Расщепление

Наши зрачки синхронно следят за пеплом, оседающим на останках поверженных тварей. Одна частичка кружится и падает на длинную челку Данте, теряясь в светлых прядях. Он восстанавливает дыхание. Сидит напротив меня нарочито расслабленно, откидывая голову назад и глядя на тлеющие корни Клипота. Израненный, после очередной битвы, он выглядит довольным. Зияющая дыра в плече его вовсе не волнует. Впрочем, покалывание в боку я тоже игнорирую. Слизывая алую горечь с губы, я замечаю: пепел брату не интересен. Данте смотрит на меня. Бросает вожделеющий взгляд, срывая стальные крепления моих нервов. Меня удивляет, как легко и непринужденно ему удается играть на этих струнах. Он всегда тянется первым. Проворные руки обвивают талию, притягивая меня ближе к горячему телу. Я тихо выдыхаю, укладывая подбородок ему на плечо. Каждый раз мне приходится привыкать к этим прикосновениям. Чуждо ощущать себя… желанным. И я совру, если скажу, что не жду этого каждый раз. Рука проводит по его бедру нарочито аккуратно. Мое дыхание скользит по шее, словно острие нагретого лезвия, но сейчас мечи излишни: между нами им было бы слишком тесно. — Вергилий, — протяжный стон, голова отводится в сторону. Весь испачканный кровью, царапающий свои связки рывками воздуха. Я слизываю след его сглатывания с тонкой кожи. Великолепный и податливый. Я брежу тобой, Данте, и если меня спросят, какую часть твоего тела я обожаю и ненавижу больше всего, безусловно, я отвечу:

«Горло»

Я помню, как пахло корицей и ванилью — запах заботы и безопасности. Летний зной затекал в дом через распахнутые створки, переплетался с цветочными духами. Тонкий шлейф проносился от кухни до прихожей, пока мама суетливо собирала сумку. Мы послушно стояли в коридоре, провожая мельтешащую фигуру глазами. Мне тогда было восемь. Данте на три минуты младше. Для ребенка три минуты — вечность, и я не упускал возможности проявлять в себе задатки первенца. — К полднику, — сказала мама, поправляя воротник блузки. После она наклонилась столь медленно, будто прощалась навсегда, целуя Данте в макушку. Я видел, как розовые губы замерли на его волосах чуть дольше, чем нужно. Потом она повернулась ко мне — и поцеловала быстрее. На две секунды быстрее. Мне не стоило считать эти секунды, но я все равно считал. — Не съешьте все сразу и не деритесь. Обещаю, мы быстро. Отец уже ждал у двери. Он не обернулся к Данте, но на меня взглянул мельком, сухо, и кивнул — немая команда присмотреть за братом. Я кивнул в ответ. Потому что я старший. Потому что за Данте нужен глаз да глаз. Клацнула дверь. Двигатель машины взревел, родители успели отъехать на пару десятков метров, а Данте уже рванул на улицу. Ботинки не зашнурованы, белая рубашка колыхалась по ветру подобно парусу. Спина стремительно удалялась, заливистый смех разносился по округе двора. Я запомнил, как шнурки хлестали по высокой траве, пока он мчался в лес к огромному дубу, а я догонял его. — Наконец-то одни! — крикнул он, уже цепляясь за нижнюю ветку. Данте немного шепелявил: в верхнем ряду парочка молочных зубов отсутствовала. Я недолго постоял, разглядывая очертания нашего дома вдали. Потом сел на траву у крупных корней, опираясь на дерево, и смотрел, как брат лезет выше. Он радостно пищал, ловко покачиваясь и перебрасывая свое тельце на другие ветки. Все бы ничего, но у нас были строгие правила, которым никто из нас особо не следовал. В тот день мы оба пожалели об этом. — Данте, слезай. Папа запрещал лазить так высоко, — голос звучал, мягко говоря, неубедительно. За