Опаленные сердца // Scorched Hearts

      5. ЭЛЛЬ       Мальчишка наотрез отказывался спускаться.       Часть Элль вызвали на спасение ребенка, застрявшего на высоком дереве. Поначалу она приняла это за шутку. За всю ее карьеру ничего подобного не случалось. Крыши? Да, сколько угодно. Но дерево? Это звучало как очередная байка о пожарных, спасающих котят.       Однако, прибыв на место, Элль осознала масштаб проблемы. Дерево было исполинским, а нижняя его половина была лишена веток, за которые можно было бы ухватиться.       — Как он вообще туда залез? — спросила она, не то пораженная, не то вконец озадаченная.       Его перепуганная мать бросилась сбивчиво объяснять, пока капитан Хантер командовала установкой приставной лестницы. Из-за того, что соседние дома стояли вплотную друг к другу, возникли сложности с размещением машины.       — Он с сестрой нашел в гараже старую деревянную лестницу, но когда он залез наверх и отпустил ее, она упала и переломилась пополам. — Женщина указала на обломки в углу сада.       — И чем же были заняты родители, пока дети едва не поубивались? — Читать нотации нерадивым родителям было излюбленным досугом Элль. — Почему гараж вообще был открыт?       Мать обиженно нахмурилась:       — Уж не знаю, есть ли у вас свои дети, мадам, — она смерила Элль взглядом, — но следить круглые сутки за двумя сорванцами младше пяти лет не так-то просто.       — Но закрыть гараж вы могли? — Элль указала на распахнутые ворота. — Или хотите, чтобы в следующий раз мы приехали тушить ваш полыхающий дом, потому что кто-то из детей решил поиграть с газовыми баллонами?       Она покачала головой и отошла к команде, которая пыталась убедить мальчугана не дергаться и дать им сделать свою работу. Лицо ребенка исказилось от ужаса, он только и мог, что мертвой хваткой цепляться за ствол. О’Мэлли наконец подобралась достаточно близко, чтобы подхватить его, но теперь задача заключалась в том, чтобы он не вырвался. Элль ума не могла приложить, почему Хантер выбрала О’Мэлли — та совершенно не умела ладить с детьми. Стоило Элль об этом подумать, как малец заголосил так громко, что даже капитан, очевидно, засомневалась в правильности своего выбора.       — Твою мать, — вздохнула Хантер, гневно зыркнув на родителей.       Наконец О’Мэлли удалось крепко обхватить ребенка. Все с облегчением зааплодировали. Мальчик, лишившись иного выбора, прижался к ее груди, и они оба благополучно спустились на землю.       Команда слаженно убрала лестницу и закрепила ее на машине.       — Это была худшая миссия в моей жизни, — пробормотала О’Мэлли, проходя мимо Элль.       — Отличная работа! — крикнула Элль, запрыгивая на водительское сиденье. — По коням!       Элль всегда любила водить грузовик. Требовалось немалое мастерство, чтобы на скорости управлять такой махиной, лавируя в потоке, и Элль гордилась тем, что справлялась блестяще.       Вчетвером — капитан Хантер, шеф Рамирес, О’Мэлли и Элль — они быстро покатили обратно, пребывая в на редкость разговорчивом настроении. День выдался ленивым, ясное небо настраивало на позитивный лад. Элль весело смеялась, хотя на задворках сознания копошилось что-то мрачное.       — Тебе нельзя заводить детей, О’Мэлли, — покачала головой шеф Рамирес. — Они хуже тысячи пожаров.       У самой Рамирес было двое, уже совсем взрослых. Иногда дочь приносила на станцию выпечку. Она работала кондитером в местной пекарне и, само собой, была любимицей всей части.       — Ага, шеф, посмотрим, как вы в следующий раз будете ловить на дереве орущего, брыкающегося и сопливого сорванца.       — О, радость моя, я делала это много-много раз, — рассмеялась шеф, эффектно заткнув О’Мэлли. Элль снова прыснула.       — А ты — на дорогу смотри! — рявкнула Рамирес, и Элль тут же оборвала смех.       Элль насыпала две ложки сахара в дымящуюся чашку кофе и села напротив шефа Рамирес. Между ними сложились особенно теплые отношения — они были единственными латиноамериканками в части. С первого же дня Рамирес взяла Элль под крыло, став для нее своего рода наставницей. Зная, что мать Элль почти не участвовала в ее жизни, она никогда не упускала случая поддержать молодую пожарную.       — Эй, что с тобой? — Рамирес отложила газету, которую до этого делала вид, что читает.       — А что? Ничего, — Элль пожала плечами, прихлебывая кофе.       — Только не строй из себя кремень, Родригес.       Губы Элль растянулись в едва заметной улыбке, скрытой за чашкой. Когда Рамирес называла ее по фамилии, в этом чувствовалась вся их близость. Элль улавливала тот особый тон, который используют близкие люди, облачаясь в официальные слова: за строгим мундиром речи всегда скрывалась живая привязанность.       — Клянусь, всё в порядке, — протестовала Элль, хотя в глубине души понимала: Рамирес видит ее насквозь.       Шеф лишь выжидающе подняла бровь.       — Ладно, — выдохнула Элль воздух, который сама не заметила, как затаила в легких. — Со мной, правда, что-то не так.       — Продолжай, — кивнула Рамирес.       — В город вернулся человек из моего прошлого, — начала она, не зная, как облечь в слова тяжесть, осевшую на груди, но решив попытаться. — Кто-то, кто был мне очень дорог. Она врач. Я постоянно натыкаюсь на нее на вызовах.       Рамирес терпеливо кивнула:       — И в чем же проблема?       — Мы расстались не на самой... доброй ноте. Точнее, на ужасной. Мы разошлись как раз перед ее отъездом. А теперь она вернулась. — Элль взглянула на Рамирес.       — И ты не хочешь быть рядом с ней?       — Нет! В том-то и дело, что хочу. Понимаете, я осознала, что она — единственная, кто мне нужен.       Рамирес разразилась безудержным смехом, размахивая руками в попытке одновременно извиниться.       — Прости! Прости, Элль, но мне в это верится с большим трудом!       Лицо Элль помрачнело:       — Это еще почему?       — Почему? Да ты меняешь женщин как пластиковые соломинки в баре Малибу, иногда по три за раз, — Рамирес успокоилась. — Ты серьезно? Что в ней такого особенного?       — Видите ли, она была со мной еще до всего этого, — тон Элль оставался серьезным. — Она единственная, в кого я по-настоящему влюбилась. Искренне. Мы выросли вместе. Были парой годы. Первая любовь и всё такое.       Рамирес недоверчиво посмотрела на Элль:       — Девочка, тебе надо было на ней жениться. Я тебя такой никогда не видела.       Элль вздохнула:       — Если бы вы только знали. Она — всё, чего я хочу.       — Так в чем беда? Почему расстались?       — Я... — Элль приготовилась к неизбежной реакции. — Я ей изменила. Рамирес замолчала, медленно кивая.       — Понятно. Что ж, это была ошибка, тут не поспоришь.       — У меня такое чувство, что из-за моей... репутации я только усложнила ей жизнь в дальнейшем.       — Вполне возможно.       — И я не знаю, что делать. Она не хочет меня знать. — Элль беспомощно посмотрела на начальницу.       — Слушай, я бы тебя тоже назад не приняла, без обид.       — Обидно вообще-то.       — Позволь спросить: ты вообще оплакала эти отношения? — Рамирес задала вопрос с совершенно серьезным выражением лица.       — В каком смысле? — Элль опешила.       — Ты позволила себе по-настоящему прочувствовать это опустошение? Насколько я вижу, ты никогда не давала себе ощутить потерю. А если ты не прочувствовала потерю, у тебя не было шанса искренне раскаяться в содеянном. Всё то время, что я тебя знаю, ты просто перескакиваешь с одной женщины на другую. Ах да, и выпивка. Насчет выпивки тебе тоже стоит задуматься. Вспомни: что ты сделала первым делом после того, как вы расстались?       Элль на мгновение задумалась.       — Переспала с кем-то.       Рамирес кивнула. — А потом?       — Переспала еще с кем-то, потому что в первый раз не полегчало.       — И, полагаю, ты так и не остановилась?       — Всё не так просто, ладно? Я уважаю всех женщин, с которыми спала, и хотела чего-то большего, но...       — Разумеется, — кивнула Рамирес. — Но ты так и не признала ту боль, которую причинила самому дорогому человеку. Вместо здорового процесса горевания и исцеления ты просто превратилась в Казанову, разбивающую сердца на конвейере.       Элль хмыкнула:       — Вы, правда, так на меня смотрите?       — Ты так себя ведешь, как ни крути. Ты должна позволить себе почувствовать сожаление, зарытое где-то там, в твоем ледяном сердце.       