Встань на колени, папочка

Свет просачивался сквозь тяжёлые шторы, окрашивая спальню в бледно-золотистый цвет. Калеб открыл глаза не сразу — веки слиплись от слёз, голова гудела от выпитого накануне шампанского и от всего, что случилось после. Первым ощущением была боль. Ноющая, глубокая боль в заднице, где до сих пор сидела морковь, и острая, режущая — в мочевом пузыре, переполненном до предела. Он лежал на боку, чувствуя, как листья ботвы щекочут внутреннюю сторону бедра. Рядом, прижавшись к его спине, спал Маркус. Рука сына лежала на талии отца, тяжёлая и собственническая, дыхание было ровным и глубоким. Калеб пошевелился, пытаясь ослабить давление внизу живота. Мочевой пузырь отозвался острой вспышкой боли, и он застонал сквозь стиснутые зубы. — Ммм... — Маркус заворочался, сильнее прижимая отца к себе. — Ты уже проснулся, пап? Доброе утро. — Маркус, — голос Калеба сел, сорванный вчерашними криками, — мне нужно... мне очень нужно в туалет. Пожалуйста. Маркус открыл глаза. Тёмные, сонные, но уже с хитринкой. Он приподнялся на локте, глядя на отца сверху вниз, и улыбнулся той самой улыбкой — медленной, опасной. — В туалет? А ты забыл новые правила, пап? Ты должен спрашивать разрешения. — Я спрашиваю, — Калеб сжал простыню, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. — Пожалуйста, Маркус. Я не могу больше терпеть. Разреши мне сходить. Маркус задумчиво посмотрел на него, провёл пальцем по щеке отца, стирая остатки вчерашней помады. — А знаешь что? Разрешаю. Писай в постель. Калеб замер. Сердце пропустило удар. — Что? Нет... Маркус, я не могу... Это же твоя кровать... — Моя кровать, мои правила. — Голос сына стал жёстче. — Я сказал, писай прямо здесь. Под себя. Ты же просил разрешения, вот я тебе его даю. Давай, пап. Опорожнись. Я хочу посмотреть. — Нет! — Калеб дёрнулся, пытаясь встать, но рука Маркуса толкнула его обратно на матрас. — Маркус, пожалуйста, я не буду... я не могу так... — Ты не можешь? — Маркус навис над ним, надавливая на живот — туда, где распирало от мочи. Калеб закричал от боли, выгибаясь. — Слышишь? Ты полный. Ты лопнешь, если не опорожнишься. Я даю тебе единственный разрешённый вариант, а ты отказываешься? Хорошо. Тогда я запрещаю тебе мочиться вообще. Ни в постель, ни в туалет, нигде. Будешь терпеть, пока я не сменю гнев на милость. Понял? — Понял, — выдохнул Калеб, чувствуя, как слёзы снова текут по лицу. — Понял, Маркус. — Умница, — сын похлопал его по щеке, почти ласково. — А теперь вставай. Одевайся. Мы идём завтракать. Маркус встал с кровати, потянулся, совершенно голый, не стесняясь своего тела. Калеб с трудом поднялся, чувствуя, как морковь внутри смещается, причиняя новую боль. Он стоял, дрожа, сжимаясь от давления в мочевом пузыре, и ждал указаний. Сын подошёл к шкафу и достал платье — другое, не вчерашнее. Простое, серое, с длинной юбкой до щиколоток, закрытым воротом и длинными рукавами. Скромное. Почти как обычная одежда. — Надевай. И не забудь туфли. Калеб послушно натянул платье. Ткань была мягкой, приятной на ощупь, но под ней всё равно чувствовалась грязь вчерашнего дня — сперма, смазка, пот. Он не мылся. Маркус не разрешил. Туфли снова оказались на каблуках. Калеб пошатнулся, привыкая к неустойчивости, и последовал за сыном в столовую. В доме было много прислуги. Калеб заметил их ещё вчера мельком, но сейчас, при дневном свете, они были видны отчётливо. Горничные в униформах, официанты, повар на открытой кухне. Все они смотрели на него — кто с любопытством, кто с презрением, кто с сочувствием, которое он не заслуживал. — Смотри, пап, — Маркус сел во главе длинного стола, указывая