Не продаётся только пепел

“I fell for your magic, I tasted your skin 

And though this is tragic, at least I found the end”

— Run by Joji 

Хван Хёнджин за рулём машины — событие примерно такое же частое, как честная работа политиков в их прогнившем мире.  Сегодня он не хочет лишних глаз и ушей. Даже его люди в первую очередь — люди отца.  Личный водитель пытался сказать что-то против. «Не положено», «протокол гласит» и прочие формальные выражения, не имеющие перед влиянием Хёнджина никакого веса. Хватило одной его фразы о том, что протокол этот может быть переписан по первому звонку. Как всегда. Водитель ретировался, сдавшись без боя, но бросив напоследок косой взгляд в сторону Минхо на пассажирском.  Чёрный мерседес выезжает с подземной парковки офисного здания, когда время на дисплее встроенного планшета едва достигает семи часов вечера. Закутавшееся в мрачные тучи весеннее солнце решило сегодня послать всех к чёрту и создать видимость серости всего мира. Хёнджин его понимает, хотя в детстве считал, что серой может быть только мораль, которой они следуют. Мнение с треском рассыпалось, когда в этот цвет окрасилась вся жизнь.  В машине пахнет кожей и дорогим одеколоном, но привычный запах смешивается с тем, что давно въелся в куртку Минхо. И в его сущность тоже. Кровь и дешёвый табак создают тошнотворный коктейль. Хёнджин такого не переносит, но молчит. Не открывает окно из соображений собственной упёртости.  Нос всё ещё саднит. Не сильно, но достаточно, чтобы каждый поворот головы напоминал об ударе неприятной болью. На вороте и рукаве рубашки красуются бурые пятна уже высохшей крови, потому что Хёнджин не стал переодеваться. Может, забыл. Хотя, скорее, сделал специально.  Минхо сидит на пассажирском сидении и никак не реагирует на беглый взгляд, брошенный ему секундой ранее. Смотрит в окно, и его глаза устремлены не на огни вечернего Сеула, а на собственное отражение. Или куда-то сквозь, словно просчитывает пути отхода ещё до того, как появилась возможность сбежать. Хёнджину хочется вскрыть чужую черепную коробку, чтобы понять, что там творится и почему человеку, разбивший ему нос, сейчас так спокоен. Клинический интерес.  В салоне висит тишина, которую принято называть гробовой. Хёнджин называет её зловещей и обычно включает музыку, подкаст, в целом что угодно на фон, лишь бы не слышать дыхание сидящего рядом человека. Сейчас динамики молчат, от ощущения вакуума спасает только шуршащий под колёсами асфальт. На плечи давит напряжение.  — Не пристегнёшься? — голос звучит ровно, хотя вопрос — скорее попытка прервать молчание.  — А ты боишься за мою безопасность или за штрафы? — Минхо не отрывает взгляда от окна. Огни скользят друг за другом, на трассе помимо них мелькает от силы по пять машин в минуту. Чертовски мало для мегаполиса.   — Мне плевать на штрафы. Труп в салоне — плохая примета. И химчистка долгая.  Минхо усмехается. Коротко, без тепла, словно просто резко выпускает воздух. Не пристёгивается.  «Проверяет», — думает Хёнджин на задворках сознания, но не придаёт значения. Выкручивает в поворот направо. Он уже понял, что Минхо не будет делать ничего из того, о чём просят, если это не приказ. Но приказы — игра на личном поле Хёнджина, с явным преимуществом. Так неинтересно.  Они снова едут в тишине. Сеул за окном постепенно теряет обыденную яркость, фонари становятся реже и равнодушнее. Хёнджин сворачивает на набережную Ханган. Дорога пустует, создавая ощущение, что в сгущающихся тенях меж столбов света ползут монстры из детских сказок. Интересно, кто страшнее, они или коррупция.  — Ты живёшь не в центре, — первая фраза от Минхо, что не является ни вопросом, ни провокацией. Просто наблюдение.  — Шумно, — Хёнджин не отрывает взгляда от дороги. — И много людей, которые смотрят в спину.  — Боишься, что кто-то будет смотреть на тебя? — бесстрастно уточняет Минхо, скользя глазами по салону, но не обращая взгляда к водителю.  — Знаю, что однажды увижу свой затылок со стороны с нарисованной мишенью.  Минхо не отвечает, лишь слегка дёргает бровью, и на этом реакция заканчивается. Хёнджин чувствует, что сказал лишнее. Не потому что это секрет, просто он не разговаривает с подчинёнными о страхах, и не планирует начинать.  Минхо вдруг достаёт пачку сигарет. Дешёвых и явно крепких, это видно даже по дизайну упаковки, на которую Хёнджин смотрит ровно полсекунды, прежде чем сморщить нос — отдает болью — и отвернуться.  — Здесь не курят.  — Ты мне не папочка, чтобы тыкать во вредные привычки.  Хёнджин сжимает челюсть. «Папочка». Ненавидит эту форму слова.  — В моей машине ни один нормальный человек не курит, — повторяет Хёнджин уже холоднее, слегка сжимая пальцы на руле.  Минхо опять смотрит на него без страха и подчинения, потом отворачивается и замирает на три вздоха. Достаёт из пачки сигарету, зажимает фильтр между губ и щёлкает колесиком потрёпанной зажигалки с гравировкой дракона. Знакомый символ, но Хёнджин не успевает рассмотреть его на должном уровне. Железка оказывается в кармане чужих джинсов в момент, когда он думает, что рисунок выполнен мастерски, и такие вещи не попадают в руки простых бойцов.   Минхо делает глубокую затяжку и выпускает дым струйкой. Не в сторону водителя, но так, чтобы до него разводы в воздухе тоже дошли. Хёнджин закатывает глаза — быстро, почти неуловимо, — и цокает языком. Жест получается неконтролируемым и он уверен, что Минхо услышал. В голове проносится мысль: «Провоцирует. Смотрит, где граница? Определяет, что я сделаю: уволю, вышвырну, прикажу задушить?».  Ничего из перечисленного не делает. Вместо этого опускает стекло с пассажирской стороны, и холодный воздух врывается внутрь, давая мнимую возможность дышать. Сигаретный дым тянется к открытому окну, но часть его всё равно остаётся внутри, оседая горечью на одежде, коже и корне языка.  — Ты всегда так реагируешь, когда кто-то правила нарушает? — Минхо не издевается, спрашивает серьёзно.  — Ты первый, кто смеет их нарушать при мне.  — И что теперь? — Пока ничего. — Хёнджин тормозит на светофоре, ослабляя хватку на руле. — Я ещё не решил. — Короткая пауза держится до момента, когда на светофоре догорает красный. — Как докуришь, в окно не выбрасывай.  — Заботишься об окружающей среде? Благородно.  — Я спонсирую крупный экологический проект, — буднично отвечает Хёнджин, не зная, зачем. Тут же перебивает себя: — Не в этом дело. Тут обычно дети играют.  Минхо снова замолкает и наконец смотрит на Хёнджина дольше двух секунд. Тот тянется правой рукой к бардачку пассажирского сидения — Минхо невольно прижимается чуть плотнее к спинке, — и достаёт стеклянную пепельницу с золотой гравировкой на чёрной базе, прежде чем поставить в подстаканник между ними.  Докуривая сигарету, Минхо действительно тушит её о пепельницу и оставляет там окурок. Хёнджин не знает, как трактовать это, поэтому переключает внимание на другие мысли, более привычные его миру, не имеющие ничего общего с ним настоящим. Если такой человек настоящим вообще может быть.  Следующие десять минут они молчат. Напряжение всё ещё есть, уходит на фон, когда каждый думает о своём. Хёнджин — о предстоящем визите в свой отель через пару дней, об отце и его словах про территории, о японском, который нужно больше практиковать для деловых встреч. О чём думает Минхо невозможно понять ни по его лицу, ни, Хёнджин уверен, телепатией.  — У тебя красивая морда, — вдруг говорит он, и Хёнджин на полсантиметра приподнимает брови. — Жаль, что я испортил.  Он невольно касается переносицы — слегка опухла, но не сломана. Минхо бил не прикладывая настоящих усилий, будто проверял, сломается или нет. Насколько хрупок принц.  — Ещё одна такая попытка, и я буду как ты после третьего раунда.  — Ты злопамятный, — Минхо не звучит удивлённо, больше изучающе-равнодушно. По крайне мере, так кажется.  — Я наследник криминальной империи, — усмехается Хёнджин, и выходит почти весело. — Злопамятность идёт в пакете со всем остальным дерьмом.  Минхо снова смотрит в окно, теперь уже на воду Ханган, что переливается чернотой под редким светом. Ранняя весна, когда световой день уже начал увеличиваться, но всё ещё чертовски короток, сопровождается поднявшимся уровнем реки.  Машина сворачивает к частному дому, ворота открываются автоматически, и Хёнджин заезжает на парковку, глуша двигатель.  — Гостевой флигель там, — кивает подбородком в сторону небольшого двухэтажного домика, находящегося метрах в двухстах от основного здания. Протягивает связку ключей, на каждом из которых видна гравировка, от чего. — Вещи привезут завтра.  — У меня нет вещей, — голос Минхо звучит равно, когда связка оказывается в руках, но Хёнджин готов поклясться, что он напряжён.  — Тогда завтра привезут то, что должно быть. Скажешь горничной свой размер. И в целом по любым вопросам к ней. Приходит по графику, он на тумбочке в прихожей. Разберётесь.  Минхо задерживается на пятнадцать секунд дольше, но ничего не спрашивает. «Сканирует территорию», — Хёнджин понимает это по дрожащим ресницам — глаза бегают, пускай он этого не видит полностью.  Когда Минхо выходит из машины, он не благодарит и не прощается. Хёнджин и не ждёт.  Он сидит ещё несколько минут после того, как дверь флигеля закрывается. Смотрит на пустое пассажирское сиденье и видит небольшое пятно крови на чёрной коже. Не морщит нос, хотя отмечает, что не помнит на теле Минхо открытых ран или царапин.  Оставляет так и заводит двигатель вновь, когда время почти достигает восьми вечера. Впервые за последние четыре года ему хочется проехаться по городу без причины.  --- Через два дня.  Он входит в здание через чёрный ход, положенный специально для тех, к кому требуется особенное отношение. Сеть Hwang stage — прикрытие криминала белым бизнесом, занимающим большую часть деятельности, — известна многим. Дорогие отели — лишь часть, но одновременно и то, что вспоминают в первую очередь. Архитектуре и сервису здесь завидуют многие владельцы лакшери сеток, а провести в номере ночь желает каждый третий человек в Сеуле. Отель встречает Хёнджина запахом дорогого кофе и живых орхидей, которые сам он всегда считал просто понтами. Впрочем, всё здесь так и есть. Попытка запихнуть крик о своём статусе в каждый возможный элемент.  Он помнит, как отец впервые привёл его сюда впервые и показывал то, на что потратил свою жизнь. Сказал что-то вроде «всё, что ты видишь, когда-то станет твоим». Тогда Хёнджин почувствовал гордость. Сейчас — только тупое давление в области груди. Ответственность, может быть.  Господин Сон, управляющий с выкрашенными в чёрный волосами и учтивыми глазами-шпионами, встречает его на полпути и кланяется так низко, что Хёнджину становится тошно.  — Господин Хван, мы не ожидали Вас сегодня.  — Я не предупреждаю о своих визитах.  Хёнджин проходит мимо, не замедляясь, но господин Сон подоспевает следом, как выдрессированная собачка. Дорогой костюм, дорогая обувь, а выглядит жалко. Хван к нему не испытывает ни жалости, ни призрения. Только равнодушие. Опять.  