Встань на колени, папочка

Вечер опустился на город влажной, липкой душностью. Калеб задержался в школе дольше обычного — проверял сочинения десятиклассников, правил ошибки, вписывал на полях ободряющие комментарии. Он вышел через боковую дверь, как всегда. Короткий путь через переулок экономил минут десять, а десять минут значили много, когда дома ждал ребенок: ужин, уроки, сказка на ночь. Старшие уже сами по себе, но Стеф еще был юн, емк нужен был отец, а не уставшее нечто. Переулок встретил его тишиной и запахом мокрого асфальта. Фонарь на столбе мигал нервно, выхватывая из темноты лужи и мусорные баки. Калеб поправил сумку на плече, сутулясь сильнее обычного. Кардиган протёрся на локтях, воротник рубашки выцвел от множества стирок. Он думал о том, что завтра нужно купить молоко и хлеб, и обновить гардероб. Шаги за спиной он услышал слишком поздно. — Пап. Голос низкий, с хрипотцой, знакомый до дрожи. Калеб замер, не оборачиваясь. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось где-то в горле, глухо и часто. Он знал этот голос. Он слышал его во сне, в кошмарах, в моменты, когда ловил себя на мысли, что вырастил чудовище. — Маркус, — выдохнул он, оборачиваясь. Сын стоял в двух шагах. Дорогой костюм сидел идеально, тёмная ткань ловила скудный свет фонаря. Волосы зачёсаны назад, на лице — лёгкая, почти ласковая улыбка. Но глаза оставались холодными, колючими, как битое стекло. Красивое лицо, грубоватое, с резкими скулами и тяжёлой челюстью. Калеб всегда видел в нём себя, только вывернутого наизнанку — всё то, что сам прятал глубоко внутри. — Ну что ты стоишь? — Маркус шагнул ближе. — Садись в машину. Поговорить надо. — Я... — Калеб посмотрел мимо него, туда, где в конце переулка темнел длинный чёрный автомобиль. — Маркус, дома Стеф, он ждет... — Я сказал, садись в машину. — Голос сына стал тише, жёстче. — Не заставляй меня повторять, пап. Ты же знаешь, я не люблю повторять. Калеб знал. Он знал слишком много вещей, которые предпочёл бы не знать. Он видел новости, слышал разговоры, ловил взгляды соседей. Его сын построил империю на крови и страхе. И всё же, глядя в эти тёмные глаза, отец видел мальчика, которого когда-то качал на руках, который называл его «папочка» и тянул маленькие ручонки к звёздам. — Хорошо, — тихо сказал Калеб. — Хорошо, Маркус. Он послушно пошёл к машине, чувствуя, как взгляд сына буравит спину. Водитель открыл заднюю дверь, и Калеб скользнул на прохладную кожу сиденья. Маркус сел рядом, и дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Машина тронулась, мягко разрезая вечерний город. Тишина висела тяжёлая, как мокрое одеяло. Калеб смотрел в окно, на проплывающие огни, и считал про себя, чтобы успокоиться. Раз, два, три... — Покажи грудь. Голос Маркуса прозвучал буднично, почти лениво. Калеб дёрнулся, поворачивая голову. Сын сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и смотрел на отца с лёгким любопытством, словно наблюдал за забавным экспериментом. — Что? — Калеб моргнул, не веря услышанному. — Маркус, что ты... — Я сказал, покажи грудь, — повторил сын ровно. — Задери рубашку и покажи. Или мне снять её с тебя и выкинуть в окно? Ты же не хочешь ехать по городу голым, пап? Прямо как в тот раз, когда забыл форму на физру? Помнишь, учительница заставила тебя заниматься в трусах, а весь класс смеялся? Калеб побледнел. Он помнил. Он помнил этот позор до сих пор, спустя тридцать с лишним лет. Как стоял у шведской стенки, в одних семейных трусах, чувствуя на себе взгляды одноклассников. Как щипало глаза от слёз, которые он сдерживал изо всех