на стул рядом с собой. — Твоё место. Садись. Калеб сел. Юбка растеклась вокруг него, скрывая ноги. Он чувствовал себя почти нормально, пока не заметил, как Маркус смотрит на его грудь. — Расстегни пуговицы, — тихо приказал сын. — Верхние три. Хочу видеть твои соски. Чтобы все видели. — Маркус... здесь же люди... — Именно. Они должны знать, кто ты теперь. Расстегивай, пап. Не заставляй меня повторять. Дрожащими пальцами Калеб расстегнул пуговицы. Ткань разошлась, открывая бледную грудь, впалую, с задранными сосками от холода. Он сидел, чувствуя на себе взгляды прислуги, и хотел провалиться сквозь землю. — Хорошо, — одобрительно кивнул Маркус. — А теперь завтракай. Официант поставил перед Калебом тарелку с яичницей и тостами. Калеб смотрел на еду, чувствуя, как мочевой пузырь давит, не давая думать ни о чём другом. Каждый глоток, каждое движение причиняло боль. — Кушай, пап. Тебе нужны силы. Калеб взял вилку, отломил кусочек яичницы. Проглотил. Следующий кусок застрял в горле. В этот момент к столу подошёл ещё один слуга — пожилой мужчина в строгом костюме, с подносом в руках. На подносе лежали два серебристых зажима для сосков, соединённые тонкой цепочкой, с маленькими золотистыми колокольчиками на каждом. — Ваш заказ, господин Маркус. — Поставь перед ним, — кивнул сын, не отрываясь от своего кофе. Слуга поставил поднос перед Калебом. Отец смотрел на зажимы, чувствуя, как мир начинает плыть перед глазами. Колокольчики тихо звенели при каждом движении подноса. — Надень их, — сказал Маркус, делая глоток кофе. — Немедленно. — Нет, — выдохнул Калеб, сжимая край стола до побелевших костяшек. — Нет, Маркус, я не буду. Я не могу. Отпусти меня. Пожалуйста, просто отпусти. Я никому не скажу, я уеду из города, ты меня больше никогда не увидишь... — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — Маркус поставил чашку, и его голос стал тихим, почти зловещим. — Ты думаешь, я не предвидел, что ты попытаешься сбежать? — Он достал телефон, покопался в галерее и повернул экран к отцу. На фотографии был Стеф. Младший сын Калеба, тринадцатилетний мальчик с веснушками и русой чёлкой. Он сидел за партой в школе, улыбался, не подозревая, что его снимают. Время остановилось. — Откуда... — голос Калеба сорвался. — Откуда у тебя это? — Я всё про тебя знаю, пап. И про твоих детей тоже. Стеф учится в школе имени святого Мартина, да? Хорошая школа. Охрана так себе. Я мог бы забрать его в любую минуту. Привезти сюда. И тогда бы ты смотрел, как я учу его тем же правилам, что и тебя. — Нет! — Калеб вскочил, опрокидывая стул. — Нет, Маркус, он же твой брат! Он ребёнок! Не трогай его, прошу тебя! — Сядь. — Голос сына был ледяным. Калеб сел. Дрожащий, бледный, с глазами, полными ужаса. — Всё зависит от тебя, пап. Если ты будешь послушным — со Стефом ничего не случится. Я даже пальцем к нему не притронусь. Он вырастет, закончит школу, поступит в университет, женится, родит детей. Всё будет хорошо. Но если ты решишь сбежать, или позвонить в полицию, или просто ослушаться... — Маркус сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Я привезу его сюда. И тогда ты увидишь, на что я способен на самом деле. Калеб смотрел на фотографию сына, и мир рушился. Он думал, что хуже уже не может быть. Ошибался. — Надевай зажимы, — повторил Маркус. — И мы больше не будем возвращаться к этому разговору. Ты послушный. Ты делаешь, что я говорю. И твой сын в безопасности. Дрожащими пальцами Калеб взял зажим. Металл был холодным, зубцы острыми. Он приложил его к соску, зажмурился и сжал. Боль пронзила грудь, острая и чистая. Колокольчик звякнул. Он взял