Лобби сияет мрамором, отполированным настолько, что любой может увидеть в нём своё отражение. В углу стоит проигрыватель с тихой классической музыкой, которую он узнаёт с первых нот. Шопен. Отец любил его так сильно, что к десяти годам Хёнджин мог сыграть упрощённую версию половины произведений на фортепиано, не имея музыкального образования.  — Какие будут указания? — господин Сон наконец догоняет, когда Хёнджин останавливается у лифта.  — Кофе в мой кабинет. Как обычно.  — Как скажете.  — И прекратите бегать. Это неприлично.  Господин Сон замедляется, но всё равно идёт слишком быстро.  Кабинет Хёнджина находится на последнем этаже, откуда видно Сеул во всей серой и бесконечной красе. Люди как муравьи, машины как игрушечные, словно в каждую можно ткнуть и покатить куда захочется. Он подходит к окну, смотрит вниз через панорамные стёкла. В детстве казалось, что с этой высоты можно управлять миром. Сейчас он понимает, что с этой высоты можно только наблюдать за тем, как мир медленно сгорает.  Он задерживает взгляд лишь на секунду, прежде чем повернуться к своему столу и сесть в дорогое кожаное кресло, слишком большое для его худой фигуры. Всё здесь выбирал отец, и это одна из причин, по которой он недолюбливает этот кабинет почти так же, как произведения Шопена.  Обычно Хёнджин предпочитает ходить сюда только по необходимости. Сегодня он здесь по другой причине.  Формально потому, что нужно подписать пару бумаг по вопросам логистики и разобраться с недовольными жильцами, если такие будут. На самом деле всё проще в два раза и сложнее в десять: дома слишком тихо, а во флигеле до трёх ночи горит свет. Хёнджин уверен, что Минхо не спит, но не знает, почему, и это раздражает больше, чем если бы он ложился спать чётко по режиму. Незнание мыслей человека, которого ты купил, оказывается, очень мерзкое чувство. Для Хёнджина оно в новинку, и оттого ощущается острее.  Кофе приносят через три минуты. Двойной эспрессо без сахара, идеальный в своей технике и абсолютно ужасающий во вкусе. Хёнджин предпочитает латте, но перестал его пить, когда отец сказал, что это слишком мягко. Бред, но сработало безотказно.  Он берет чашку в руки, но не пьёт. Просто греет отчего-то вечно холодные пальцы.  — Больше ничего? — господин Сон кладёт на стол те самые документы на подпись и останавливается по центру кабинета.  — Нет. Ждите внизу, принесу через полчаса.  Управляющий кивает, но задерживается, словно не договорил.  — Господин Хван, — Сон стоит прямо, но Хёнджин понимает: мнётся. Видно по глазам и тому, как голова опущена на пару градусов ниже нужного. — Ваш отец просил передать, что Вы должны присутствовать на встрече с японскими партнёрами, представлять свою семью. Обсудить логистику и.. новые договорённости. Дата пока не выбрана. Хёнджин выдерживает взгляд ровно пять секунд, а потом снова смотрит в окно.   — Передайте отцу, что я буду. Только если мне конкретнее обрисуют ситуацию и желаемый исход.  Господин Сон кивает снова, хотя знает, что на него уже не смотрят, и выходит.  Хёнджин остаётся в тишине и понимает, что хочет вернуться в дом, даже если там тихо, до трёх часов горит свет, а человек во флигеле из окна сканирует территорию с точностью робота, высчитывая количество камер и охранников, — Хёнджин заметил, но комментировать не стал.  Он отворачивается от окна, подходит к своему столу, но краем глаза замечает фотографию, стоящую на стеллаже слева. Там его мать стоит с каким-то незнакомым мужчиной и улыбается. Искренне, наверное. Он почти не помнит, так ли выглядела её искренняя улыбка.  