Элль открыла рот, чтобы возразить, но Рамирес ее пресекла:       — Шучу я, шучу. Только не вздумай защищаться. Подумай об этом — минуту, а лучше дольше. Ты чертовски обаятельна, Элль, но с бывшей это не прокатит. Она уже тебя знает — подозреваю, даже лучше, чем ты сама, малец. Ей нужно, чтобы ты начала работать над собой, а не пыталась соблазнить ее своим фирменным «шармом Родригес», как всех остальных.       Выдав этот водопад мудрости, Рамирес поднялась и пошла проверять новобранцев.       Элль еще долго сидела над чашкой кофе. Рамирес была одной из немногих, кто мог так осадить ее, назвать «мальцом». Совет шефа казался Элль трудным и неблагодарным. В глубине души она понимала, что та права: ей хотелось бы просто очаровать Майю и вернуть всё на круги своя. Она достаточно хорошо знала Майю, чтобы понимать: чувства еще живы. То вздрагивание губ, тот особый привкус эмоций, который она уловила во время их спора, сказали ей всё, что нужно. Майя может ненавидеть ее, но чтобы ненавидеть, нужно всё еще любить. Элль это понимала. Нужно было лишь как-то заставить Майю снова переметнуться на сторону любви.       По дороге домой Элль никак не могла взять в толк саму идею — «чувствовать положенные эмоции» спустя семь лет. И уж точно она не понимала, как скорбь поможет ей стать лучшей пассией. Всё упиралось в ту одну пьяную ошибку. Элль стерла бы эти семь лет, если бы могла, но время вспять не повернуть. И вот она ведет машину к огромному пустому дому, где ее никто не ждет, где нет ни следа того, кто мог бы ее любить.       Хотя, по крайней мере, дом у нее отличный. И в нем есть виски.       От этих мыслей она почувствовала себя слабой. Беззащитной. Жалеющей себя. А жалость к себе была злейшим врагом Элль. Другие могли спокойно проявлять слабость, но планка Элль для самой себя всегда была задрана так высоко, что она порой теряла ее из виду, бесконечно стремясь к чему-то недосягаемому. Даже кошки или собаки нет, чтобы встретили у порога. Элль любила животных, но ее смены были такими долгими, что заводить питомца было бы просто нечестно по отношению к нему. Так что дома ее ждала только соседка-расистка и ее вопящие дети. Дети не виноваты, что они вопят. Элль и сама бы вопила, живи она с этой женщиной. У Элль всегда было слабое место — дети. Что-то в их диком любопытстве и гибкости ума успокаивало ее, не говоря уже об их беззащитной нежности.       Ребенок не может быть по-настоящему жестоким, и в их присутствии Элль чувствовала себя в безопасности. Когда-то она думала, что у них с Майей будут дети. Но надежда стать родителем умерла, когда Майя ушла. Пашущая на износ, гулящая и пьющая Элль никак не тянула на роль хорошего родителя, и она это знала. Поэтому, когда ее спрашивали, она всегда отвечала, что не хочет детей.       Войдя в дом, она распахнула все окна настежь. Ей нужен был воздух — глубоко вдохнуть и выдохнуть, сбросить липкое чувство клаустрофобии, оставшееся после разговора с Рамирес. Она отчетливо помнила, как Майя делала так же, чтобы впустить свежесть в их квартиру, порой забывая закрыть окна на ночь, отчего они оба просыпались от холода. Со временем Элль приучилась вставать среди ночи и обходить квартиру, проверяя окна. Какое-то время после расрыва она продолжала делать это по привычке, пугая случайных пассий, но с годами привычка сошла на нет.       Воспоминание отозвалось глубокой печалью — эмоцией, в которой она обычно не задерживалась. Но на этот раз, стараясь следовать совету Рамирес, она взяла со стола ручку.       «Я чувствую глубокую печаль», — написала она на листке бумаги, про себя поклявшись завести дневник и держать его в строжайшем секрете. Живя одной, это было несложно.       «Я люблю Майю».       Весь остаток вечера она просидела, исписывая страницу за страницей. Простые констатации о ее дне, о чувствах, о вещах, в которых она не признавалась никому целую вечность, а может, и никогда. Хаотичное нагромождение чувств, но в хорошем смысле. Эмоции, о существовании которых в своей голове она и не подозревала после рабочего дня, ложились на бумагу — порой неуклюжими словами или бессвязными фразами, но это занятие принесло ей неожиданный покой.       В самом низу страницы она вывела последнюю фразу:       «Отец сказал бы, что я слабачка».