сил. Он никогда не рассказывал эту историю детям. Никому не рассказывал. Откуда Маркус знал? — Ты думал, я не узнаю? — Маркус наклонился ближе, и его голос стал мягче, почти нежным. — Я всё про тебя знаю, папа. Каждую мелочь. Каждый твой позорный секрет. И поверь, я не хочу причинять тебе боль. Правда не хочу. Но если ты не слушаешься, ты меня вынуждаешь. Так что давай, не упрямься. Ты же знаешь, я это сделаю. Калеб знал. Он опустил взгляд, чувствуя, как горят щёки, как дрожат пальцы. Медленно, словно во сне, он взялся за нижний край рубашки. Ткань задралась, открывая бледный живот, впалую грудь с выступающими рёбрами. Он был слишком худым, слишком старым, слишком жалким. Он чувствовал себя голым, хотя грудь была открыта всего на несколько дюймов. — Хорошо, — одобрительно кивнул Маркус. — А теперь достань член. Чтобы я его видел. — Маркус! — Калеб дёрнулся, отпуская рубашку, но сын перехватил его запястье — быстро, жёстко, до боли. — Это наказание за непослушание, — проговорил Маркус, впиваясь пальцами в тонкую кость. — Ты сам виноват. Я давал тебе шанс. Много шансов. Я предлагал тебе деньги, предлагал помощь, предлагал переехать ко мне. А ты каждый раз отказывался. Смотрел на меня как на прокажённого. Учил меня добру, да? — Он усмехнулся. — Ну вот теперь я тебя научу кое-чему другому. Быстро, покажи член и снова задери рубашку. Калеб зажмурился, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Он должен сопротивляться. Должен сказать «нет». Он взрослый мужчина, отец троих детей, учитель, которого уважают в школе. Но пальцы уже расстёгивали ширинку, дрожа и путаясь. Он вытащил член — вялый, сморщенный от страха и унижения — и снова задрал рубашку, открывая себя взгляду сына. — Так и сиди, — приказал Маркус, отпуская его руку и откидываясь на спинку сиденья. — Всю дорогу. Будешь ехать как шлюха на смотринах. Или хочешь наказания построже? У меня есть плётка в багажнике. Купил специально. Сегодня собирался тебя пороть, но если будешь хорошо себя вести, может, отложим на завтра. Калеб закусил губу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. Он сидел, задрав рубашку, с членом на виду, и каждая секунда длилась вечность. Машина петляла по улицам, прохожие мелькали за тонированными стёклами — никто не видел, но Калебу казалось, что весь мир смотрит на него, на его позор. — А у меня дела идут отлично, между прочим, — заговорил Маркус, доставая телефон. — Закрыл сделку с портом. Теперь весь контрабандный товар идёт через моих людей. Новый ресторан открываем на той неделе, легальный, кстати, можешь радоваться. Игорный дом в пригороде — лучшее место в области. Ты бы гордился мной, пап, если бы не был таким упёртым. Калеб молчал, глядя в одну точку на стекле. Он не гордился. Он ненавидел каждую заработанную грязью копейку. Он знал, откуда эти деньги — из жизни сломанных людей, из горечи матерей, потерявших сыновей, из слёз девушек, которых продавали, из крови, пота и безнадёжности. Но говорить было бесполезно. — Молчишь? — Маркус усмехнулся в экран. — Ну и ладно. Мне и так хорошо. Слушай, а помнишь, как ты учил меня читать? Я сидел у тебя на коленях, а ты водил пальцем по буквам. Ты тогда так вкусно пах, папа. Мылом и корицей. Я зарывался носом тебе в шею и вдыхал. Ты был всем моим миром. Голос сына дрогнул, и Калеб невольно повернул голову. Маркус смотрел в одну точку, и в его взгляде мелькнуло что-то настоящее — боль, тоска, голод. Калеб видел того самого мальчика, который просыпался от кошмаров и прибегал к нему в кровать, который верил, что отец может защитить от всего. — Ты