Пара шагов вперёд, и рука сама тянется к фото, слегка выцветшему за несколько лет солнечных лучей (Хёнджин помнит, что до этого она стояла в кабинете матери, всегда тёмном, но пахнущим грушей и жасмином), но всё ещё слишком яркое на фоне потускневшей памяти. Хёнджин достаёт бумагу из рамки, осторожно разглаживая смятые углы и на обороте, ещё не пожелтевшем, но близком к этому, видит выведенную карандашом надпись: «Сеул, 2005 год. С братом». Хёнджину тогда было два года. И до текущего момента он не знал, что у матери был брат. На груди мужчины небольшая брошь, едва различимая из-за качества. Хёнджин не может разглядеть, и фотография быстро встаёт на место, под металлические зажимы и стекло.  Руки не дрожат, хотя он фантомно ощущает нечто подобное. В кармане тихо вибрирует телефон., Хёнджин смотрит на экран и видит незнакомый номер. Определитель не сработал — значит, кто-то достаточно важный, чтобы умело работать с цифровыми технологиями.  — Хван Хёнджин? — голос в трубке сиплый, явно принадлежит человеку старше Хёнджина минимум вдвое. — Это Чхве. Хёнджин слушает хриплый вдох в трубке. Он мог бы сбросить звонок и попросить связаться через секретаря Кима, но почему-то решил ответить: — Знаю. У нас сделка, через неделю будут готовы последние документы. Вы по этому поводу?  Чхве коротко смеётся. Выходит паршиво, как если бы в процессе ему кто-то слабо сдавливал горло.  — Ты украл моего бойца, а у меня были планы. Я хочу его вернуть. Не навсегда, просто пару боёв. Сколько будет стоить? Хёнджин снова молчит. Формально он не крал Минхо, а забрал по предварительной договорённости с менеджером, когда внёс залог. Он понимает это так же чётко, как то, что не отдаст своё. Нельзя делиться игрушками с тем, кто не умеет бережно с ними обращаться.  — Нисколько, — ровно отвечает Хёнджин, подходя к своему рабочему столу. — Он по праву мой. Я не могу быть уверен, что после следующего Вашего боя он будет пригоден для работы. У меня тоже планы. — Не думал, что ты жадный. Всего два боя, — Чхве начинает нервничать, и Хёнджин слышит это по едва дрогнувшему голосу. Не отвечает, что стоит расценивать как отказ. — У меня есть связи с кланом Кан. Знаешь, кто это? Хёнджин позволяет себе изогнуть бровь только потому, что на другом конце провода не видно его лица. Молчит, ловя по крючкам информацию, которая всплывает в голове. Хёнджин знает о Канах достаточно, отец говорил о них с ледяным уважением — опасные, но далёкие. Влиятельные японцы и потенциальные конкуренты, сейчас держащиеся с Хванами на стадии холодного перемирии.  — Знаю, — после паузы говорит Хёнджин, — что они не станут связываться с таким, как Вы. Вам нечего им предложить.  Тишина в трубке.  — Пожалеешь. Он не твой, Хёнджин, — снова возвращается к начальной теме Чхве. — Ты просто мальчик, который играет в бога, потому что папа дал игрушки. Но их можно отобрать.  Хёнджин хочет холодно усмехнуться, но держит лицо. Всё равно всё будет слышно в голосе. — Возможно. Но не сегодня. — Снова пауза. — И точно не ты станешь этому причиной.  Он сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа. Кладёт телефон на стол, берёт забытую чашку и залпом допивает почти остывший кофе. Горечь растекается по горлу, но облегчения это не приносит никакого. Разве что перебивает навязчивые мысли, которых внезапно стало слишком много.  Садясь за рабочее место, Хёнджин быстро читает информацию с документов, пропуская общую массу. Всё, что находится за мелким шрифтом, в основном не имеет значения.  Подпись выходит размашистой, как всегда.  