Не продаётся только пепел

“What the hell am I doing here? 

 I don't belong here”

— Creep by Radiohead 

Хван Хёнджин давно перестал удивляться тому, что душу можно купить. Как машину, костюм или молчание свидетеля. Разница только в цене и в том, как долго потом оттираешь кровь с рук. Он не помнит, что именно привело его сюда сегодня. Какое-то лицо, чья-то просьба, слова отца о том, что «ты должен хотя бы иногда появляться на людях». Всё сливается в одно серое пятно, когда смотришь на мир через призму бездушных денег.  Вип-ложа элитного подпольного клуба пахнет потом, пролитой кровью и чьими-то гнилыми мыслями. Или это гнилые ставки, отражающиеся на плазменном телевизоре в углу. Схожие явления.  Мерзко. От этого не спасает даже завышенный уровень места и тонированное пуленепробиваемое стекло без единого развода, все запахи давно въелись в каждый миллиметр. Они заставляют Хёнджина морщить нос в отвращении, вызывая ощущение сродни затягивающемуся в солнечном сплетении узлу. — Как думаешь, нас за этим стеклом видят? — с намёком на улыбку спрашивает кто-то из сидящих рядом и закатывает глаза, когда не получает ответа. Впрочем, быстро переключается. Хёнджин молчит. Не потому что не хочет говорить вообще, хотя это одна из причин, а потому что плевать. Его боятся даже те, кто никогда не видел лица.  Планшет с отчётом о движении грузов в Инчхоне перед ним с шестой минуты этого раунда — подчинённый сказал, что срочно. Хёнджин пробегает глазами по цифрам, замечает аномалию в том, как один контейнер ушёл без оформления. Кивает своему человеку со значением «разберитесь», отдает планшет и возвращается к рингу, словно ничего и не было, когда подчинённый удаляется из комнаты. Толпа оживает после финального удара. Чьё-то тело с разбитым в мясо лицом падает на землю. Шумно.  Первое, что Хёнджин чувствует после завершения очередного раунда — скуку. Она растекается под рёбрами жаром, как дорогой виски, которым он заполнил стакан полчаса назад, но так и не сделал ни глотка. Второе — раздражённо сжавшиеся желваки, когда тот же парень «по-дружески» хлопает его по плечу, говоря что-то о «новых лотах в следующей драке». Хёнджин пропускает мимо ушей, ведь человека этого не то что другом не считает, он и имя его запомнил едва ли, раза с седьмого. Кажется, Кёнхо. Тот, что сидит справа. Галстук у него дорогой, шёлковый, но завязан как попало. Хёнджин замечает это и почему-то раздражается. За сорок минут на ринге, в центр которого Хёнджин должен смотреть с высоты своего статуса, сменилось три раунда и две пары бойцов. Каждый из них с разными долгами, техникой и прошлым. Каждый из них с абсолютно одинаковым взглядом, что цепко сканирует верхние ряды в поисках кого-то, кто эти долги захочет выплатить, чтобы забрать под крыло «достойного». Хёнджин видел достаточно мёртвых, чтобы не верить в призраков, но чувствовать их присутствие научился. И эти на них чертовски похожи.  «Цирк продажных, — думает Хёнджин буднично, не отрывая взгляда от телефона. За всё это время на ринг он посмотрел от силы раза четыре. — Идут, как скот на бойню».  Снизу открывается одна из пяти дверей, и звонкий голос комментатора приглашает новых людей на ринг, держа интригу в именах. В каждой интонации слышится какое-то садистское предвкушение. Легко изображать такое, когда сидишь в комфортном кресле, орёшь в микрофон и смотришь, как мальчики ломают друг другу кости за деньги богатых.  Следующие три раунда для этих самых мальчиков должны превратиться в ад по классике жанра.  — …ун Со. Рекорд — десять побед, два поражения, — комментатор называет первое имя, но Хёнджин первую половину пропускает за бурей возгласов и собственными мыслями. Вторую прооаину он забывает в следующую секунду. На ринг, наверное, кто-то выходит. Хёнджин не знает, потому что не поднимает глаз, в экране с минимальной яркостью читая какой-то отчёт. До края мысли доходят слова о том, что оба игрока здесь новички, с одного клуба, который закрыли за скандал. Хёнджин с этой историей знаком, потому что сам поспособствовал закрытию через своих людей. Никаких эмоций этот факт не вызывает.  — …Ли. Рекорд — пятнадцать побед и одно поражение. — Толпа ревёт так же громко, как все прошлые разы.  Хёнджин на мгновение замирает, не дочитав слово. Мысленно просчитывает в голове статистику. У первого восемьдесят три целых и тридцать три сотых процента выигрышей. У второго — того, чью фамилию он уловил — девяносто три и восемь. Шансы на победу по соотношению вероятностей — сорок семь к пятидесяти трём.  Разница не такая большая, хотя статистика второго игрока внушительна. Настолько, что Хёнджин всё-таки поднимает глаза на ринг и почему-то задерживается там дольше привычных двух секунд.  Один из бойцов уже стоит почти по центру, развязано улыбается, машет руками и окидывает взглядом каждый ряд, целясь выше. Очередная «псина», которую выпускают на арену. Таких Хёнджин видел сотни.  Второй, только подошедший к месту, не смотрит по сторонам. Он вообще не делает ничего из привычного — не ищет никого глазами, не бьёт себя в грудь, не скалится на камеры и врага. Просто идёт к рингу и к тому, что будет через минуту. Словно это не бой, а заранее подписанный приговор, который он давно выучил наизусть.  Впервые за этот час Хёнджин садится чуть равнее. Настолько, что не замечает и сам.  Комментатор объявляет начало. Экран телефона в руке Хёнджина гаснет, но это остаётся незамеченным, глаза действительно остановились на ринге.  Первый раунд встречается вместе с очередным возгласом какого-то третьего парня рядом. Это начинает действовать на нервы, и Хёнджин всё-таки подносит к губам стакан с виски, где лёд давно растаял, снизив концентрат. Глотка так и не делает, ведь на ринге падает один из бойцов. Тот, который не Ли. Из двух фамилий и двух имён Хёнджин запомнил только одну. Почти успех.  В технике боя Хёнджин понимает мало что. Ему в общем не важны удары и блоки, но он видит, как бойцы двигаются. Первый размашисто, с яростью и какой-то почти детской самоуверенностью. На лице читается смесь азарта и абсолютного отсутствия анализа. Живая эмоция. Сырая, как кусок мяса, которым этот человек является по факту. Второй движется жёстче. Не тяжелее, а экономнее и без лишних манёвров. Как нож, что режет, не спрашивая глубину, ведь расчитывает её заранее.  Хёнджин думает, что теперь понимает, откуда такая статистика. Этот парень, — а он явно младше своего оппонента, — не отдыхает между атаками и не смотрит в толпу в поисках одобрения. Кажется, что даже дыхание у него не сбивается при ударе, точно если бы он был машиной. — Нет, вы видели, сколько ударов он нанёс и сколько пропустил? — спрашивает Кёнхо, почти взмахивая рукой, но вовремя вспоминая, что у двух людей по бокам стеклянные стаканы с жидкостью.  — Двенадцать нанёс, три пропустил. Два в корпус, один в плечо. — Хёнджин говорит впервые за всё время, что они находятся в комнате, и одним этим фактом заставляет замолчать троих остальных.  Никто не комментирует. Кёнхо переглядывается с соседом. Хёнджин не смотрит на них. Он смотрит, как Ли наносит решающий удар, одерживая победу.  Соперник падает, но выигравший не опускается, чтобы добить, как это делают почти всегда. Многие бьют до тех пор, пока руку не остановит кто-то из организаторов. Этот же просто отходит на два шага назад и смотрит, как мужчина встаёт, слегка пошатываясь. Хёнджин через крупный план на телевизоре видит животную ярость в глазах проигравшего. Кто-то справа говорит, что «этот точно в пролёте». Хёнджин едва ли обращает внимание, хотя, наверное, мог бы согласиться.  Короткий отдых между раундами. Бойцы расходятся по своим точкам, и Хёнджин уже готовится вернуться к отчёту, но снова цепляется взглядом за победившего в этом раунде, смотрит на телевизор, находит имя. Ли Минхо.  