был моим героем, — тихо сказал Маркус. — А потом ты превратился в этого... — он махнул рукой в сторону отца, — в этого жалкого, сломленного человека, который ничего не может. Который воспитал меня, а теперь делает вид, что я не его сын. Нет, пап. Так не пойдёт. Ты сделал меня таким. Ты вложил в меня доброту, а из меня выросло зло. Это твоя вина. И теперь ты будешь исправлять то, что натворил. Калеб заплакал в голос. Громко, всхлипывая, как ребёнок. — Это не я, — прошептал он. — Я не хотел... Я старался... Я всю жизнь старался быть хорошим отцом... — Значит, старался плохо, — отрезал Маркус, и голос его снова стал жёстким. — Но ничего. Я тебя перевоспитаю. Сделаю из тебя идеального папочку. Такого, который слушается, ценит и любит. Ты научишься любить меня, пап. По-настоящему. Всем телом. Машина остановилась. Калеб услышал, как открылись автоматические ворота, и через минуту они уже въезжали в подземный паркинг. Он поспешно убрал член и отпустил рубашку, чувствуя, как пальцы немеют от напряжения. — Красиво, правда? — Маркус первым вышел из машины и протянул отцу руку. — Мой дом. И твой новый дом. Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Калеб взял протянутую руку, чувствуя, как сильные пальцы сжимают его ладонь, не давая вырваться, не оставляя выбора. Лифт поднял их на последний этаж, и двери открылись в просторный, залитый светом пентхаус. Калеб ахнул. Панорамные окна открывали вид на весь город — огни мерцали, как рассыпанные бриллианты. Дорогая мебель, хрустальная люстра, мраморные полы. В воздухе пахло дорогим парфюмом и цветами. В углу стоял рояль — Маркус никогда не умел играть. — Нравится? — Маркус встал за спиной отца, положив руки ему на плечи. — Всё это твоё. Моё — твоё. Только скажи "да", и я осыплю тебя золотом. Никакой школы. Никаких кредитов. Никакой бросившей тебя шлюхи-жены. Только ты и я. Как раньше. — Маркус, — прошептал Калеб, глядя на огни, — отпусти меня. Пожалуйста. Я никому не расскажу, клянусь. Я просто хочу домой... — Ты дома, — твёрдо сказал Маркус, разворачивая отца к себе. — Ты теперь всегда будешь дома. А теперь — слушай внимательно. У нас сегодня праздник. Я долго шёл к этому дню. Много работал. Много рисковал. И теперь я хочу отпраздновать это с самым важным человеком в моей жизни. Ты переоденешься в то, что я приготовил. Сделаешь макияж. И мы поужинаем, как цивилизованные люди. А потом — я покажу тебе, что значит быть моим. Навсегда. Будь послушным. Ты же не хочешь, чтобы кто-то пострадал? Калеб хотел закричать. Хотел броситься к лифту, к окну, к стене. Но ноги не слушались, а руки беспомощно висели вдоль тела. Он смотрел в глаза сына — тёмные, бездонные, страшные — и понимал, что выхода нет. Только послушание. Только смирение. Только надежда, что однажды Маркус наиграется и отпустит. Но глубоко внутри, в той части души, которую отец прятал от самого себя, он знал: Маркус не отпустит. Никогда. — Я... я буду послушным, — выдохнул Калеб, опуская глаза. — Скажи что делать. Маркус улыбнулся. Та самая улыбка — довольный хищник, загнавший добычу. — Умница, пап. Я знал, что ты поймёшь. Пойдём, я покажу тебе твой новый гардероб. Он взял отца за руку и повёл в спальню, где на кровати уже лежало шёлковое платье — короткое, глубокого винного цвета, с тонкими бретельками. Рядом стояли туфли на высоком каблуке и лежала красная помада. — Одевайся, — приказал Маркус, отпуская его руку. — И накрасься. Я хочу, чтобы ты был красивым. Для меня. Сказав это, он вышел, закрыв дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор. Калеб остался