брата я не волновался. Я размышлял, как бы поскорее дойти до реки и посидеть у берега до приезда родителей, однако оставить близнеца не мог. При упоминании отца, брат обычно вздрагивал. Тогда мимолетная свобода настолько его увлекла, что он даже не обернулся. — Если не будешь ябедничать, они не узнают! И полез дальше. Выше. Выше. Еще выше, где стал белой точкой среди зеленой листвы. Ветки становились тоньше, его пальцы крепче держались за кору, вдавливая занозы под ногти, но он продолжал упрямо карабкаться. — Верг, залезай! — крикнул он откуда-то сверху, прыгая от восторга. — Такой вид! Я тебя отсюда вижу! Я не шелохнулся. Зачем мне лезть? Я и снизу прекрасно видел каждое его движение. И каждое движение прогибающихся прутьев, с которых осыпались листья. — Не хочешь ко мне? — голос звучал обиженно. — Нет, мне и внизу хорошо. Спускайся уже, иначе я съем все печенье без тебя. Ничего я не собирался есть, но меня порядком бесило, что наглый братец не слушался. Еда — одна из манипуляций, которая отлично действовала на Данте и я знал, что он не позволит своему желудку остаться без порции удовольствия. Я встал, отряхнулся и прищурился. Близнец стоял на толстой ветке, махал руками, привлекая к себе внимание, видимо чтобы я подождал его. Широко улыбался. Но я медленно уходил. Небольшими шагами направился к журчащей воде, чтобы Данте успел добежать и шел рядом. Сейчас я думаю, если бы я сказал, что жду тебя, если бы я не стал уходить, можно было бы избежать того, что случилось? — Хорошо, брат, тогда я к тебе! До меня не сразу дошли его слова. И я поздно понял их смысл. Понял за то мгновение, когда его ноги уже оторвались от поверхности. — Стой, Данте, погоди! Но он не услышал моего крика. Хруст. Птицы разлетелись, громкое карканье давило на уши. Я был не в силах опустить взгляд, провожая хлопающие крылья в небе. Тихо звал его. Надеялся, что он упадет в стоящий рядом куст, вскинет победно руки и будет улюлюкать, рассказывая мне, как было здорово там, наверху и что напрасно я отказывался. Ресницы подрагивали. Губы не могли сложиться в адекватные слова, кроме имени, схожего с давленной молитвой. Он не отзывался. Я приблизился. Расфокусированное зрение уловило белое на красном. Волосы в крови. Все относительно нормально. Вероятно, братец разбил голову и потерял сознание. Для полукровок это пустяк: совсем скоро Данте очнется и снова будет раздражать своим присутствием. Шмыгнув носом, я небрежно смахнул слезу и обрадовался, что он не заметил моей слабости. Картина прояснилась. Улыбка меркла, облегченный вздох застрял в легких. Это не волосы. Все пряди впитались алой лужицей. Белым были кости. Острые, торчащие из разорванной кожи позвонки. Они были разными — крупными и мелкими, осколками, которые удерживали его череп ровно. Между ними я увидел странную трубку. Она лежала снаружи, на шее. Белесая, плотная, с поперечными полосками. Позже, изучая строение человеческой анатомии, я узнаю, что так выглядит трахея. Кровь пропитала траву, рубашку, мои ноги. Я стоял на коленях рядом с ним и ждал, когда он встанет. Лежать в подобной позе явно ведь неудобно даже для него. Я дотронулся до плеча и слегка потряс его, а после перевернул тело к себе. Голова болтнулась, потеряла опору витого корня, и я смог разглядеть его лицо. Я никогда так не кричал и не плакал. Я визжал. Я, старший сын Спарды, визжал как зверек, у которого отнимали единственное тепло. Впервые мне хотелось, чтобы брат лепетал без умолку. Чтобы этот прикусанный язык, лежащий в кровавом озере, оказался во рту