Когда Хёнджин возвращается к углу, где стоит Минхо, он замечает, как секундант подает ему бутылку воды. Удивительно. Обычно в этом клубе к бойцам отношение хуже, чем к дворнягам.  Минхо берёт бутылку, делает глоток и на мгновение замирает. Лицо не дрогнуло, но пальцы едва заметно сжимают пластиковое горлышко. Если бы не внимательность к деталям, Хёнджин, наверное, и не увидел бы.   Через две минуты должна прозвучать зазывающая сирена. Минхо ставит бутылку обратно и сплёвывает на землю, словно во рту скопилась кровь, хотя Хёнджин не помнит, чтобы его били в челюсть.  «Прикусил язык во время удара», — мысль прорисовывается в голове Хёнджина, когда Минхо идет к рингу, поправляя бинты на кулаках. На костяшках левой руки уже проступают красные пятна, а он, кажется, этого не замечает. Или Хёнджин неправильно интерпретирует его холодное лицо.  Гудит сирена. Комментатор что-то говорит, и бойцы заходят на арену. На этот раз раунд открывает второй. Он не умерил пыл после поражения, наоборот, стал лезть с сумасшедше-отчаянной уверенностью, словно знал, что его не покалечат. Хёнджин про себя отмечает это как глупость вышей степени. «Богу помолился и в себя поверил? — думает он, и это могло бы стать издёвкой, если бы не безэмоциональность домысла. — Придурок».  Минхо в этом раунде двигается иначе. Не слабее, нет, удары всё так же точны, увороты и блоки экономны. Просто в каждой атаке появляется странная рваность, словно хочет ударить в полную силу, но в последний момент себя отдёргивает. Хёнджин такое видел у опытных бойцов отца. Рациональное распределение силы на этапы, где ты сначала выматываешь врага, а потом нападаешь сам. Только сейчас это выглядит нелогично. Противник Минхо бьёт остервенело, часто, но не целится в голову. Корпус, плечи, подсечки, не выше шеи. Как в первом раунде. «Странная тактика», — думает Хёнджин о втором, не отрывая глаз от Минхо. Тот пропускает два несильных удара, от которых мог бы увернуться на полсекунды раньше, потом блокирует два более опасных. Этот раунд заканчивается резче первого. Минхо делает один чёткий удар прямо в печень и снова отходит. Два шага назад. Взгляд без лишних эмоций. Противник сгибается в попытке вдохнуть. Спазм диафрагмы.  Хёнджин смотрит на табло с очками. Минхо опережает ненамного. Кёнхо, замечая его взгляд, улыбается. Слишком просто для человека его положения. Их семьи сотрудничают около семи лет, Хёнджин с их внутренними порядками знаком.  — Ты правила знаешь? Весь прикол происходящего? — Хёнджин на вопрос не отвечает, но вдох получается короче. Кёнхо принимает это за разрешение.  — Здесь по-своему считают очки. Ты можешь победить в двух раундах, но набрать в итоге меньше. Улавливаешь?  Хёнджин из сказанного едва ли понимает что-то. Слишком мало конкретики.  — Объясни ему, — говорит Кёнхо, откидываясь на спинку дивана и смотря на соседа.  Кто из оставшихся двоих друг Кёнхо, Хёнджин не знает. Парень, сидящий слева от него, выпрямляется, возвращаясь к своему стакану с виски. Голос его кажется слишком тихим на фоне того, как активно он говорил двадцатью минутами ранее. Вызвано это темой или тем, что его собеседник — наследник Хван — Хёнджин знать не хочет. И пока один из парней что-то коротко объясняет про множители на каждый раунд, про грязные удары и скрытых наблюдателей, Хёнджин не вникает. Правила можно переписать здесь и сейчас, но бой этот не повторить. Он снова смотрит на Минхо.  Тот опять в углу, на нужной точке. Разговаривает с, наверное, менеджером. Хотя «разговаривает» — громкое слово. Женщина лет тридцати что-то коротко и без энтузиазма говорит, Минхо молча кивает. Не так, что это значит «понял, сделаю», скорее, «принял к сведению».  Третий раунд. Оба бойца уже имеют букет синяков. Хёнджин видит, что у каждого из них бинты новые. Он упустил момент, когда их меняли.  