один. Стоял посреди роскошной спальни, глядя на платье, и чувствовал, как мир рушится. Он учитель. Отец. Человек, который всю жизнь старался быть хорошим. И вот — стоит в комнате сына-бандита, готовясь надеть женское платье, потому что Маркус так сказал. Он медленно стянул кардиган. Повесил на спинку стула. Расстегнул рубашку, снял брюки, остался в трусах и майке. Тело было бледным, худым, с выступающими суставами. Он чувствовал себя старым и бесполезным. Платье скользнуло по коже холодным шёлком. Калеб натянул его через голову, чувствуя, как ткань облегает тело, как короткий подол задирается выше колен. Туфли на каблуке жали, заставляя стоять непривычно прямо. Он взял помаду, повертел в руках, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Он не узнавал себя. Губы дрожали, но он всё равно поднёс помаду ко рту и начал красить. Красный, как кровь. Когда он вышел в гостиную, Маркус сидел за накрытым столом. Дорогая скатерть, свечи, серебряные приборы, шампанское в ведёрке со льдом. Сын поднял глаза, и в них мелькнуло одобрение — жадное, собственническое. — Садись, — кивнул он на стул напротив. — Выпьем за начало новой жизни. Твоей новой жизни, папа. Со мной. Калеб послушно сел, чувствуя, как каблуки скользят по мраморному полу, как шёлк холодит кожу. Он взял бокал, который протянул Маркус, и посмотрел на искрящуюся жидкость. — До дна, — усмехнулся сын, чокнувшись. Они выпили. Шампанское обожгло горло, и Калеб почувствовал, как тепло разливается по телу, чуть притупляя страх. Или, может быть, это было что-то другое — надежда, что всё ещё можно исправить? Что Маркус просто злится, а потом простит и отпустит? — Вкусно? — Маркус нарезал мясо, ловко орудуя ножом. — Да, — тихо ответил Калеб, хотя кусок в горло не лез. — Ешь. Ты слишком худой. Я хочу, чтобы ты был здоровым. Я буду заботиться о тебе. Как ты когда-то заботился обо мне. — Маркус поднял глаза, и в них мелькнула странная нежность. — Буду кормить тебя, укладывать спать, расчёсывать волосы. Будем сидеть вечерами у камина и разговаривать. Ты расскажешь мне о книгах, а я — о своих делах. А потом я буду трахать тебя, пока ты не забудешь, как тебя зовут. И так каждый день. Калеб замер с вилкой в руке. — Маркус... — голос сорвался. — Ты же не серьёзно... Ты не можешь... Я твой отец... — Ты мой. — Голос Маркуса стал твёрдым, как сталь. — И теперь ты будешь делать то, что я скажу. Ты больше не будешь принимать решений. Ты не будешь решать, когда тебе есть, пить, спать, ходить в туалет. Ты не будешь ни с кем видеться без моего разрешения. Если меня нет рядом — ты будешь звонить и спрашивать. Всегда. Будешь готовить мне, убирать, заботиться обо мне, как в детстве. И каждую ночь — будешь со мной. В моей постели. Ты понял? Калеб сидел, глядя в тарелку, и слёзы капали прямо в мясо, размывая соус. Он кивнул. — Слова, пап. Я хочу услышать слова. — Да, Маркус, — прошептал он. — Я понял. — Умница. — Сын откинулся на спинку стула, довольно улыбаясь. — А теперь ешь. У меня много планов на сегодня. Ужин тянулся бесконечно. Калеб почти не притронулся к еде, только водил вилкой по тарелке, чувствуя на себе пристальный взгляд сына. Маркус рассказывал о своих приобретениях, о людях, которых «поставил на место», о планах на расширение бизнеса. Он говорил легко, буднично, словно обсуждал погоду. Когда тарелки убрали, Маркус встал и включил музыку — медленную, тягучую, с чувственным женским вокалом. Он подошёл к отцу и протянул руку. — Потанцуй со мной, пап. Калеб поднялся, чувствуя, как каблуки предательски пошатываются. Маркус притянул его к себе, одной рукой обнимая за талию, другой сжимая ладонь. Они закружились в медленном танце, и Калеб чувствовал, как тело сына прижимается к нему, твёрдое и горячее. — Ты дрожишь, — прошептал Маркус, наклоняясь к уху. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно, если ты будешь слушаться. Ты же будешь слушаться, правда? — Да, — выдохнул Калеб, чувствуя, как чужие губы касаются его шеи. — Ты пахнешь так же, как тогда. Мылом и корицей. Я скучал по этому запаху. — Маркус глубоко вдохнул, прижимая отца теснее. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента. Как часто я представлял тебя в этом платье. У меня в спальне. Подо мной. Ты будешь моим секс-рабом, пап. Потихоньку, маленькими шажками. Сначала — это. Потом — больше. Ты привыкнешь. Ты даже полюбишь это. Я сделаю так, что ты полюбишь. Калеб всхлипнул, уткнувшись лицом в плечо сына. Он не мог — не хотел — в это верить. Но музыка играла, и Маркус вёл его в танце, и от этого кружения голова шла кругом. — А теперь, — сказал Маркус, когда песня закончилась, — первый урок. Встань на колени. — Маркус... — На колени, пап. Я не повторяю трижды. Калеб опустился на мраморный пол. Холод проник сквозь тонкий шёлк, впился в коленные чашечки. Он поднял глаза на сына, чувствуя себя маленьким и беспомощным. — Теперь поползи. Обогни комнату по периметру. Не вставай, пока я не скажу. — Пожалуйста... — голос сломался, превратившись в хриплый шёпот. — Маркус, прошу тебя... не надо... — Ползи, пап. — В голосе сына зазвенела сталь. — Или я тебя выпорю прямо сейчас, привяжу к столу и буду пороть, пока не научишься слушаться. Выбирай. Калеб закрыл глаза. Слезы текли по щекам, размазывая свеженанесённую помаду. Он опустился на четвереньки и пополз. Медленно. Унизительно. Колени скользили по холодному мрамору, локти дрожали, платье задиралось, открывая бёдра. — Быстрее, — раздался голос сверху. — Ты слишком медленный. Ты же хочешь побыстрее закончить и перейти к следующей части? Или тебе нравится ползать? Калеб прибавил шаг, чувствуя, как слёзы капают на пол, оставляя тёмные пятна. Он обполз комнату — огромную гостиную — раз, другой, третий. Колени горели огнём, ладони стёрлись до красноты. — Хватит, — наконец сказал Маркус, когда Калеб уже задыхался от унижения и усталости. — Вставай. Подойди к столу. Калеб поднялся на дрожащих ногах. Туфли сбились, один каблук чуть не отлетел. Он проковылял к столу, туда, где ещё стояли остатки ужина. — Ложись на стол. Спиной. Ноги свесь. — Маркус, нет... Пожалуйста... — Ложись, я сказал. Калеб лёг. Холодное дерево через тонкий шёлк. Свечи мерцали где-то сбоку, отбрасывая пляшущие тени на потолок. Сын стоял над ним, глядя сверху вниз, и на его лице играла та самая улыбка — хищная, довольная. — Сними платье. Дрожащими пальцами Калеб стянул бретельки с плеч. Шёлк скользнул вниз, открывая грудь, живот, бледные бёдра. Он остался абсолютно голым на столе, чувствуя, как воздух холодит разгорячённую кожу. Маркус достал из кармана маленький тюбик и бросил отцу. — Смазка. Возьми и растяни себя пальцами. Хочу видеть, как ты готовишь себя для меня. — Я не могу... — Можешь. Ты много чего не мог, пока я не показал тебе, что можешь. Давай, пап. Покажи, какой ты послушный. И если сделаешь всё хорошо — я буду нежен. Если нет — накажу. Выбор за тобой. Калеб сжал тюбик в руке. Холодный, гладкий алюминий. Он выдавил немного смазки на пальцы, чувствуя, как подступает тошнота. Зажмурился и завёл руку за спину, просовывая пальцы между ягодиц. Вход был сухим, несмотря на смазку. Пальцы входили с трудом, причиняя боль. Калеб