылком к стене, поднимает глаза к потолку, а потом смотрит на Чонгука. Бесит его просто конкретно. У него полностью забитый рукав правой руки, на левой какая-то мазня говном есть, но отсюда не разглядеть. В ухе дохера проколов, а ещё проколоты губы с двух сторон и посередине. Чё-та какой-то дисконнект с его образом и поведением. Тигр снаружи, хуйня внутри. Накаченная грудь. Огромные бицепсы. Пресс, как панцирь у черепахи. Странно. Юнги понимает, что если бы Чонгук ему тогда ответил в коридоре, то от него и мокрого места не осталось бы. С ним что-то не так.       Чонгук упирается правой рукой в поверхность, переносит на неё вес тела, а потом не сдерживается и смотрит. Смотрит на предплечье и плечо Юнги. Сквозь пар видно не всё так чётко, но он видит старые и свежие следы, белые и розовые полосы, какие-то с корочками, а какие-то страшно выпуклые, какие-то затянутые, а какие-то воспалённые – явно чесал недавно. Да, точно. Юнги чесал себя из-за жары. Чонгук отводит взгляд, но через несколько секунд возвращает. Не рука, а…. Даже не знает. Как будто кусок мяса пытались нарезать на заготовки. Какой кошмар. В голове возникает шум, и он нарастает. Представляет, как Юнги сидел и резал себя. Чонгук проводит взглядом по ногам, бёдрам, плоскому животу, бледной, плоской груди и останавливается на шее. Снова шрамы. Закрывает глаза. Это ужасно.       Он видит.       Раньше они не бросались в глаза, но здесь яркий свет.       Шрамы.       Он видит шрамы.       Шрамы на шее.       Это шрамы.       От.       Порезов?       На шее?       Чтобы избавиться от ужасных представлений, Чонгук предлагает выпить вино напополам, и Юнги, конкретно заебавшийся, но недовольный тем, что ему не удалось выпиздёхать мелкого утырка из своей жизни, соглашается и принимает бутылку. Жаль, вино тёплое. Было бы оно немного холоднее, было бы круто. Он отдаёт бутылку Чонгуку, а тот пьёт больше положенного, за что получает по лбу.       — Ну-ка нахуй. — Бутылка снова в руках Юнги. Пьёт. Остаётся мало. А потом криво ухмыляется и всё допивает, Чонгук понимает это слишком поздно и заторможенно лезет на него, пытается выхватить, но быстро спохватывается и в последнее мгновение успевает вцепиться в полотенце на бёдрах. Юнги отпихивает его, гогочет и отдаёт уже пустую бутылку.       — Так нечестно!       — Нехуй было без трусов сидеть, опарыш. — Юнги выходит из хамама, но быстро возвращается: — Не понял. Ебанат, ты куда шмотки дел?       — Какие?       — Мои.       — Я не трогал их.       Хлопает глазами. Перед ними всё плывёт.       — Я положил шмотки на бутылку. Бутылку ты брал. Где они?       — Их там не было. — Сидит. Деревянный.       — Пиздишь.       — Клянусь. — Смотрит, как марионетка.       — Матерью клянись.       — Матерью клянусь.       — Пиздец.       — Моих вещей тоже нет? — крутит стеклянные расширенные глаза и смотрит на Юнги.       — Я ебу?       — Я сейчас описаюсь.       Лицо Юнги искажается в ужасе. Чё он несёт?       — Чё?       — Описаюсь. Я в туалет хочу.       — Блять, мне чё с этой информацией делать?!       — Не знаю. Просто захотел поделиться.       — Блять. Пожалуйста. — Он накрывает ладонями лицо. Чонгук улыбается этой своей тупорылой, счастливой улыбкой. — Тэхён, сука, ну за что ты так поступаешь со мной?!       — Ты смешной! Но я и вправду сейчас вот-вот описаюсь, я хочу выйти поскорее.       Чонгук поднимается, крепко завязывает узел на полотенце, шатаясь выходит наружу и глубоко вдыхает свежий воздух полной грудью. Как же кайфово.       — Блин, а где одежда?       Юнги не отвечает, а обходит по периметру комнату и залезает во все дыры. Ни-ху-я.       — У меня ведь и трусы...       — Чё?       — Я ведь без трусов.       — Потому что ты извращенец, я тебя не просто так тогда ёбнул!       — Я хотел в удобстве насладиться хамамом…       — Вот и наслаждайся ветерком по своей заднице. Ты вообще ссать хотел, вот и иди. И не возвращайся желательно. Захлебнись мочой или затеряйся где-нибудь навсегда.       Чонгук надувает губы, недолго смотрит на рыскающего Юнги и уходит в уборную при хамаме. Перед возвращением проверяет датчики, открывает дверь, осматривает, отключает свет. Всё хорошо. Ему не из-за чего переживать, кроме одежды. Да. Неприятно, конечно.       — А ты не хочешь в туалет? Ты много выпил?       — О, господи, почему ты не услышал мои молитвы? — говорит Юнги сам с собой. За что ему это наказание?       Постепенно освежающая прохлада переходит в некомфортный холод. Гусиная кожа, мелкое дрожание, Чонгук обнимает себя руками и проходится по тому же маршруту, что и Юнги. Вот чёрт. В чужом доме и без одежды. Вообще без одежды полностью. А ещё тянет уже в сон. Музыка играет где-то отдалённо, будто на заднем дворе. Ни обуви, ни носков, ни трусов, ничего, могли бы хотя бы из вежливости оставить одну вещь, нет, надо было забирать всё, будто их страна на грани экономического кризиса. Нет, ну правда, хотя бы один носок, чтобы члену не так холодно было.       — Может... цыгане? — пьяно предполагает Чонгук, когда подходит к Юнги и заглядывает ему за плечо, он грубо отталкивает его и шарится в коробке у дивана, но там только всякий мусор для бильярда и уборки.       — Чё?       — Цыгане, может, выкрали?       — Ага, ты ещё скажи поляки.       — Или немцы?       — Какая разница? — Юнги ухмыляется, а потом разворачивается и отходит.       — Я хотел спрос... — Чонгук икает, — спросить. Ой. Погоди.       — Чё? Одежду видишь? Где?!       — Нет. Я опять хочу в туалет.       Юнги отказывается комментировать эту хуйню. Вообще с этой бактерией взаимодействовать не хочет.       — Только не уходи! Я сейчас быстро пописаю и вернусь!       Юнги хотел бы съебаться, да не может. Без одежды не может. Это кошмар. Самый натуральный, блять, фильм ужасов. Он и этот шлепок майонезный. К сожалению, Чонгук возвращается, трясёт мокрыми руками в воздухе, потому что торопился к Юнги, и задаёт ему вопрос:       — Что это у тебя за следы на руках?       — С кошкой игрался.       — С большой кошкой?       — Иди нахуй.       — Почему ты такой?       Взгляд становится жёстким.       — Чё? Пацан, отъебись от меня.       Юнги решает больше не терять здесь времени, особенно в компании оленя-имбецила-курьера-извращенца. Да, он поклялся матерью, когда сказал, что не при делах, но если у него мать уже мертва? Он решает это проверить:       — Мать жива?       Чонгук смотрит на него бессмысленным взглядом, а Юнги смотрит на его рожу и думает: «Ну и тупорылый же у него скворечник. Жаль, губы и глаза красивые достались». Он машет на него рукой и идёт в коридор, чтобы продолжить поиски, Чонгук идёт за ним попятам, как утёнок за уткой. Юнги старается делать вид, что не замечает его, а в процессе отпивает из разных бутылок, но почти все они уже пустые. Основная масса уже либо дома, либо дрыхнет в гостевых комнатах, либо пиздит снаружи у бассейна. Тэхён, наверное, в отрубе. Юнги его знает: не может пить допоздна, его тянет к подушке практически всегда после полуночи. Но повеселился он знатно, Юнги только его пьяные крики и слышал в игровой комнате.       Юнги дёргается от испуга и на рефлексе бьёт локтем Чонгука в грудь, когда он материализуется у него сбоку и трогает его предплечье, чтобы поднять и рассмотреть.       — Чё ты доебался до меня? Я твою жопу сейчас насквозь кочергой проткну. Я уже сказал маршрут, в котором тебе двигаться – нахуй. Или что, тебе подсказать дорогу? Хотя думаю, что ты там завсегдатай.       — Почему ты себя режешь? — пьяный Чонгук – нетактичный. Он этого не понимает, его шатает, словно он под мощным ветром. Пьяно вздыхает, трёт грудь и упирается руками в бока. Глаза слипаются.       — Не твоё ёбаное дело. Иди нахуй.       — У тебя всегда один ответ.       — Я это говорю в надежде на то, что до твоего атрофированного и накаченного радугой мозга дойдёт информация. И я тебе, свинья тестостероновая, ещё раз повторяю: общайся со мной в вежливом тоне, нахуй. Иначе бойся и оглядывайся, сука.       — Ты думал о том, чтобы лишить себя жизни?       — Последнее предупреждение, сбежавшая макака. — Юнги выпрямляется и немного расправляет плечи. Кулак сжимается. Он поворачивается к Чонгуку лицом, смотрит в его блядские красивые глаза. А он их то в кучу пытается собрать, то опускает на порезы.       — Я не понимаю самоубийц, — Чонгук ничего не видит и не слышит. — Я не осуждаю, просто не понимаю. Жиз… ж… ж-ж… жизнь – эт, — пьяно выдыхает. — Это дар. Даже если больно, если всё кажется бессмысленным, если не можешь найти дорогу и место, где у тебя получится отдохнуть, всё равно за эту жизнь стоит бороться. Всем нам порой бывает тяжело, но мы ведь можем держаться за руки, чтобы было не так тяжело и страшно. Нужно верить, что всё ещё может стать лучше, и всё станет лучше. Ты ведь не враг сам себе. Зачем?       Юнги смотрит. Лицо погружается в тени.       — Жизнь – дар? Последнее слово?       Чонгук сглатывает.       — Я хочу понимать твою боль, п… ты кажешься хорошим человеком. Чтобы жить, нужно иметь силы и смелость, чтобы жить, нужно уметь бороться. А самоубийцы боятся, не хотят бороть… ся. Эгоисты, нарциссы, самовлюблённые люди, которые не хотят ответственности. Как можно лишить себя этого дара? — искренне. И брови поднимает, выгибает. Говорит без продыху. — Как можно сделать это с собой, с близкими людьми? Жизнь нам дана, чтобы отдавать себя как можно больше другим людям, я не по…       Железный кулак Юнги затыкает Чонгука. Он ведь предупреждал. Почему он так ошалело смотрит на него с пола? Звенит задетый стол с посудой и алкоголем. Где-то разбивается бутылка. Юнги правша, и он попадает в правую скулу Чонгук. Наверное, в этой части черепа его лицевая кость скоро треснет. Наверное, он плохой человек, раз все его бьют, наверное, не умеет держать язык за зубами и делает словами всем больно. Поэтому его никто и не любит, поэтому у него и нет ни одного друга.       — Долбоёб, сука, — Юнги наклоняется и для своей стадии опьянения довольно крепко бьёт Чонгука кулаком в губы. Он вскрикивает и прикрывает рот. — Ничтожество.       Реальность протискивается между ними. Музыка грохочет за закрытой дверью. Крики и визги. Девчонки смеются и прыгают в воду. Кто-то из них без лифчика. Фигура Юнги скрывается в тенях дома. Шарканье тапок по лестнице на второй этаж. Тапки стихают.       — Я не понимаю, не понимаю, не понимаю, не знаю, — Чонгук не выдерживает и плачет, одной рукой поправляет полотенце на бёдрах, второй рукой оглаживает то рот, то глаза, растирает слёзы, оглядывается, смотрит в окна, на веселящихся людей, у которых всё так легко и просто. — Не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю.       И так до бесконечности.       Пока не прекращает плакать. А в голове только монотонное «Я не знаю», сплошное, как дорожное полотно, без последней точки, только одна запятая за другой. Чонгук качается в стороны, будто у матери на руках. Он и вправду придурок. Самый последний придурок на этом свете. Дёргается от страха, когда кто-то залетает в дом и несётся в туалет. Визги становятся громче. Он поднимается, оглядывает себя, потому что слышал разбившуюся бутылку, надевает нормально слетевшие тапки, осматривает комнату, проверяет ещё раз оставшиеся бутылки, всё пусто, обходит комнаты на первом этаже, но находит Тэхёна на втором. Он лежит в спальне на кровати, в уборной зажжён свет, рядом стоит тазик.       — Тэхён-хён? — шёпотом зовёт Чонгук и аккуратно заходит в комнату, прикрывает дверь.       Не отвечает. Спит?       — Хён? Можно я с тобой посплю? — голос заплаканный, как и глаза. Его трясёт. Пальцы болят. Не совсем чётко всё видит. Боже, как же пульсируют губы и скула. Лёд не нашёл. Ничего замороженного. — Хён, — он мягко прикасается к его плечу, а Тэхён подрывается с места и бежит в уборную, дверь нараспашку, его тошнит. — Хён, тебе найти что-нибудь в аптечке? — он заходит за ним следом, Тэхён вжимается в унитаз, двумя руками крепко держится за него. Он мотает головой, и его снова тошнит. — Я попрошу Сокджина дать. — Ох, как же трещит лицо.       — Не надо, Чонгук, — Тэхён ненадолго приходит в себя. — Я просто смешал то, что... — блюёт в унитаз. Сбрасывает подбадривающую руку с плеча. Робкую. Сжавшуюся. — То, что не надо смешивать. Я уже выпил что надо.       — Можно мне поспать с тобой в комнате?       — Почему ты в полотенце? — он ненадолго отрывается и оглядывает Чонгука, утирает рот запястьем. Взгляд расфокусированный.       — Долгая история. Я могу остаться?       — Я бы не советовал. Лучше не надо. Мне будет стыдно. Я здесь на всю ночь. Спроси у Джина комнату.       Чонгук больше не пытается. Если его не хотят видеть, то он не будет спрашивать дважды. Домой он просто так уехать не сможет. У него нет ни одежды, ни телефона для такси, а ловить попутку в одном полотенце идея дерьмо на миллион из десяти. Забор сможет открыть только Сокджин, а где он, чёрт знает.       Чонгук вздыхает, приносит Тэхёну воду в бутылках, желает доброй ночи, прощается и уходит в гостевую, находит плед, залезает на диван и неожиданно вспоминает о крестике. Чонгук встаёт, врубает свет в главной комнате, решает пройтись в последний раз на удачу, шарится между подушками и находит. Рассматривает вблизи. Очень старый крестик, это наверняка какое-то дешёвое серебро, оно темнеет вокруг Иисуса. Он сжимает крестик в кулаке и задумывается. Оставить себе на память или вернуть? Юнги ударил его, но за дело. Но можно ли было избежать этого? Он мог и оттолкнуть его, почему они все хотят его ударить? Зачем люди причиняют боль? Но по-другому Чонгук не может. Он поднимается на второй этаж, находит спальню Юнги, аккуратно подходит и кладёт крестик на тумбочку, возвращается на диван, недолго смотрит на чужую жизнь за окном и засыпает.

* * *

      Чонгук просыпается в восемь утра. Хёрня. С ним всегда так. Напивается, а потом просыпается раньше всех. Он продрог, потому что кто-то возвращался под утром с бассейна и оставил двери открытыми. Чонгук сжимается, как дрочильный носок, подбегает и закрывает. Одежда волшебным образом на нём не появляется. Жаль.       Он снимает покрывало и делает из него накидку, в которой может свободно передвигаться, заходит в уборную, справляет нужду – очень долго и с наслаждением, потому что терпел всю ночь, – умывает лицо, находит ополаскиватель для рта, ополаскивает, смотрит в зеркало, а там кошмар. Пытается прилизать волосы, намачивает их, трясёт головой. Лицо немного опухает. И появляются два ярких синяка у рта и под глазом. Ну и урод. Он криво улыбается, потому что сраная психология, в рот её дери, говорит, что нужно каждое утро улыбаться самому себе, и тогда всё будет круто, как в мультфильме про Барби. Нет. Нет! Не поможет это, когда ты сам внутри как человек дерьмо, когда ты самый настоящий придурок, который не умеет общаться с людьми. Пытается утихомирить себя полотенцем и вжимает его в лицо.       Он вспоминает разговор с Юнги и в сердцах бросает полотенце. Нахрена он ему это сказал? Нахрена спрашивал про порезы? Нужно отвлечься. Поднимает полотенце, вешает. Телефона нет. Ему всё ещё нужен Сокджин или Тэхён, чтобы выбраться отсюда. Чонгук возвращается в главную комнату, в потрясении осматривает и замечает, что днём эта картина выглядит гораздо хуже, чем ночью. Он недолго думает и начинает прибираться.       