Он встаёт с места, оставляя чашку на столе и забирая листы. На первый этаж спускается не думая вообще ни о чем. Документы управляющему отдает так же, молча и без лишних взглядов.  На выходе Хёнджин чувствует, как телефон в кармане вибрирует. На экране высвечивается контакт «наблюдение 2». Мысль о том, чтобы подписывать подчинённых их делом и цифрой значимости пришла ещё лет в девятнадцать. Уже тогда незачем было запоминать имена и лица. На четвёртый гудок Хёнджин берёт трубку. Молчит, ожидая, что скажет его человек. «Господин Хван, — звучит в динамике ровный голос, — Чхве активизировался. Перекупает наших людей в южных портах. Говорят, готовит что-то к концу месяца». Хёнджин молчит ещё мгновение. Мысленно анализирует ситуацию. На данный момент — мелочная угроза, хотя Чхве оказался быстрым. Потом говорит: «Следите. Если попытается тронуть информационную безопасность или выйдет за пределы юга — дайте знать. И проверьте ряды на вшивость». Подчинённый принимает указание, и Хёнджин ещё пару секунд думает о Чхве. Потом мысли растворяются с той же лёгкостью, с какой ветер на улице срывает листья. Когда он выходит из отеля, водитель удивляется. Прошло меньше часа.  Хёнджин называет адрес.  Домой.  --- Он возвращается затемно. Водителя простым жестом руки отправляет обратно. На этот раз он не сопротивляется и не пытается говорить против. Урок усвоен.  Во флигеле горит свет. Не то чтобы Хёнджин этого не ожидал, просто его раздражает тот факт, что он не знает, чем сейчас занят Минхо. Раздражает то, что он о Минхо в общем не знает почти ничего. Обычно о людях, особенно близких к отцу и к нему соответственно, он изучает информацию. Здесь же чистый лист, забитый строками об отсутствии данных. Просто пустота, как если бы Минхо не существовало до. На улице холодно. Хёнджин кутается в дорогое чёрное пальто, захлопывая подолы руками, но ранняя весна бьёт влажностью и колючим, пускай и не очень сильным ветром. К флигелю он идёт пешком, высыпанная гравием дорожка хрустит под ногами, руша хрустальную тишину сада.  Минхо на ступеньках. Не курит, просто сидит, обхватив колени руками, со слегка влажными после душа волосами. Хёнджин впервые видит его в такой позе, и это выбивает из колеи. На ринге он был машиной, в кабинете — зверем, готовым вгрызться в глотку, в машине — холодным и провоцирующим. Сейчас он выглядит как подросток, которого выгнали из дома и которому теперь некуда идти. Может, правда устал. Может, притворяется, чтобы ослабить бдительность. Хёнджин думает о втором только когда замечает, что Минхо сидит так, чтобы видеть и вход на территорию, и вход в главное здание. Спиной к стене.  Хёнджин останавливается в паре метров.  — Не замёрз? Он говорит это, едва ли успев обработать мысль. Тон спокойный, почти деловой — следствие встречи с управляющим, — но сквозь него пробивается что-то, похожее на человеческий вопрос.  Минхо не поднимает головы, и на несколько секунд тишина восстанавливается. Хёнджин видит, как он изгибает бровь.  — Тебе не всё равно? — голос снова хриплый, но теперь это больше похоже на отсутствие сна. Хёнджин замечает углубившиеся мешки под глазами.  Это не провокация, ведь в голосе Минхо нет язвительности, только намёк на усталость. Как это интерпретировать: доверие, или ловушка, Хёнджин ещё не понял. Но от этого тона в его груди снова потяжелело. Неприятно.  Он мог бы сказать правду. Мог бы промолчать. Мог бы развернуться и уйти. Вместо этого спокойно отвечает: — Нет.  Пауза. Он вдруг понимает, что подсознательно подбирает слова так же, как костюмы для встречи.  — Ты — ценный актив и нужен мне относительно здоровым. Лечить почки долго и муторно. Пневмонию тоже.  