Трое по бокам снова начинают о чём-то говорить, и Хёнджин не слышит даже отдалённых слов, словно его поместили под купол из плотного стекла. Глазами он цепляется к рингу и ловит себя на том, что на этот раз следит по-настоящему, а не просто скользя взглядом.  Противник Минхо объективно вымотан, но он бьёт, и бьёт внезапно сильно. До той степени, что Минхо пропускает удар, которого мог бы избежать, если бы начал уворачиваться на полторы секунды раньше. Этого достаточно, чтобы противник сократил дистанцию.  Движения Минхо все еще техничны, но становятся резче. Так может сказываться усталость, но боец её особых признаков не подаёт. Он замахивается для нового удара, беря траекторию точно к челюсти, но в последний миг уводит её в плечо. Всё ещё больно, но безопаснее. Со стороны выглядит как ошибка ослушавшегося тела. Хёнджин сжимает челюсть. Едва заметно, чтобы почувствовать давление собственных зубов. Он видит, как Минхо наносит очередной болезненный удар по рёбрам, дополняет локтем под дых, пропускает ответный удар в живот, не успевая заблокировать.  В какой-то момент Хёнджин замечает, что дыхание Минхо впервые за три раунда сбилось. Словно его загоняли по арене, хотя третий раунд по интенсивности не превышает первые два.  Моргая пять раз подряд, что Хёнджин видит на экране, Минхо бросает беглый взгляд куда-то в сторону. Не к вип-ложам, а в зону, где сидят организаторы и менеджеры. В его глазах нет ни растерянности, ни злости, ни чего-либо ещё. Хёнджин думает, что разучился читать людей, потому что не знает, что значит этот взгляд. Точно не вопрос, нечто глубже. То, как смотрят люди, которые только что поняли, что их предали, но ещё не решили, что с этим делать. Кёнхо пытается сказать что-то о ставках. Хёнджин слышит своё имя, но взгляд отрывает от арены лишь для того, чтобы посмотреть на часы. Третий раунд идёт дольше первых двух, и он смотрит за всеми, хотя до этого не смотрел ни на один.  — Принц отвлёкся на бойца? — тянет кто-то из троих, на что тоже не получает ответа. Хёнджин и вопроса не слышит.  Он смотрит на то, как Минхо бьёт, и как удар получается смазанным. Резким, болезненным, но пришедшимся на десять сантиметров выше, чем ожидалось. В ответ он получает ребром ладони в кадык и едва успевает увернуться, когда его всё равно задевает по касательной. Вместо горла Минхо вдруг трёт переносицу тыльной стороной ладони. Моргает ещё около пяти раз — резко, почти жмурясь.  Хёнджин поднимает глаза на счёт и не успевает прочитать цифры. Толпа вдруг взрывается. Понять, восторг это или негодование, невозможно. Он снова смотрит на ринг.  Минхо в центре, и Хёнджин улавливает как раз тот момент, когда его кулак разжимается в полёте, прилетая нижней частью ладони снизу по носу соперника. Приём почти детский, но кровь резко хлещет на пол, а мужчина на миг теряет ориентацию.  Минхо не пользуется моментом. Смотрит на чужую кровь, тяжело дышит и моргает чаще обычного. Не поднимает рук. Среди организаторов короткая тишина, будто что-то пошло не по плану. Хёнджин не понимает до конца, но видит жест «хватит» со стороны одного из них.  Он уже не «просто смотрит». Бокал с виски всё ещё в руке и теперь сжимается с силой, которая заставляет костяшки белеть.  Когда Минхо пропускает последний удар, которого не должно было быть, Хёнджин морщится. Не от боли, а от неправильности этого момента.  Бой, кажется, заканчивается не победой или поражением. Ничья? Дисквалификация? Хёнджин перестал улавливать полную суть происходящего с момента, когда Минхо перестал блокировать удары. Или, может, не улавливал её с самого начала. Сейчас он смотрит, как Минхо уходит с ринга, вновь не глядя по сторонам.  На табло загораются цифры, остающиеся незамеченными. Хёнджину плевать, кто выиграл по количеству очков. Он видел, что произошло на самом деле.  Первый глоток виски наконец обжигает горло. Мерзко, потому что жидкость нагрелась от тепла руки, а тёплый виски — пытка хуже общения с инвесторами. Хёнджин ставит стакан на столешницу, и стекло звенит громче, чем хотелось бы. Поднимается с места, идёт к выходу, зная, что никто из трёх не задаст вопросов. Они просто смотрят вслед секунду, чтобы вернуться к своему разговору.  