На кухне Чонгук находит мусорные мешки и складывает туда пустые бутылки; если находит остатки, то выливает и выкидывает. Сгребает все салфетки, кожуру от фруктов, отрывает засохший лимон, стряхивает соль, находит комплект для подметания, поправляет подушки на диване и расставляет мебель так, как запомнил в момент прихода. Дальше поправляет занавески на окнах и дверях, ставит всю грязную посуду в раковину и возле неё, а грязной посуды охереть как много. Хоть жопой бей и жуй. С люстры он снимает чей-то лифчик и относит в прачечную комнату, потом снимает оттуда же мишуру и выкидывает, заляпанный сиропом ковёр относит тоже в прачечную, там находит пылесос и проходится им по всей комнате. Старается быть тихим. Никому не понравится возня.       У него нет похмелья, голова не трещит, просто лёгкая слабость и ломота в суставах. Лицо больше не горит огнём от железного кулака. Надо перед ним извиниться. Он заканчивает в гостиной и переходит на открытую кухню, которая разъединяется с гостиной небольшим сплошным столом. Чонгук начинает перемывать всю посуду и частично загружать в посудомоечную, долго возится с ней, но потом кое-как включает и продолжает. Заканчивает он небыстро. Кожа на пальцах морщинистая. Тут закончено. Дальше Чонгук переходит к другим помещениям, где никто не спит, наводит там порядок и старается вернуть вещам порядок. Голова понемногу разгружается.       ЧЁРТ!       Хосок! Хосок должен был написать ему сегодня ночью, наверняка переживал, что Чонгук отпросился на гулянку и не отвечал ему! Наверняка он зол и ждёт его ответа прямо сейчас. Какой кошмар. Вот же достанется ему. Его ожидает серьёзный разговор. Но разбудить Сокджина не может. Заслужил. Чонгук это всё заслужил. Ладно. Уборка.       На часах уже одиннадцать. Ни одна живая душа не спускается. А Чонгук хочет помереть со скуки. У Сокджина довольно большая кухня, холодильник забит под завязку, Чонгук не особо умеет что-то готовить, но решает придумать какое-нибудь подобие лёгкого супа, который в состоянии приготовить любой парень его возраста. Так проходит ещё один час. Он ждёт хоть кого-нибудь, снова пытается найти свою одежду. Ничего. Даже в подвал спускается, а там только система отопления и водоснабжения. А ещё темно. Всё. Хватит. Это невежливо.       Чонгук прихватывает мусорные мешки, а потом в резиновых тапках шурует до мусорных баков, выносит всё, заходит обратно и – НАКОНЕЦ-ТО! — натыкается на Сокджина, помятого и такого же опухшего, он стоит на кухне, прогружается и пьёт воду из-под крана. Чонгук сейчас от счастья обоссытся, поэтому несдержанно кричит:       — Доброе утро!       — Боже, тихо, доброе, — Сокджин просит его жестом руки убавить громкость голоса, отрывается от крана, стоит бездумно на месте целую минуту, а потом начинает оглядываться и что-то понимать. — Ты приготовил еду?       — Извините! Мне было очень скучно, и я подумал, что вы или ваши друзья захотят поесть суп.       — На моей кухне?       — Извините, пожалуйста, я...       — И прибрался в моём доме?       — О, господи, извините, — Чонгук чувствует, как у него горят щёки, ему становится жарко, трогает уши и обжигается. Кошмар. На кой чёрт он полез копаться в чужих вещах? Полный придурок. Поэтому с ним и не дружит никто. Он сначала делает, потом думает.       — А что с твоим лицом, дружок? — Сокджин протирает глаза кулаками, подходит ближе и рассматривает его лицо. — Я забыл, как тебя зовут?       — Чонгук.       — Чонгук, это мой гость с тобой такое сделал?       — Это за дело. Парень один.       — За дело?       — Да.       — Редко встречаю людей, которые соглашаются, что их избили за дело. Некоторые люди до самого конца не понимают, что же они делают не так. Что ты приготовил? — Сокджина, кажись, не волнует, что Чонгук одет, как существо из какого-нибудь там ледникового или другого периода.       — Самгетан с разделанной курицей. Он хорошо восстанавливает водно-солевой баланс. Извините. Пожалуйста, извините.       — Хах, я готовил такое в последний раз в средней школе.       Чонгук смущается и от неловкости зачёсывает волосы за уши. Хотя их надо бы прикрыть.       Сокджин больше ничего не говорит. И непонятно, насколько он недоволен всей обстановкой, что гость, с которым он знаком меньше суток, шарится по его дому, прибирается и готовит. Ещё и ходит непонятно в чём. Ненадолго Сокджин уходит, Чонгук остаётся его ждать за столом и нервно царапает ногтями деревянную ножку. Скоро Сокджин заходит на кухню, (успевает привести себя в порядок и умыться), на руках у него стопка одежды. Одежда Чонгука, а сверху мобильный.       — Где вы нашли? — изумляется Чонгук и хватает одежду. Боже, наконец-то он сможет одеться.       — Это я. Извини. Я подумал подшутить над вами, вы так забавно ругались в хамаме.       — Нас было слышно?       — Я хотел проведать тебя, а потом услышал ругань, но понял, что ты там со своим другом.       — Это не друг. — Чонгук поджимает губы. — Он друг Тэхёна.       — Да, я его помню, мы с Юнги знакомы.       — Так это вы взяли нашу одежду?       — Ага. Извини. Я был таким пьяным, мне жаль. Не подумал, что тебе придётся в покрывале ходить.       — Всё хорошо. Я сейчас оденусь и вернусь.       — Ты ведь без нижнего белья сейчас?       Чонгук кивает.       — Не переживайте, я сразу отнесу в прачечную.       — Отлично, спасибо.       Чонгук вместе с Сокджином ест за одним столом и из разговоров с ним понимает несколько вещей: 1. Сокджин ничуть не зол на Чонгука, наоборот, он благодарен ему, он был в шоке, когда увидел, какую работу проделал Чонгук. 2. Сокджин из обеспеченной семьи, и после вечеринок он заказывает клининг, но не может не оценить его поступок. 3. Сокджин хороший парень, который от скуки закатывает вечеринки, как сраный Гэтсби, только в более скромных масштабах. 4. Сокджин старше Чонгука. 5. Сокджин хорошо общается с Тэхёном уже несколько лет, и он удивился, когда узнал, что Чонгук тоже дружит с ним.       — Мы только недавно стали налаживать с ним плотную связь, — объясняет Чонгук, когда Сокджин спрашивает, почему раньше не видел его у себя на вечеринках.       Сокджин говорит, что Чонгук выглядит грустным, а он отмахивается, говорит, что неважно спал. Глаза покрасневшие. Чонгук вернулся таким из ванной, когда переоделся. На телефоне ноль уведомлений. Не бывают такими глаза у людей, которые просто не доспали, вот именно такие глаза принадлежат несчастным людям.       Кто-то из гостей Сокджина начинает оживать, возникает шум, кто-то в спальне включает музыку, голоса наполняют дом, и Тэхён присоединяется к парням, когда спускается. Выглядит он получше, чем ночью. На удивление, даже бодр и полон сил.       — Э, блять, я не понял, тебя кто успел отмудохать опять?! — Тэхён подлетает к Чонгуку и обхватывает его лицо ладонями. — Я тебя на один вечер оставил одного, а ты...       — Опять?       — Да его постоянно кто-то да бьёт.       За дело. Да? Сокджин обращает на Чонгука многозначительный взгляд. Смущает.       — Он встревает в неприятности, если его оставить одного пьяным. Ну правда, как это возможно? Эх, Чонгук, бедный мой, — Тэхён прижимает его лицо к своей груди и гладит по волосам. — Кто тебя так?       — Я чуть не раскрошил себе лицо, когда выходил из хамама.       За дело. Сокджин не перестаёт пялиться на него. Отмалчивается. И слава богу. Чонгук стреляет в него взглядом.       — Нихуя не верится. Ладно, позже вытрясу из тебя эту информацию. Не дай бог это кто-то из твоих тараканов, — грозит Тэхён Сокджину.       — Сам в это хочу верить.       — Помнится мне… — Тэхён падает на стул, и Чонгук подаёт ему тарелку с супом. — Нихуя себе сервис!       — Это Чонгук приготовил, пока все спали.       — Ну ты золотой! Была бы у тебя вагина, я б на тебе женился! — Тэхён принимает ложку и начинает есть. — Прикольно! Так вот, помнится мне, что, когда я уходил на второй, тут был сущий ад. А щас все чистенько. Клининг уже наведался? Рановато что-то в этот раз.       — Нет, он только в два приходит. Это Чонгук.       — Чонгук? От скуки?       — Вы все спали, хён! Мне так неловко.       — Дела.       Юнги просыпается от шума на этаже. Он готов был бы спать и дальше, но голоса становятся всё только громче, потом эти долбоёбы врываются к нему в спальню и орут во всю глотку. Проклятые мудилы, пусть они все сдохнут в кислоте! Животные, блять. Он чешет голову, трёт лицо, чувствует небольшую щетину. Хуй с ней. Не на показ мод идёт. Он умывается, споласкивает рот, эта зелёная херня особо не помогает, нужно десять тюбиков зубной пасты. Зато хамам был пиздатым, ничего не скажешь.       В отличие от Чонгука, Юнги не постеснялся потревожить Сокджина и вернул свою одежду, но не услышал от него чистосердечное, поэтому просто решил, что кто-то из его гостей захотел поприкалываться. Уёбки. Нахера он сюда каждый раз приходит? Всё равно его все бесят. Тэхён обычно отмалчивается, когда Юнги задаётся этим вопросом, но, наверное, они оба в глубине души знают, что Юнги просто ищет способы вытравить самого себя изнутри. Когда Юнги почти уходит из спальни, то возвращается за телефоном на тумбочке и видит.       Забирает.       Откуда?       Разглядывает.       Да, это его серебряный Иисус.       На порванную нитку похуй. Новую купит.       Как Иисус вернулся к нему? Об этом знало только два человека.       Носатый мудак-извращенец и друг, который всю ночь провёл в отключке.       Эта когтистая стерва съебалась ещё в час ночи с вечеринки.       Пиздец.       Юнги бессмысленно оглаживает крестик большим пальцем.       За все эти годы Юнги ни разу не снимал его с себя.       Кулак саднит. Крепко он его ударил вчера.       Вспоминает упавшего на пол мудака-извращенца. Вспоминает его красивые заплаканные глаза.       Ладно. Образуется всё.       Он спускается на кухню и встречает за столом Тэхёна и Чонгука, они смеются и что-то обсуждают, кажись, вспоминают события этой ночи. Юнги приветствует Тэхёна, обнимает его и идёт к кувшину с водой, осушает два стакана. Чувствует на себе взгляд. Отслеживает. На его кулак пялится.       — Юнги. Откуда у тебя этот след на кулаке?       Чонгук отворачивается к стене и сжимается. Сокджин отошёл открыть ворота уезжающим на машине гостям с парковки. Чёрт, ну он же сказал Тэхёну, что разбил себе лицо, когда уходил из хамама! Почему он не верит ему?! Хочет сбежать. Настойчивая рука на колене не позволяет.       — Хуй знает. Не помню. — Юнги подходит к кастрюле, достаёт ложку и пробует. — Прикольно, Джин готовил?       — Нет. Чонгук.       — А. — Звон ложки. Оттряхивает ладони, складывает руки на груди. — Может, поедем домой, Тэхён? Я бы подрых ещё в тишине и спокойствии. Или к тебе завалимся, пивка хлебнём. Посмотрим «Сопрано».       — Юнги, не уходи от вопроса. Откуда след на кулаке?       — Я тебе, нахуй, сказал, что не помню. Я пьяный был.       — У тебя нет проблем с памятью.       — Да ну? Лучше меня знаешь?       — Хён, давай и вправду домой поедем, а? — Чонгуку неймётся.       — Варежку завалил. Юнги.       — Что, блять?       — Это ты ударил Чонгука?       — Хён, ну я же сказал!..       — А я тебе сказал прикрыть варежку!       — Но...       — Тихо! Юнги!       — Ну, блять, допустим, я. И что?       — Да за что? — Тэхён не верит и встаёт из-за стола. Ножки стула скрипят. — Что он тебе сделал? Самый безобидный парень на свете, блин!       — Ах, правда? Так ты его адвокат теперь? А не хочешь друга своего защитить, прежде чем накидываться?       — Хён, он прав, я... — Чонгук пытается встать.       — Сиди! Что между вами было?       — Я сказал неправильные слова, — глаза в пол.       Юнги ухмыляется и смотрит в потолок. Паршивец. Овечка белая. В рот его выебать мало. Крестик в кармане жжёт. Какой же он мерзкий. Двуличный. Сегодня ночью его с дерьмом смешивал, а сейчас, посмотрите-ка, строит из себя святого!       — Ты его ударил, потому что он сказал что-то плохое тебе?       — Какая нахуй разница?       — Да такая, что, блять, я не хочу, чтобы ты избивал моих друзей!       — Он тебе друг?       — Не цепляйся к словам! Ты в гостях у нашего общего друга, а ведёшь себя странно по отношению к Чонгуку!       — Тебе стыдно за меня перед Джином?       — Да!       — Ага. Понял. Тогда знаешь что? — Юнги с бесстрастным выражением лица расстёгивает молнию на штанах, поворачивается к раковине, приспускает бельё спереди, достаёт член, привстаёт на носочки и мочится на оставленную посуду.       В дверях раздаётся смех, Сокджин говорит по телефону, а потом останавливается, когда видит справляющего нужду в его раковину Юнги.       — Это че за фигня?! Ты офонарел?! — Сокджин мгновенно сбрасывает звонок, подбегает к Юнги и со всей силы пихает его в плечо, Юнги не удерживается и промазывает, заканчивает и застёгивается. — У тебя совсем крыша поехала?!       Тэхён с охуевшим лицом смотрит на происходящее, Чонгук сжимается до размера спичечного коробка и не может поверить в то, что видит собственными глазами. С такими, как Юнги, непросто.       — Тэхён сказал, что я его позорю перед тобой. Решил ему показать, как на самом деле позорят, а не таким вот пустяком, — Юнги небрежно машет в сторону Чонгука, на его синяки.       — Это ты его ударил? — Сокджин хватает его за вырез футболки, но старается не прижимать к себе. — Убери грабли свои! Даже не думай ими прикасаться ко мне!       — И ты туда же? — Юнги безэмоционально смотрит Сокджину в глаза и видит там презрение, а ему совсем поебать на это. — Если так трясётесь за него, то не выпускайте его из рук, посадите его на цепь и прикуйте к своей ноге. Он ручной, команды выполняет.       Юнги ловко вырывается из захвата и делает несколько шагов назад. На него смотрят, как на человека, который признался в поддержке геноцида. На него всегда так смотрят и никогда по-другому. Как на мусор. Но взгляд Чонгука особенно выводит, эти красивые, блять, глаза, смотрят на него с каким-то тупым, раздражающим сочувствием, и за это хочется раз десять хуйнуть ему вилкой в гортань. Ни один нерв даже не дрогнет. Не побоится высших или ещё каких-то там сил.       — Я пошёл домой.       Никто не прощается с ним, он быстро влезает в верхнюю одежду и уходит. Дверь грохочет. Секунда. Приглушённое «Пидарасы». Тэхёну стыдно.       — Извини, Джин.       — Ладно. Забудем. — Вздыхает. — Все мы знаем, какой Юнги. Клининг скоро придёт.       — Я вызову нам такси, и мы и вправду лучше поедем домой с Зайцем.       — Что за заяц?       Тэхён улыбается и кивает в сторону Чонгука.       — И вправду похож.       Сокджин обменивается с Чонгуком контактами и говорит, что будет рад видеть его у себя, но только в качестве полноценного гостя, а не обслуживающего персонала. Чонгук благодарит и смущается, на какое-то время даже забывает об этой горькой ситуации с Хосоком, они помогают ему отвлечься – от сердце отлегло. Сокджин вызывает им такси за свой счёт, и они уезжают, а по дороге в окне замечают плетущегося в одиночестве Юнги. Тэхён хмурится и ничего не говорит.