Минхо наконец поднимает голову, смотрит снизу вверх, и в его взгляде читается почти то же, что и в голосе. Может, разочарование или насмешка. Не смирение. Привыкший бить боец просто затаился и ждёт атаки. Восстанавливает силы Холод иглами пробирается под кожу Хёнджина, и он не уверен, что это погода. Минхо молчит недолго, потом снова опускает глаза:  — Ты специально так говоришь? — он достаёт сигарету и всё ту же зажигалку. Хёнджин снова цепляется взглядом за гравировку, но не может вспомнить. Точно видел. — Или уже не замечаешь?  — Как? — Как с вещью. «Актив», «нужен здоровым». Будто я идиот и не понимаю, что ты хочешь сказать что-то другое, но ссышь либо себя, либо того, к чему это приведёт.  Хёнджин замирает. Лицо не выражает ничего, хотя он чувствует, как что-то внутри мерзко сжимается. В эту короткую паузу Минхо зажимает губами фильтр и прикуривает. Делает глубокую затяжку. Потом усмехается снова, и эту усмешку с его лица хочется стереть:  — Ладно.  Он поднимается со ступенек, тушит недокуренную сигарету о перила, хотя сделал только три затяжки, и убирает бычок в карман. Хёнджин понимает, что  всё это время Минхо был босиком. На открытых щиколотках пара старых шрамов. Странно ровных, как следы от туго затянутой проволоки.  — Покойной ночи, господин Хван, — он намеренно выделяет обращение, и звучит это контрастно. Непонятно — холодно или вновь язвительно.  Минхо разворачивается и идёт ко входу во флигель. Футболка на нём тонкая, шорты по колено, и Хёнджин удивляется, как он ещё не продрог. Кажется, что видно позвонки, выступающие сквозь ткань.  — Минхо.  Тот замирает. Не оборачивается.  — Я не буду запирать тебя здесь. Ты можешь уйти куда хочешь в любой момент, если потом вернёшься, — впервые за ночь в голосе Хёнджина звучит.. не искренность, но что-то похожее на уверенность в собственных словах.  — Звучит как проверка.  — Проверки у нас другие. Это не она.  — Тогда зачем говоришь?  Пауза затягивается. Хёнджин смотрит на чужую спину, открытую шею и руки и не знает, что ответить. Очередное новое чувство.  — Чтобы ты знал, что я не держу людей в подвалах.  — А в клетках? — Рука Минхо наконец опускает ручку, из-за двери идёт слабый холодный свет.  — Ты в клетке? Минхо медлит секунду. Потом делает шаг вперёд и бросает:  — Почти.  Впервые в жизни в разговоре с подчинённым последнее слово остаётся не за Хёнджином. Минхо исчезает за дверью, и свет в окнах почти сразу гаснет, словно дальше он решил идти наощупь или не захотел, чтобы сквозь стекло его было видно.  Хёнджин стоит на гравийной дорожке и смотрит на закрытую дверь. Достаёт телефон, пишет сообщение Минхо: «Можешь закрываться изнутри и установить горничной другой график. Если нужны гарантии, что никто не войдёт, пока ты спишь». Отправляет. Потом перечитывает дважды и задерживается на кнопке «удалить». Не нажимает. Убирает телефон. Гравий всё так же хрустит под ногами, когда он идёт к главному дому. Холодный воздух обжигает горло, мысли растворяются, не успевая сформироваться полностью.  Хёнджин заходит в дом, закрывает за собой дверь. Раздевается, идёт в душ. Обжигающая вода должна согревать, но он всё равно чувствует холод, который въелся в кости где-то между отелем и этой дорожкой, усыпанной мелкими камнями. Мысли пытаются дойти до сознания, но Хёнджин ловит только их отрывки.  Он знает, что даже его слова не дают никаких гарантий. Уверен, что Минхо знает тоже, но почему-то не сказать не мог. Может, пытается втереться в доверие даже подсознательно. Или просто пытается убедить себя, что способен на человечность. Ложь — единственное, в чём он достиг мастерства. Прошло всего несколько дней с покупки. Хёнджин уже начинает путаться.