закусил губу до крови, стараясь не закричать. Он растягивал себя, чувствуя, как чужеродно это ощущение, как неправильно. — Глубже, — командовал Маркус, глядя с интересом. — Ещё один палец. Не останавливайся, пока я не скажу. Калеб послушно добавлял пальцы, растягивая себя для сына, чувствуя, как горит кожа, как слёзы смешиваются с потом. Он был открыт, уязвим, готов. Когда Маркус наконец сказал «хватит», Калеб вытащил пальцы и замер, ожидая следующего приказа. Сын достал из ящика стола вибратор — большой, чёрный, с пультом управления. Он включил его, и тот зажужжал низко, угрожающе. — Теперь это, — сказал Маркус, протягивая игрушку. — Вставь в себя. До конца. И не вздумай вынуть, пока я не разрешу. Калеб взял вибратор. Пальцы не слушались, скользили по гладкой поверхности. Он поднёс его к себе, приставил к входу и медленно, с глухим стоном, начал вводить. Вибратор входил туго, растягивая, наполняя. Калеб чувствовал каждую вибрацию, каждую неровность. Когда тот вошёл до конца — плотно, глубоко — Калеб выдохнул, чувствуя, как дрожь пробирает всё тело. — Хорошо. — Маркус обошёл стол, вставая между ног отца. — А теперь смотри на меня. Калеб поднял залитые слезами глаза. Маркус расстегнул брюки, доставая член — твёрдый, толстый, с влажной головкой. Он смотрел на отца, не отводя взгляда, и медленно начал дрочить. — Ты хотел этого, — прошептал он, глядя, как отец дрожит под ним. — Ты всегда этого хотел. Ты просто боялся признаться. Но ничего, я сделаю так, что ты перестанешь бояться. Я вытрахаю из тебя этот страх. Калеб смотрел, как сын ласкает себя, и чувствовал, как вибратор внутри отдаётся в каждой клеточке его тела. Это было унизительно. Это было страшно. Но где-то глубоко, в самой тёмной части его души, что-то откликалось — не желание, нет, а покорность. Смирение. Желание перестать сопротивляться и просто... подчиниться. — Ты готов, пап? — Маркус наклонился, беря отца за бёдра. — Скажи, что готов. Скажи, что хочешь меня. — Я... — Калеб облизал пересохшие губы, чувствуя вкус крови и слёз. — Я готов. Маркус улыбнулся — не хищно, а почти нежно — и вошёл. Резко, глубоко, одним движением. Калеб закричал, выгибаясь на столе, чувствуя, как член сына наполняет его, как вибратор сдвигается глубже, как мир сужается до одного только ощущения — вторжения, подчинения, аннигиляции. — Тише, пап, — прошептал Маркус, начиная двигаться. — Тише. Всё хорошо. Ты мой. Теперь ты всегда будешь мой. Он трахал отца прямо на столе, среди остатков праздничного ужина, и Калеб чувствовал, как свечи мерцают, как музыка играет где-то на фоне, как собственные слёзы заливают лицо. Он не хотел этого. Он ненавидел это. Но тело предавало — реагировало, отзывалось, сжималось вокруг сына в ритме движений. — Я... люблю... тебя... — выдыхал Маркус в такт толчкам. — Пап... я люблю... тебя... так сильно... что готов...убить... любого... кто посмеет... к тебе прикоснуться... Калеб не отвечал. Он просто лежал, позволяя сыну делать с собой что угодно, чувствуя, как внутри что-то ломается навсегда. Когда всё закончилось, Маркус вышел из него и, не вынимая вибратор, оставил отца лежать на столе. Сперма вытекала из Калеба, стекая по ноге, пачкая шёлк платья. — Вставай, — сказал сын, застёгивая брюки. — Иди на кухню. Помой посуду. Мне нужно подумать. Калеб с трудом поднялся. Тело болело, ноги не слушались. Он побрёл на кухню, чувствуя, как смазка и сперма смешиваются и вытекают по внутренней стороне бедра. Включил воду, взял губку и начал мыть тарелки. Движения были механическими, пустыми. Прошло несколько минут. Он услышал шаги за