второй, повторил процедуру. Теперь при каждом движении, при каждом вздохе колокольчики звенели — негромко, но отчётливо. — Красиво, — Маркус откинулся на спинку стула, разглядывая отца. — Очень красиво. Продолжай завтрак. Калеб попытался есть, но каждый глоток отдавался звоном. Колокольчики пели свою унизительную песню, а мочевой пузырь давил уже невыносимо. Прошло всего несколько минут с момента пробуждения, но Калебу казалось, что он провёл в этом аду целую вечность. — Маркус, — прошептал он, чувствуя, как слёзы текут по щекам, — пожалуйста... Я больше не могу терпеть. Разреши мне сходить в туалет. Я сделаю всё, что ты скажешь, только отпусти... Маркус задумчиво посмотрел на него. Отпил кофе. Откусил круассан. — Встань в центре кухни, — сказал он наконец. — Задери юбку и мочись под ноги. Прямо на пол. Калеб замер. — Но здесь же... люди... — Именно. Они увидят, какая ты грязная шлюха. Давай, пап. Ты же просил разрешения. Вот я тебе разрешаю. Но если ты откажешься — я запру тебя в комнате без туалета на сутки. И Стефу пошлю фото с твоими зажимами. Пусть знает, какая у него послушная мамочка. Калеб встал. Ноги подкашивались. Он прошёл в центр кухни, чувствуя на себе взгляды прислуги — повар замер с ножом в руке, горничная остановилась с тряпкой, официант застыл с подносом. — Задери юбку, — напомнил Маркус. Калеб задрал юбку, обнажая ноги, бёдра, всё, что было под ней. Он стоял посреди кухни, с колокольчиками на сосках, с переполненным мочевым пузырём, и чувствовал, как последние капли достоинства покидают его. — Писай, — приказал сын. Калеб закрыл глаза. Он попытался расслабиться, но тело не слушалось. Стыд был слишком сильным. Он стоял, дрожа, чувствуя, как мочевой пузырь пульсирует от боли. — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу при людях. — Сможешь, — твёрдо сказал Маркус. — Представь, что ты одна. Представь, что это просто вода. Ты же учитель, пап, у тебя богатое воображение. Используй его. Калеб глубоко вздохнул. Колокольчики звякнули. Он расслабил мышцы, и моча хлынула тёплым потоком, заливая ноги, стекая по бёдрам, образуя лужу на идеально чистом полу кухни. Звук был громким в тишине — плеск, шипение, всхлипы отца. Калеб плакал, стоя в луже собственной мочи, чувствуя, как она пропитывает подол платья, как стекает по туфлям. Колокольчики звенели при каждом всхлипе. Прислуга смотрела молча, отводя глаза. Когда поток иссяк, Калеб стоял, не в силах пошевелиться. Лужа расползалась по плитке, тёмная и мокрая. Вонь ударила в нос — резкая, кислая. Маркус подошёл медленно, с хищной улыбкой. Он встал напротив отца, глядя на мокрое платье, на лужу, на униженное лицо. — Ты такой красивый, когда писаешь под себя, — прошептал он, беря отца за подбородок и поднимая его лицо. — Ты даже не представляешь, как это возбуждает. Калев смотрел в глаза сына сквозь пелену слёз и видел в них голод. Чистый, животный голод. — Встань на колени, — приказал Маркус, расстёгивая брюки. — Ты заслужил награду. — Нет... — Калеб попытался отшатнуться, но сын схватил его за волосы, дёргая голову назад. — На колени, сука. Или я прикажу принести Стефа сюда. Прямо сейчас. Будешь смотреть, как я учу твоего младшего сына стоять на коленях. Калеб опустился на колени прямо в лужу собственной мочи. Ткань платья промокла, холодная жидкость впиталась в колени. Он поднял глаза и увидел перед собой член сына — твёрдый, с влажной головкой, готовый. — Открой рот, — велел Маркус, направляя член к лицу отца. Калеб сжал губы, отвернулся. Член ткнулся в щёку, оставляя влажный след. — Открой рот, я сказал. — Маркус дёрнул за волосы, заставляя отца смотреть на