Хёнджин толкает дверь, вдыхая почти сразу, как в лицо ударяет прохладой. Кондиционеры в коридоре работают на полную, контрастируя с душной ложей. Запах пота и виски остаётся за спиной, вместо него дорогой освежитель, чьи-то духи и тишина.  Помещение-промежуток между вип-ложами похоже на ад клаустрофоба и рай террориста. Стены выкрашены в тёмно-бордовый, ковёр под ногами поблескивает синевой, вместо окон здесь пара-тройка картин.  За дверью всё это время стоял один из подчинённых. Хёнджин это знает, ведь сам приказал ему остаться. Закрывая за собой дверь и смотря на парня лет двадцати, он бросает неопределённый жест рукой с коротким «узнай, что произошло». Подчинённый, видно, сам должен догадаться, что это значит. Умный мальчик, справится. По крайней мере, так думает Хёнджин, уходя в уборную.  Подчинённый возвращается через десять минут. К этому времени Хёнджин уже стоит у одной из картин, словно пытается разглядеть смысл через приглушённую подсветку. Не оборачивается.  — Ну? — Менеджер сказал, что он должен был проиграть в третьем раунде, — голос парня звучит ровно, но меж строк слышно напряжение. Ещё не научился скрывать полностью. — Красиво проиграть. Чтобы ставки были оправданы.  Хёнджин молчит. Подчинённый продолжает чуть тише, будто оправдывается за собственный поступок: — Но он… не умеет красиво. И не согласился, наверное. Сломал сопернику нос в третьем раунде, хотя должен был просто упасть. Теперь господин Чхве говорит, он должен им за испорченное представление.  «Господин Чхве». Знакомое имя. Один из деловых партнёров отца, который на самом деле уже полтора года «незаметно» покушается на их логистику. Только вот Хёнджин заметил. И теперь, как выясняется, Чхве работает с этим цирком. Закрывая глаза, Хёнджин впервые за вечер прокручивает все детали и мысленно отмечает, что понял поздно. Глоток воды, сбитое дыхание, замедленная реакция и разжатый в полёте — судя по всему, непроизвольно, — кулак. Теперь Хёнджин думает, что краем глаза видел и расширенные зрачки на экране, но в моменте списал это на плохое боковое зрение.  — Сколько.  — Что, простите? Хёнджин оборачивается, одаривая парня взглядом, точно пытается сказать, что у них не принято переспрашивать. В итоге делает скидку на то, что работник в его ветке новый: — Сколько он должен. Спроси у менеджеров.  Подчинённый молчит пару секунд. Слишком долго для того, кто обязан выполнять всё без вопросов, даже если они во взгляде, а не в голосе.  Потом кивает и уходит. Хёнджин остается в коридоре вип-ложа и впервые не скучает, хотя чувство, что он испытывает, назвать сложно. Глаза опускаются на собственные пальцы. Не дрожат, но сжаты в кулак так, что ногти впиваются в ладони. Он не помнит, когда вообще в последний раз сжимал кулаки. Возможно, в шестнадцать.  Хёнджин вдыхает и разжимает пальцы. Смотрит на красные вмятины, оставленные ногтями на бледной коже, снова вспоминает ту бутылку с водой и, теперь уже зная, что дело было не в прикушенном языке, ловит себя на мысли, что ему почти хочется знать, что туда подмешано. Мысль тонет в тишине коридора. Хёнджин не позволяет ей задержаться, отряхивает пальцы, поправляет манжеты, возвращает лицу привычную маску равнодушия. Что-то уже пустило корни. Остаток вечера — как провал, словно перегруженный мозг решил выкинуть неинтересный эпизод. Хёнджин не помнит, как добрался до своего дома, как зашёл и закрыл ли дверь на замок.  Но помнит, что в ту ночь не спал.  Помнит, как сидел в гостиной, не включая свет. Смотрел в телефон в ожидании ответа от людей, которых отправил разбираться с менеджерами Чхве и мысленно готовился к тому, что некоторые вопросы придётся решать самостоятельно, через прямой звонок. И как ему было не всё равно на исход этого звонка.  