спиной и почувствовал, как рука сына задирает подол платья, обнажая ягодицы. — Красиво, — прошептал Маркус, глядя, как сперма вытекает из растянутого отверстия. — Ты так красиво выглядишь, пап. Весь мой. Другая рука легла на плечо, спустила лямку платья, оголяя грудь. Калеб замер с тарелкой в руках, чувствуя, как холодный воздух касается сосков. — Не останавливайся, — приказал Маркус. — Мой посуду. Если остановишься — будешь наказан. Калеб продолжал мыть, чувствуя, как сын стоит сзади, гладит его по спине, по ягодицам, просовывает пальцы между ног, касаясь вибратора. — Как думаешь, пап, — голос Маркуса звучал задумчиво, почти мечтательно, — что ещё войдёт в тебя сегодня? — Он отошёл к холодильнику, открыл его и достал овощи. — Огурец. Морковка. Может, ещё что-нибудь. Ты ведь любишь овощи, правда? Всегда говорил, что нужно есть больше витаминов. Вот я и позабочусь о твоём здоровье. Калеб ничего не ответил. Он просто мыл посуду, чувствуя, как слёзы смешиваются с мыльной водой. Маркус вернулся. В руке он держал тонкий огурец и длинную морковь с пышной ботвой. — Нагнись, — приказал он. Калеб замер, но потом медленно согнулся, опираясь рукой о край раковины. Сын отодвинул платье в сторону, обнажая ягодицы и вибратор, торчащий между ними. Он вытащил игрушку — медленно, с влажным чмокающим звуком — и Калеб вздрогнул от внезапной пустоты. — А теперь — огурец. Смотри, какой свежий, только с грядки. Огурец вошёл легко, скользя по смазке и сперме. Калеб всхлипнул, чувствуя, как твёрдая прохлада заполняет его. — Хорошо, — одобрительно кивнул Маркус. — А теперь — морковка. Она была толще. Входила туже. И когда ботва скользнула между ягодиц, длинные зелёные листья остались торчать наружу, свисая до середины бедра. — Отлично. — Маркус отступил, любуясь картиной: его отец, в женском платье, с задранным подолом, нагнувшийся над раковиной, с морковкой в заднице. — А теперь мой дальше. И не вздумай вынуть. Если хоть одна тарелка останется грязной — накажу вдвойне. Калеб мыл. Час. Два. Посуда закончилась, но он продолжал тереть уже чистые тарелки, боясь остановиться. Ботва покачивалась с каждым движением, царапая внутреннюю сторону бёдер. Он чувствовал себя животным. Вещью. Чем угодно, только не человеком. Когда Маркус наконец подошёл и выключил воду, Калеб стоял, пошатываясь от усталости. Сын обнял его сзади, прижимаясь к спине, и прошептал: — Пойдём спать. Я уложу тебя. Он повёл отца в спальню. Помог лечь на огромную кровать, укрыл одеялом. Калеб лежал на боку, чувствуя, как морковь внутри давит на стенки, как листья щекочут кожу. Маркус лёг рядом, придвинулся вплотную, обнял, уткнувшись носом в затылок отца. — Я люблю тебя, пап, — прошептал он в темноте, и голос его дрожал. — Ты даже не знаешь, как сильно. Я знаю, что я плохой сын. Испорченный. Недостойный твоей любви. Но я ничего не могу с собой поделать. Ты нужен мне. Весь. Целиком. Калеб молчал. Но в тишине, в тепле объятий, в усталости, которая застилала разум, что-то в нём таяло. Маркус был его сыном. Его мальчиком. Даже если он вырос монстром — он всё равно был его сыном. — Я прощаю тебя, — прошептал Калеб, не оборачиваясь. — Но это не делает всё это правильным. — Я знаю, — ответил Маркус, прижимаясь крепче. — Но спасибо. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Калеб не видел, но чувствовал — кожей, затылком — как на лице сына расползается улыбка. Хищная. Довольная. Победоносная. Но он был слишком уставшим, чтобы бояться. Слишком сломленным, чтобы сопротивляться. Он закрыл глаза и провалился в сон, в котором не было спасения.