себя. — Ты будешь сосать мой член, или я вызову Стефа. Выбирай. Калеб открыл рот. Член вошёл, толстый, солоноватый, заполняя рот до горла. Калеб почувствовал, как к горлу подступает рвота, как слёзы текут ещё сильнее. Он пытался отстраниться, но рука сына держала крепко, насаживая его лицо на член снова и снова. — Соси, — выдохнул Маркус, запрокидывая голову от удовольствия. — Соси, как шлюха, которой ты стал. Калеб сосал. Плохо, неумело, захлёбываясь слюной и слезами. Он пытался уворачиваться, но сын держал его за волосы, направляя, вбивая член в горло. Колокольчики звенели в такт движениям, добавляя унизительную музыку к этой сцене. — Ты у меня научишься, — говорил Маркус, ускоряя темп. — Научишься брать член глубоко. Научишься глотать. Я сделаю из тебя идеальную шлюху, пап. Обещаю. Калеб задыхался, чувствовал, как член упирается в горло, как слюна течёт по подбородку, смешиваясь со слезами. Он ненавидел каждую секунду, каждое движение, но страх за Стефа приковывал его к месту, заставлял терпеть. Маркус трахал его рот несколько минут, наслаждаясь беспомощностью отца, его слезами, его унижением. Но Калеб не брал глубоко, упирался языком, пытался вытолкнуть член. — Хватит, — сказал вдруг сын, выходя изо рта отца с влажным звуком. — Ты не умеешь сосать. Ты отказываешься учиться. — Он вытер член о плечо отца, оставляя белёсую полосу на серой ткани. — Будешь наказан. — Пожалуйста... — прошептал Калеб, стоя на коленях в луже мочи. — Пожалуйста, Маркус, не надо... — Слишком поздно, пап. Я давал тебе шанс. Много шансов. А ты каждый раз выбираешь непослушание. — Маркус повернулся к одному из слуг. — Принеси плётку. Из моей комнаты. Слуга поклонился и исчез. Калеб смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Через минуту слуга вернулся, неся в руках чёрную плётку с кожаными хвостами. Маркус взял плётку, провёл пальцами по хвостам, пробуя их на ощупь. — Знаешь, пап, эту плётку я купил специально для тебя. Думал, может, не пригодится. Думал, ты будешь умницей и не заставишь меня её использовать. — Он вздохнул, разыгрывая разочарование. — Но ты упрямый. Ты всегда был упрямым. Я помню, как ты настаивал, чтобы я учил уроки, хотя я ненавидел школу. Как заставлял меня есть овощи. Как наказывал меня, когда я врал. — Он усмехнулся. — Теперь моя очередь наказывать тебя. — Маркус, прошу... не бей меня... я сделаю всё, что ты скажешь, я буду сосать, я буду... — Поздно. — Маркус схватил отца за волосы и рывком поднял на ноги. — Ты будешь знать своё место, сука. Ты — моя сучка, и твоё место — у моего члена. Ты будешь сосать, когда я скажу, и так, как я скажу. А если будешь упираться — я тебя выпорю до полусмерти. Он толкнул Калеба к столу, прижимая его животом к деревянной поверхности. Одной рукой держал за волосы, прижимая лицом к столешнице, другой — задрал мокрую юбку, обнажая ягодицы. Морковь всё ещё была внутри — ботва свисала, прилипшая к бёдрам. — Считай удары, — приказал Маркус. — Досчитаешь до двадцати — я остановлюсь. Пропустишь хотя бы один — начнём сначала. Плётка свистнула в воздухе и опустилась на ягодицы. Калеб закричал — боль была острой, жгучей, как укус тысячи ос. — Раз, — выдохнул он сквозь зубы. Второй удар — по другой ягодице, перекрывая первый. — Два. Третий — ниже, почти по задней поверхности бедра. — Три... Маркус бил методично, с наслаждением. Он смотрел, как кожа отца краснеет, как вздуваются рубцы, как Калеб дёргается на столе, пытаясь увернуться от ударов. Колокольчики на сосках звенели при каждом движении, добавляя музыку к крикам. — Четыр... Ах! — Калеб всхлипнул, пропуская счёт, и получил ещё два удара