целым и невредимым. Чтобы эти синие губы расплывались в ехидной ухмылке. И чтобы у него отсутствовала лишь та пара зубов, а не все девять раскрошенных. В потухшие глаза я не всматривался, как и в раздробленную челюсть. Он стал сломанной куклой, которую мать выбрасывает, не показывая детям. Я отшвырнул его тело в страхе, но после снова начал трясти. Трогал лицо — оно было еще румяным. Трогал шею — и отдергивал руку, потому что шея была не там, где надо. Она двигалась слишком резко. Я искренне боялся, что оторву ему голову. — Данте. Данте, проснись! Это не смешно, — голос осип. При всем желании, брат все равно не ответил бы мне. Отец с пеленок учил тому, что смерть всегда будет сопровождать нас по пятам. Она потребует беспрекословного уважения к себе. И мы обязаны гордо глядеть в бездну, понимая, что однажды, помимо туши врагов, придется сбрасывать и тела близких. Я не был готов бросать его. — Не умирай. Нет, не надо! Пожалуйста, умоляю! Я тебя ненавижу, придурок! Вставай, Данте! Данте! Данте! — Я ревел, прижимая его к своей груди. ДАНТЕ! Кашель. Сухой, хриплый. Но в то же время булькающий от скопившейся слюны и пены. Пальцы, прижатые к макушке и лопаткам, застыли. Слезы, сопли — и те перестали течь. Мне казалось, что я не заметил, как начал задыхаться. Сердце разрывалось, лихорадочно билось, смешиваясь не с рыданиями, а звенящей тишиной. Ребра вздрогнули в такт вибрации, прошедшей по мышцам. Я отлепил его лицо от себя. Кашлял не я. А Данте. Громче. Глубже. Намного собраннее и менее надрывно. Я зажмурился. Хотелось откинуть детское воображение и в миг повзрослеть, принять реальность, где мне придется объяснять родным, почему Данте все еще спит и не спускается ужинать. Почему я не могу унять дрожь, а печенье не тронуто. Почему умер он, а не я. Что-то щелкнуло. Один раз. Второй. Третий. Хребет вытягивался, звенья поочередно скреплялись под мясом. Труп налился тяжестью, словно в него вкачали всю вылившуюся кровь. Я слышал каждую косточку, чувствовал ветвление артерий и вен, хотя мои руки не касались горла. Следом дернулась голова. Вниз, к груди. Потом резко вверх, в нормальное положение. Встала так, как стояла сегодняшним утром, когда он дурачился перед зеркалом. Светлые очи — мертвые, пустые, лишенные блеска — вдруг моргнули. Сбивали пелену короткого сна, пробуждались, чтобы снова видеть. В моменте мне причудилось: все это было злостным спектаклем, в котором я оказался главным идиотом, а мой брат лежал и притворялся, наслаждаясь паникой и истерией. Но его вздох развеял эту глупую теорию. Я внимал воздуху вошедшему в грудь, наполняющему безжизненные легкие кислородом, неторопливо прошедшему по ранее вывалившимся узелкам, и вышедшему обратно ровным, спокойным потоком. Где-то в кронах чирикали синицы. Кузнечики стрекотали, зарываясь в стебли. Мир ожил, а вместе с ним и Данте. Он дышал. — Фух, больно, блин! — и перестал шепелявить. Когда он улыбнулся, догадка подтвердилась — даже молочные уже сменились отросшими коренными. Все зубы на месте. Как и язык. Я отпустил его и первым делом он начал тереть свое горло. Чертово горло. — Ты чего, Верг? Испугался? — Данте не насмехался. Ему действительно было интересно, что со мной произошло. Брат осмотрелся, подмечая кровь, но ничего не сказал по этому поводу. Я не мог ответить. Руки повисли, так же, как минутами ранее, болталась голо… — Идем, — Данте встал и протянул руку. — Надо помыться и поесть, пока родители не приехали. И давай вещи спрячем, а? А то мама увидит — убьет. Вернее, поругает, а потом убьет. — Он