Не продаётся только пепел

“What could I have said to raise you from the dead?” 

— Fourth of July by Sufjan Stevens       

В шестнадцать лет Хван Хёнджин понял, что слёзы — это просто солёная вода. Такая же, как в море, которое он видит во снах, потому что уже давно перестал возвращаться к нему вживую.  Интересно, если собрать все капли, выплаканные людьми от потери и боли, хватит на озеро? Или всё, что можно будет создать — лишь жалкая лужа, которая высохнет так же, как высыхает память?  Хёнджин не знал. Его в целом не особо-то волновали людские горести, ведь в этом мире он приравнивался если уж не к божеству, то хотя бы к ангелу. Кровопролития, если считывать ушедшие жизни, висящие на совести его семьи золотыми медалями.  Секретарь Ким позвал его в кабинет отца в субботу утром. Хёнджин не удивился, хотя почему-то был уверен, что такие вопросы решаются в ночь со среды на четверг. Цифра четыре созвучна со словом «смерть». Отец тогда сказал: «Смотри, Хёнджин. Это не убийство, а плата». Хёнджин не знал, что плата без подписи и документов — просто кровь, что растекается по ковру, когда человек на коленях перестаёт быть человеком и становится мясом, которое дышит. Пока ещё имеет такую возможность.  Мужчина средних лет что-то бормотал. Извинения, обещания, мольбы про детей, которые останутся сиротами — Хёнджин не запомнил слов. Зато запомнил звук. Влажный, хлюпающий, как когда на охоте ботинок вязнет в болоте, и ты с отвращением пытаешься его вытащить.  Отец слушал с лицом палача, хотя не имел в руках оружия. Он знал, что всё равно взял на себя власть вершить чужие судьбы и упивался ей каждый раз, когда вопрос решался методом в разы беспощаднее разрушения чужого бизнеса.  Хватило одного кивка. Одного движения головы и бесстрастного выражения, чтобы человек рядом снял пистолет с предохранителя и направил дуло на чужую голову. Краем глаза Хёнджин заметил глушитель, длинный, толстый, как банка из-под газировки. Странно, что смерть выглядит так дёшево даже вопреки тому, что ковёр под ними стоит порядка десяти тысяч долларов.  Выстрела почти не было слышно. Только внезапный щелчок, как если бы кто-то громко хлопнул в ладоши. Хёнджин тогда подумал: «Интересно, этот человек когда-нибудь хлопал от радости?» и сам не понял, почему вопрос пришёл в голову.  Тело упало лицом в пол. Кровь растекалась медленно, но живо. Бордовое пятно на тёмном ворсе похоже на пролитие красное вино. Хёнджин смотрел на это пятно дольше, чем на лицо покойного. Оно росло, впитывалось в ткань и становилось частью узора, который уже никогда не вернётся к прежнему виду. «Хороший ковёр, — пронеслось в голове тогда. — Не отстираешь». И сразу после этого Хёнджин понял, что мысль неправильная. Нормальные люди в шестнадцать лет думают о другом. О влюблённости, об экзаменах или о том, как сбежать с уроков.  Хёнджин не знал «нормальных» с самого детства. Он был из другого мира, где в четырнадцать запах дорогого дерева и виски въедается в пиджак, в шестнадцать дарят первую машину, а вдобавок к этому портреты предков со стен смотрят с там же холодным любопытством, с каким он — на труп.  Отец подошёл, положил руку на плечо и сжал, словно не произошло ничего необычного. Может, и не произошло.  — Никогда не плачь, Хёнджин. Слёзы — признак слабости, а у нас слабость убивает быстрее пули.  Хёнджин молча кивнул. Он терпеть не мог, когда отец говорил, как персонаж дешёвых криминальных драм. Плакать, в лютом случае, не хотелось. Хотелось домой, но дом был здесь. Хотелось, чтобы кто-то сказал, что это неправильно, что так быть не должно.  Никто не сказал. Сам он этого тоже не чувствовал. Люди отца убрали тело за пять минут. Ковёр унесли, и через час на том же месте уже лежал новый, точно такой же. Ничего не напоминало о случившемся. Ничего, кроме запаха крови, который мерещился Хёнджину до вечера.  Он сидел в гостиной и смотрел в стену. Мать зашла, спросила, что случилось. Он ответил «ничего». Она не поверила — он видел по её глазам, на секунду грустно смягчившимся, — но не стала спрашивать дальше. Просто положила руку на плечо, осторожно погладила и ушла. Уже тогда она перестала углубляться в процесс того, как её сына медленно превращают в монстра.  В ту ночь Хёнджин не спал. Смотрел в потолок, считал нарисованные на нём звёзды. Глупость, но в детстве нравилось.  Пытался заплакать, просто чтобы проверить, получится ли. Не получилось. Глаза оставались сухими, словно внутри до пустоты выжгли абсолютно всё. Хёнджин не знал, расстраивает его это или радует.  С тех пор он не плакал ни разу.  Ни когда мать умерла через два года, ведь стала слабостью отца. Ни когда отец отказался мстить напрямую, сказав ему, что он слишком мягкий и не понимает. Ни когда кто-то из его людей предавал, и Хёнджину приходилось отдавать приказы, которых не стоило бы и вслух произносить.  Иногда он думал, что тот человек перед смертью смотрел прямо ему в глаза. В этом взгляде было что-то важное. Что-то, что он должен был запомнить.  Не запомнил. Или не захотел.  Слёзы — просто солёная вода. Говорят, её химический состав отличается в зависимости от того, вызвана реакция горем или радостью.  Из непролитых слёз Хёнджина можно было бы собрать стакан воды для отца в старости. Первый глоток на вкус стал бы разочарованием. Таким же, как он сам.