подряд. — Пять... — Шесть, семь, восемь, девять, десять, — считал Маркус за него, нанося удары один за другим, не давая передышки. Кожа горела. Калеб чувствовал, как кровь выступает на поверхности, смешиваясь с мочой и потом. Он плакал навзрыд, не в силах контролировать себя. — Одиннадцать, двенадцать... — Маркус замедлился, давая отцу время осознать каждую секунду боли. — Тринадцать... — выдохнул Калеб, чувствуя, как голос срывается. Четырнадцатый удар пришёлся прямо на край задницы, туда, где морковь торчала из растянутого отверстия. Калеб закричал, чуть не потеряв сознание от боли, когда овощ сместился внутри. — Пятнадцать... — Шестнадцать, семнадцать, — Маркус наносил удары с нарастающим удовольствием. — Осталось три, пап. Терпи. Ты же сильный. Ты всегда меня учил быть сильным. — Восемнадцать... — прошептал Калеб, чувствуя, как губы дрожат. — Девятнадцать. Последний удар был самым сильным. Плётка опустилась прямо на середину ягодиц, и Калеб почувствовал, как кожа лопается, как кровь стекает по ноге. — Двадцать, — выдохнул он и обмяк на столе, теряя сознание. Маркус отбросил плётку и склонился над отцом, проверяя пульс. Жив. Хорошо. Он не хотел убивать его — пока не хотел. — Принеси кляп-кольцо и верёвки, — приказал он слуге. — И позови камердинера. Я хочу, чтобы засняли этот момент. Калеб пришёл в себя от того, что во рту что-то было. Большое, круглое, мешающее дышать. Он открыл глаза и понял, что стоит на коленях, руки связаны за спиной, а во рту — резиновое кольцо, закреплённое ремнями на затылке. Язык был прижат, слюна текла по подбородку, капая на грудь. — Очнулся? — Голос Маркуса звучал откуда-то сверху. — Отлично. Продолжим урок. Сын взял его за плечи и перевернул на спину, прямо на столе. Голова свесилась вниз, и Калеб увидел потолок, перевёрнутый мир, а потом — член сына, приближающийся к его лицу. — Теперь ты не сможешь увернуться, — улыбнулся Маркус, вставляя член прямо в резиновое кольцо. — Будешь просто лежать и принимать. Как хорошая шлюха. Член вошёл глубоко, прямо в горло. Калеб не мог сопротивляться — руки были связаны, голова зафиксирована, кляп не давал сомкнуть зубы. Он только мычал, чувствуя, как член проникает всё глубже, заполняя собой всё пространство. Маркус начал двигаться. Медленно, размеренно, наслаждаясь каждым моментом. Он трахал горло отца, глядя, как слёзы катятся по перевёрнутому лицу, как слюна пузырится вокруг кольца, как Калеб задыхается и дёргается. — Такой послушный, когда не может отказаться, — выдохнул Маркус, ускоряя темп. — Я люблю тебя таким, пап. Беспомощным. Открытым. Моим. Он трахал горло отца долго, пока не почувствовал приближение оргазма. Тогда он вошёл до упора, зарываясь лицом в живот Калеба, и кончил прямо в горло. Калеб почувствовал, как горячая жидкость заливает пищевод, как он начинает задыхаться, захлёбываться, но сын продолжал держать его, не давая вырваться. Когда всё закончилось, Маркус вышел, оставляя отца задыхаться на столе, с кляпом во рту, с текущей по подбородку спермой. — Уберите его, — приказал он слугам, застёгивая брюки. — Привяжите к стене в спальне. И поставьте дилдо. — Маркус... — прохрипел Калеб сквозь кляп, когда его снимали со стола. — Пожалуйста... — Молчать, — отрезал сын. — Ты будешь сосать дилдо, пока я не вернусь. Четыре тысячи раз. Нажмёшь кнопку носом четыре тысячи раз — ошейник раскроется, и ты будешь свободен. Если не успеешь к моему возвращению — накажу вдвойне. Всё просто. Слуги потащили Калеба в спальню. Там, у стены, стоял странный аппарат — железная стойка с прикреплённым к ней большим силиконовым членом, задранным вверх. У основания