Ответ пришёл под утро. Хёнджин тогда отложил телефон и лёг спать, впервые не с чувством скуки от выполненного дела, а с чем-то, похожим на нетерпение.  *** Следующие три дня тянутся змеёй вокруг шеи.  На первый день ему приходит ответ вместе с документами. Поздно. Значит, пытались торговаться. Хёнджин почти уважает за это. Жадность в их мире приводит либо к успеху, либо к смерти. Он не стал спорить, хотя знал, что если бы Чхве не нужны были деньги, он не продал бы бойца так быстро. У него были проблемы, и Минхо — удобный расходный материал, продажей которого можно закрыть финансовую дыру. Сумма круглая. Такая, что обычному человеку можно обеспечить жизнь без проблем на десять лет вперёд.  Хёнджин не смотрит на количество нулей, вместо этого вчитывается в условия и в досье, пришедшее вместе с договором. Задерживается на каждой графе с «нет данных», «неизвестно», «сведения отсутствуют». Постукивает ухоженными ногтями по столу, и жест этот почти нервный. Почти.  Он просит проверить, но в ответ получает лишь «человек без прошлого». В прямом смысле: ни записей, ни документов, ни банально номера телефона или счёта в банке. Менеджеры говорят, что он появился из ниоткуда год назад, оплату всегда принимал только наличными. Хёнджин не придает этому значения, ему нужен боец, а не биография. Даже человека без документов в их мире можно купить. Такие сделки не имеют юридической силы в обычном суде, но в подполье являются контрактом, отрезающим любые вопросы. На второй день Хёнджин ставит размашистую подпись на трёх листах. Отдает их своему человеку с короткими указаниями: «Подготовьте его. Спокойно, без лишнего. Хочу, чтобы завтра он был в моём кабинете». Смотрит, как тот задерживает взгляд дольше, чем должен. В этом взгляде читается удивление. Может, даже страх. Хёнджин привык, что его боятся, но вот удивляются ему редко.  Закрывающаяся дверь оставляет его с ощущением вакуума. На третий день он едет к отцу. Не потому что хочет, просто встреча обязательна. Как внешний показатель: «наследник участвует». Кабинет текущего главы пахнет старым деревом и табаком. Хёнджин сдерживает порыв поморщить нос.  Господин Хван говорит что-то о конкурентах, о территории и о том, что «нужно быть жёстче, Хёнджин, ты слишком мягкий для этого дела».  Хёнджин кивает. Он не мягкий, просто ему плевать. Особенно сейчас, когда до сознания доходит только каждое третье слово, а кивки получаются на автомате, больше для вида. Голова забита воспоминаниями о арене, а не стратегическими ходами. —…поэтому тебе нужно взять юго-западные территории под контроль в той встрече, нужна жёсткая рука. Ты меня слышишь? — Голос отца пробился сквозь вакуум как раз в тот момент, когда перед глазами Хёнджина пронёсся финальный удар.  — Да, я понял. Быть жёстче, — Хёнджин не поворачивает головы, тупя взгляд в строки какого-то договора. Слов не видит.  Отец посмотрел с подозрением, но лезть не стал. Только хмыкнул так, что это значило либо «я вижу, что ты не здесь, но разбирайся сам», либо «я спрошу об этом позже, если нужен будет рычаг давления».  Хёнджин благодарен за это. Если бы господин Хван спросил, о чём на самом деле он думает, правда прозвучала бы слишком странно.  «Я купил человека.» «Зачем?» «Не знаю.» «Сколько?» Отец, привыкший к тому, что сын тратит деньги на что угодно, кроме живых людей, наверное, удивился бы. А потом, вероятно, похлопал бы по плечу и сказал: «ну, хоть не очередную яхту». Хёнджин решает не рассказывать. Машинально смотрит на временные стрелки.  Мысль о том, что через три часа Минхо будет в его кабинете, на его территории, в его власти, перебивает всё, что отец говорил о территориях и сделках.  Хёнджин ловит себя на том, что улыбается.  