Ничья

Гроза обрушилась на утес мгновенно. Тяжелые дождевые капли с шумом забарабанили по уцелевшей обшивке купола, а порывы шквального ветра ворвались в разбитые окна, мгновенно выдувая из обсерватории остатки ночного уюта. По заброшенному залу побежали холодные сквозняки. Ланселот поднялся на ноги, протягивая руку Госсену. Паксли принял её, рывком вставая с ковра. Несмотря на прохладу, оба тяжело дышали, а между ними всё ещё стояло то звенящее, горячее напряжение, которое не смогла сбить даже непогода. — Я знаю здесь одно место, — Ланселот поднял с пола свою рапиру и убрал её в ножны. Его голос звучал тише обычного. — Чуть ниже по склону, под скалой. Старый охотничий домик Барокко. О нем никто не помнит, кроме меня. Госсен лишь молча кивнул, подбирая свои кинжалы. Они бежали сквозь стену ливня, утопая в темноте ночного леса. Холодные капли мгновенно промочили одежду, но адреналин и близость друг друга согревали лучше любого костра. Спустя пару минут впереди показался силуэт небольшого каменного приюта, наполовину заросшего диким плющом. Ланселот толкнул тяжелую дубовую дверь, и они буквально влетели внутрь, отсекая бушующую стихию массивным затвором. Внутри воцарилась полутьма, нарушаемая лишь редкими вспышками молний в узком окне. Пахло сухим деревом, старой кожей и пылью. Грохот грома снаружи казался далеким, подчеркивая глухую, интимную тишину этого убежища. Госсен прислонился спиной к двери, шумно выдыхая. Его темный плащ насквозь промок, а с мокрых прядей волос на лицо стекали капли воды. Но его глаза, привыкшие к темноте, горели лихорадочным, опасным блеском. Он смотрел на Ланселота, который стоял в паре шагов и небрежным жестом откидывал назад намокшие золотые локоны. Кожаный колет мечника облепил тело, подчеркивая каждый контур его атлетичной фигуры. — Ты промок, — тихо заметил Ланселот, делая шаг вперед. В его взгляде больше не было той привычной, ленивой аристократической маски. Только чистая, концентрированная страсть. — Как и ты, — Госсен дернул плечом и одним резким движением расстегнул пряжку, сбрасывая тяжелый мокрый плащ на пол. Он остался в своем фирменном светлом жилете с золотой вышивкой, который от воды потемнел и теперь плотно облегал грудь, контрастируя с темной нижней одеждой. — И что ты собираешься с этим делать, Барокко? Вместо ответа Ланселот сократил расстояние между ними в один плавный, стремительный шаг. Его ладони легли на плечи Госсена, с силой прижимая парня обратно к дубовой двери. Паксли резко выдохнул, но не отступил — он перехватил Ланселота за талию, притягивая к себе так плотно, что между ними не осталось и миллиметра воздуха. Их губы встретились в ту же секунду. Это не было мягким или робким поцелуем. Это был взрыв. Горячий, требовательный, полный накопившейся за эту неделю жажды. Госсен целовал Ланселота с той же дерзкой агрессией, с какой обычно атаковал на поле боя, кусая его губы и требуя полного подчинения. Ланселот ответил со всей страстью, на которую был способен, сминая чужие губы в ответ, запуская пальцы в мокрые волосы Госсена и прижимая его к себе еще отчаяннее. Мир вокруг них сузился до этого темного домика, до бешеного стука двух сердец и вкуса дождя на губах. Госсен глухо застонал в поцелуй, когда ладони Ланселота скользнули под полы его жилета, обжигая горячей кожей холодное тело сквозь тонкую ткань рубашки. Пальцы Паксли судорожно сжали ткань на спине мечника, оставляя влажные следы. Они отрывались друг от друга буквально на долю секунды, чтобы сделать судорожный глоток воздуха, и тут же снова сталкивались губами, словно не могли насытиться. Очередная вспышка молнии озарила комнату, выхватив из темноты их сплетенные силуэты, тяжелое дыхание и упавшие к ногам наручи с кинжалами. Оружие больше не имело значения. Эта дуэль была проиграна обоими, и эта ничья была лучшим, что с ними случалось. Ланселот медленно спустился поцелуями к челюсти Госсена, а затем к шее, заставляя Паксли судорожно выгнуть спину и крепче зажмуриться, ловя каждое рваное, горячее прикосновение. — Я ведь говорил... — прошептал Ланселот, тяжело дыша прямо в бьющуюся жилку на шее юноши. — Победа выглядит совсем иначе. Госсен открыл глаза, глядя на него сквозь пелену дурманящей страсти, и на его губах, вопреки всему, снова появилась слабая, но безумно счастливая ухмылка. — Заткнись, Барокко, — выдохнул он, перехватывая инициативу и снова увлекая Ланселота в глубокий, обжигающий поцелуй.