члена была кнопка с маленьким электронным счётчиком, показывающим «0». Калеба поставили на колени перед аппаратом. Ремни на запястьях пристегнули к кольцам на стене — так, что он не мог отползти от члена. Металлический ошейник на шее защёлкнулся, соединяясь с тросом, идущим к потолку. — Будешь насаживаться ртом на член, — объяснил слуга, поправляя ошейник. — И нажимать носом на кнопку. Каждое нажатие — один отсчёт. Четыре тысячи — ошейник раскроется. Если быстро — за час управишься. — Но я не могу... — Калеб попытался отстраниться, но ошейник и ремни держали крепко. — Маркус... пожалуйста... — У тебя нет выбора, — сказал Маркус, заходя в спальню. Он стоял в дверях, глядя на отца с улыбкой. — Работай, пап. Я вернусь через два часа. Если не успеешь — тебя ждёт наказание. Серьёзное наказание. С этими словами он развернулся и вышел, оставив отца одного с аппаратом. Калеб стоял на коленях, глядя на силиконовый член перед собой. Он был толстым, с выступающими венами, с влажной головкой, покрытой смазкой. Счётчик показывал «0». Слёзы текли по лицу. Калеб чувствовал, как болит задница после порки, как ноют соски в зажимах, как переполнен мочевой пузырь — снова, хотя он только что мочился. Аппарат ждал. Он закрыл глаза и открыл рот. Член вошёл, заполняя рот до предела. Дыхание перехватило. Калеб насадился глубже, чувствуя, как силикон упирается в горло, и наклонил голову вперёд, касаясь носом кнопки. «1», — высветилось на счётчике. Он вытащил член, вдохнул, снова насадился, нажал носом. «2». Третий раз. Четвёртый. Пятый. Калеб сосал дилдо в ритме, который сам себе задавал. Вдох — член в рот — нажатие носом — выдох — член изо рта. Снова и снова. Счётчик медленно полз вверх: 10, 20, 30. Колокольчики звенели, голова кружилась, слёзы текли по щекам, заливая грудь. Он не знал, сколько прошло времени. Может, полчаса. Может, час. Счётчик показывал «1523», когда дверь спальни открылась. — Я вернулся, пап. Голос Маркуса прозвучал как гром среди ясного неба. Калеб замер, член выпал изо рта, и он повернул голову, глядя на сына с ужасом. — Ты... ты рано... — прошептал он разбитыми губами. — Я знаю, — улыбнулся Маркус, подходя ближе. — Я специально. Хотел проверить, успеешь ли ты. — Он взглянул на счётчик. — Тысяча пятьсот двадцать три. Из четырёх тысяч. Почти половина, но не успел. — Он покачал головой. — Ай-яй-яй, пап. Ты меня разочаровал. — Маркус, пожалуйста... Я старался... Я не мог быстрее... — Ты старался плохо. — Маркус нажал на кнопку на ошейнике, и тот раскрылся с шипением. Калеб упал вперёд, чувствуя, как освободившаяся шея болит. — Вставай, — приказал сын. — У нас ещё много дел. Калеб поднялся на дрожащих ногах. Зажимы всё ещё были на сосках, колокольчики звенели, платье было мокрым от пота, слёз и слюны. Он стоял перед сыном, ожидая наказания. — Ты не успел, — сказал Маркус, расхаживая по комнате. — А значит, по правилам, тебя нужно наказать. Но я сегодня добрый. Вместо порки у тебя будет другая работа. Уборка. — Уборка? — переспросил Калеб недоверчиво. — Да. Ты будешь убирать. Мыть полы. Вытирать пыль. Чистить обувь. Всё, что скажу. Но... — он сделал паузу, — с одним условием. Калеб смотрел на сына, чувствуя, как внутри закипает новый страх. — Каким? Маркус подошёл к нему вплотную, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты будешь делать это своим телом. Швабру я вставлю тебе в задницу. Метёлку для пыли — в рот. А обувь будешь чистить щёткой... тоже ртом. Понял? Калеб почувствовал, как мир сужается до одной точки. — Нет... Маркус, это невозможно... Я не смогу... — Сможешь. Ты уже делал вещи и похуже. А теперь — иди. Слуги покажут тебе, что делать. Двое мужчин в чёрном подошли к Калебу и взяли его под руки. Маркус шёл сзади, наблюдая, как отца ведут в подсобное помещение. — Приготовьте всё, — приказал он старшему слуге. — И камеру включите. Я хочу сохранить это на память. Калеба поставили в центре комнаты для прислуги. Перед ним стояла швабра — обычная деревянная швабра с тряпкой. Метёлка для пыли — с длинными мягкими ворсинками. И щётка для обуви — жёсткая, с деревянной ручкой. — Нагнись, — приказал Маркус. Калеб медленно нагнулся, чувствуя, как ноет спина, как горят ягодицы после порки. Слуга подошёл сзади и, не спрашивая разрешения, вытащил из задницы отца морковь — длинную, с ботвой, всё ещё твёрдую. Калеб застонал, чувствуя пустоту внутри, смешанную с болью. — А теперь швабру, — сказал Маркус, протягивая её слуге. Деревянная ручка швабры была толстой, грубой, с занозами. Слуга смазал её какой-то жидкостью, но Калеб всё равно чувствовал, как она входит — медленно, болезненно, раздвигая воспалённые стенки. — Опускай, — скомандовал Маркус, — и мой пол. Ходи по комнате, води шваброй. Если хоть один угол останется грязным — получишь ещё двадцать ударов плёткой. Калеб опустился на четвереньки. Швабра торчала из него, как хвост, раскачиваясь при каждом движении. Он пополз по комнате, водя шваброй из стороны в сторону, чувствуя, как дерево трется о внутренние стенки, причиняя новую боль. — Плохо, — сказал Маркус через минуту. — Ты слишком медленный. Добавь скорости. Калеб пополз быстрее, чувствуя, как швабра входит глубже с каждым рывком. Кровь из порванной задницы смешивалась с мыльной водой, оставляя розовые разводы на полу. — Теперь метёлку. Слуга подошёл к Калебу и засунул метёлку ему в рот. Мягкие ворсинки набились в горло, затрудняя дыхание. Калеб мычал, чувствуя, как ворс щекочет нёбо и язык, как пыль оседает на слизистой. — Ползи дальше, — приказал Маркус. — Собирай пыль метёлкой. Если я увижу хоть одну пылинку — накажу. Калеб полз, вытирая пыль ртом. Каждое движение давалось с трудом — швабра в заднице раскачивалась, метёлка во рту мешала дышать, колокольчики звенели, привлекая внимание прислуги, которая собралась в дверях, чтобы посмотреть на это представление. Через полчаса такой уборки Маркус остановил его. — Достаточно. Обувь. Перед Калебом поставили пару дорогих кожаных туфель — чёрных, лакированных, с едва заметными пылинками. Слуга забрал швабру и метёлку, освобождая задницу и рот отца. Калеб стоял на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как в горле першит от пыли. — Возьми щётку, — сказал Маркус, протягивая щётку для обуви. — И чисти. Ртом. Каждый миллиметр. Если оставишь хоть одно пятнышко — будешь переделывать. Калеб взял щётку в рот. Деревянная ручка была горькой на вкус, щетина — жёсткой. Он наклонился к туфле и начал тереть её ртом, водя щёткой взад-вперёд. Кожа скрипела, воск пах химией, щетина царапала губы. — Сильнее, — командовал Маркус, стоя рядом и наблюдая. — Ты чистишь обувь, а не целуешь её. Давай, пап, покажи, на что ты способен. Калеб тёр сильнее, чувствуя, как щетина врезается в дёсны, как кровь смешивается со слюной, оставляя тёмные пятна на идеально чистой туфле. Он чистил — сначала одну, потом вторую, проводя языком по коже, вылизывая каждый шов. — Хорошо, — сказал Маркус, когда Калеб закончил. — Теперь встань. Открой рот. Калеб открыл. Сын наклонился, заглядывая внутрь. — Грязно, — констатировал он. — Во рту полно грязи от обуви. Но ничего, скоро у тебя будет возможность прополоскать. — Он улыбнулся. — Моей спермой. Калеб закрыл глаза, чувствуя, как последняя надежда умирает в груди.