И тут же перестаёт. Часы на стене молчат, хотя должны грозно отсчитывать секунды. Впрочем, с этим Хёнджин справляется и сам. Когда дверь кабинета отца закрывается за его спиной, он не оглядывается. В мыслях уже там — в своём кресле, в своей тишине, в ожидании конкретного человека. Через двадцать минут Хёнджин уже паркуется возле своего здания. Тишина такая же плотная, как у отца, но здесь она хотя бы знакомая. Здесь он может позволить себе не держать лицо.  *** Дверь закрывается без единого звука, и на мгновение Хёнджину кажется, что стены личного кабинета смотрят на него в упор. Что конкретно вызывает такое чувство — глаза с портретов его семьи или стоящие в углах души, некогда ею убитые, — вопрос побочный и совсем незначимый для того, кто в ближайшие два года убьёт примерно столько же.  Для этого ему, в общем-то, и понадобился Ли Минхо. «Человек без прошлого, будущего и тормозов». Звучит до абсурда пафосно, и Хёнджин мог бы удостоить его взглядом лишь единожды, если бы не одно «но».  Он уже видел взгляд, там, на ринге. Когда Минхо не смотрел по сторонам. Просто бил, словно это было так же знакомо и привычно, как делать вдох перед словом. В его случае — перед тем, как выкрутить чей-то сустав с треском и чужим криком. Без мыслей, без пауз, без души.  Такие бойцы ценятся не только на ринге, но и в криминальных империях, где наследники пополняют ряды подчинённых с тем же успехом, с каким дворовые дети набирают конфет с кладбищ — не заботясь о морали и уважении к жизни, даже ушедшей под землю.  Хёнджин убил двух псин одним выстрелом. Вернее сказать, одним звонком и обаятельной улыбкой. Подпортил репутацию Чхве, конкуренту отца, который подставил Минхо, используя деньги и доверенность — те способы, которые сам Хёнджин использовал сотни раз. И прибрал себе человека, который на короткий миг заставил его глаза искрить. Такого Хёнджин не чувствовал с шестнадцати лет, когда отец впервые взял его на «важное дело» и при нём же прострелил «крысе» голову.  Сейчас он чувствует это снова и не хочет, чтобы оно кончалось.  Непостижимо. Хван Хёнджин, неформальный принц криминальной империи Южной Кореи, по-настоящему ждёт встречи с новым подопечным, которого откупил у менеджеров суммой, равной парочке новых Ламборгини. Забавно, что жизнь человека может стоить столько же, сколько стоит железка с двигателем.  Настенные часы не издают ни звука, но Хёнджин почему-то слышит ритм. Возможно, собственной крови в висках. Впервые за последние десять лет перед приходом новой боевой единицы он чувствует не скуку и жалость, а.. интерес? Предвкушение? Слова громкие и какие-то неправильные, но сложно подобрать другое описание чувству, с которым Хёнджин падает в своё чёрное кресло. Что-то давит на грудь чуть ниже ямки между ключиц. Язык невольно скользит меж сомкнутых губ, ведь те внезапно пересохли.  Глаза мечутся к часам как раз в тот миг, когда дверь с силой распахивается, и в неё входят трое. Два человека по бокам — давно знакомые Хёнджину лица, хотя имён он не запомнил до сих пор. Последние дни в его голове то и дело крутится одно имя из двух слогов. К владельцу этого имени Хёнджин приковывает взгляд слишком цепко, поднимает руку, делает недвусмысленный жест «свободны» и даже не смотрит вслед удаляющихся спин. Разве что недовольно сжимает веки, когда дверь закрывается слишком грубо. Сандаловое дерево, чёрный африканский эбен, ручная работа — и эти животные просто хлопают. «Вычесть из жалованья», — мысленно отмечает Хёнджин, не отрывая глаз от Минхо.  Зрительный контакт, повисший в воздухе напряжением, точно как у голодного волка и сытой пантеры. Несложно догадаться, кто кого. Минхо, к удивлению Хёнджина, стоит смирно. Не пытается наброситься, хотя напряжение выдаёт слишком ровная линия плеч и сжатые желваки. В глазах, однако, кипит такая ненависть, что любой нормальный человек с чувством самосохранения предпочёл бы обезопасить себя.  Хёнджин, знакомый со своим давно атрофировавшимся умением чувствовать что-то кроме скуки, поднимается с места и забирает пару листов — досье — с дорогого стола из чёрного дерева. Других вещей на нём нет, только телефон и договор. Махровый ковёр скрывает звук шагов.  — Ли Минхо, десятое января тысяча девятьсот девяносто девятого. Значит тебе двадцать пять. Или это ненастоящая дата? — Хёнджин оказывается слишком близко для разговора на равных, но не отступает. Переворачивает страницу и, не дождавшись ответа, продолжает, равнодушно растягивая слоги. — Ты не существуешь. Документов нет, записей в базах нет. Твоё имя не фигурирует нигде, кроме устных договорённостей в подполье. Юридически ты — ноль. На последних словах он лишь приподнимает бровь. Минхо сглатывает, и даже в этом небольшом жесте читается ярость.  Хёнджин поднимает взгляд от бумаг и на мгновение задерживается на лице Минхо. Новых синяков не прибавилось, под глазами тени, как если бы он не спал двое суток или спал с перебоями. Зрачки в норме. «Значит, вещество было недолгим», — отмечает Хёнджин почти машинально. Костяшки сбиты, но следы старые, почти затянувшиеся за эти трое суток. — Ты теперь мой. По документам. Я не мучаю людей, условия будут получше, чем те, что ты терпел всю прошлую жизнь. Твоя главная задача — быть верным мне.  — Думаешь, можешь купить чью-то верность? Самоуверенно для красивой морды с нулевыми навыками самообороны, — Минхо звучит грубо, слегка хрипло от долгого молчания или пяти скуренных перед этим сигарет. Хёнджин морщит нос. Этот тон и запах оскверняют роскошь его кабинета.  — А ты слишком смелый для того, чей язык могут вырвать с корнем без анестезии, — парирует Хёнджин, и в его тоне появляется намёк на интерес. Или так звучит его высокомерие. — В чём твоя проблема, Минхо? Обиделся на «псину»? Или на то, что ты не хозяин своей шкуры? — На то, что такие, как ты, решают, жить мне или сдохнуть, потому что папочка научил, что всё в этом мире продаётся, — Минхо делает короткий шаг вперёд, и впервые в его голосе прорезается не просто ненависть, а нечто личное. Хёнджин не отступает, смотрит сверху вниз, хотя выше лишь на несколько сантиметров, и видит, как бьётся венка на чужой шее. — Думаешь, что купил меня. Не нанял. Купил, как собаку. Но есть одна деталь, которую ты, папенькин сынок, не учёл.  — Какую же?  Вместо ответа Минхо бьёт чётко в нос. Без особого энтузиазма, но достаточно, чтобы хлынула кровь. Хёнджин не успевает осознать случившегося, когда досье бесшумно падает на пол. Чувствует резкую боль, проходящую до висков, отшатывается в сторону и после влажного хруста собственного хряща слышит мерзкий звон в ушах. Закрывает глаза на несколько секунд, подставляя руку к лицу. Вкус металла расползается по языку, и Хёнджин ловит себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз пробовал собственную кровь. Возможно, никогда. Потому что никто раньше не смел.  — Я не вещь. — Голос Минхо спокоен так же, как взгляд, которым он осматривает свои покрасневшие костяшки, равнодушно встряхивая кистью. — Я могу сломать тебе ребро, пока твои шавки достают пушку. Ты купил не меня, Хван. Ты купил попытку меня приручить. Но я не собака. Оставь плоские метафоры для своих рабов.  Хёнджин, согнувшийся минутой ранее, поднимает взгляд. Вместо скуки или ярости там что-то до мурашек напоминающее удовольствие.  — Ну ты и сука, Минхо, — он почти усмехается, но тут же недовольно сжимает веки. Выпрямляется, отнимая от лица руку. Смотрит на кровь, облизывая верхнюю губу. Горячо. Вновь поднимает взгляд на подчинённого. — Но ты прав. Мне и не нужна послушная собака. Мне нужен тот, кто укусит, если я перейду черту. — Хёнджин смотрит в упор, выдерживая паузу в два вздоха. Для него это много — обычно судьбу человека он решает за один. — Заключим сделку? Минхо молчит. Смотрит на окровавленную руку, протянутую между ними. На бледные аристократичные пальцы, которые наверняка ни разу в жизни не держали ничего тяжелее ручки для подписей. Тишина в кабинете такая плотная, что можно порезаться. Хёнджин не убирает руку.