кивнул на дерево. — Можем тут закопать. Я отмахнулся. Встал сам и всю дорогу до дома шел на шаг позади. Смотрел на его затылок, что ласкал легкий ветер, пока тот вприпрыжку пел какую-то ересь про мороженое. Это был первый раз, когда я встретился со жнецом. Это был первый раз, когда мне довелось лицезреть всепоглощающий конец, окативший отчаянием и тревогой. И это был первый раз, когда я возненавидел тебя, Данте. Дальше моя ненависть к тебе только росла. Ты заставил меня столкнуться с тем, с чем я не должен был. Ни в юном возрасте, ни со взрослым окрепшим разумом. Через несколько лет отец с матерью последуют твоему омерзительному примеру. В отличие от тебя, брат, они не воскресли. Некогда белая рубашка была полностью красной, однако его это не заботило. Мы действительно закопали наши вещи под дубом. Матери солгали, что все-таки подрались. Орудуя лопатой, меня выворачивало наизнанку от мысли, что в тот вечер мне пришлось бы закапывать не одежду, а собственного брата. Возможно, по этой причине ты носишь красный плащ? Кожаная ткань трещит под моими пальцами. От удовольствия я крепко сжимаю его плечи, притягивая ближе. Юркий язык властно шастает в полости рта, вгоняя меня в эйфорию. Целуется брат жадно и рвано. Совершенно не стесняется срывать с меня жилетку, ощупывая отточенную битвами плоть. Ему не нравится, когда я ухожу в себя. Мне не нравится, когда он отстраняется, разглядывая что-то в области моего живота. Я стиснул челюсть, поморщился: мозолистые подушечки огладили талию, недалеко от глубокой раны. Она все еще кровоточила. Импровизированная повязка не помогала. — Верг, — ладонь сошла с торса, ложась на щеку, — ты весь дрожишь. Меня изрядно бесит его щенячий обеспокоенный вид. — Все нормально, — я отвел взгляд. Его пальцы замерли на моем лице, а потом скользнули ниже — по подбородку, по ключице, туда, где сердце колотилось уж больно быстро, чтобы быть «нормальным». — Как обычно, — прошептал он. Я перехватил его запястье — резко, с нажимом — прижал к своей груди. Кровь на его пальцах была свежей. Она не сворачивалась, не сохла. Протекала рельефными дорогами, напоминая, что мы теряем ее уже целую вечность. Время растягивалось. Привычка рассчитывать все и вся с Данте не работала. С ним минуты и часы расщеплялись в пульс. — Царапина, — промолвил я. — Да, — согласился он и больше не смотрел на нее. Тяжело признавать, что подобное сразу должно затягиваться, но не теперь. Не сейчас. Он нетерпеливо толкнул меня на спину. Плащ подо мной, промокший от крови и местной фауны, растерял благородный синий цвет. Мурашки прошлись не от озноба. Вес горячего тела на моих бедрах; грубые ладони, скользящие по плечам, прессу, задевающие твердые соски — единственное, что я чувствовал. Когда Данте рядом, холод не осязаем. — Ты слишком много думаешь, — прошептал он мне в губы. — Я всегда много думаю. — Тогда думай обо мне. Глупости. Не было и дня, когда его образ оставлял меня в покое. Именно поэтому я и думаю, как он выразился, «слишком много». «Некоторые рождаются к сладкому наслаждению. Некоторые рождаются к бесконечной ночи» — писал Блейк. Но я бы добавил, что третьи рождены совмещать. Данте — смесь, грех, рвущийся наружу и совращающий мой разум. Брат жаждущий брата. Мы разделяем эту ношу. Он кусал меня, причмокивал, оставляя багровые засосы. Я глухо застонал. Зарылся пальцами в мягкие пряди, сжал и потянул, отстраняя от ключиц. Невольно вдарило понимание — я не откручу ему голову, даже если постараюсь. — Не тяни, — сказал я. Данте усмехнулся и опустился ниже.