Встань на колени, папочка

Утро началось с того, что Маркус вошёл в комнату, где Калеб спал на полу, свернувшись калачиком. Сын был одет в деловой костюм, свежий, пахнущий дорогим одеколоном. В руках он держал чёрную сумку. — Вставай, пап. Сегодня ты идёшь на работу. Калеб поднял голову, не понимая. После недели в качестве живого писсуара он потерял счёт дням. Мысли путались, тело ныло. — Что? — прохрипел он. — Ты слышал. В школу. К Стефу. К обычной жизни. — Маркус улыбнулся, но улыбка была холодной. — Но с одним условием. Ты будешь носить кое-что под одеждой. На всякий случай. Чтобы не забывал, кто твой хозяин. Калеб попытался встать, но Маркус толкнул его обратно на пол. — Лежать. Сначала подготовка. Он достал из сумки вибратор — длинный, толстый, с пультом управления. Калеб сжался, когда сын раздвинул ему ягодицы и, не используя смазки, вставил игрушку глубоко в задницу. Вибратор вошёл с влажным звуком, распирая стенки кишечника. Калеб застонал, чувствуя, как инородный предмет заполняет его изнутри. — Не дёргайся, — Маркус закрепил вибратор на месте, пропустив провод наружу. — Теперь буж. Он достал буж — тонкий, металлический, гибкий — и, взяв вялый член отца, начал медленно вводить его в мочеиспускательный канал. Калеб закричал, когда металл прошёл внутрь, царапая нежные стенки. Слёзы брызнули из глаз, но Маркус не остановился, пока буж не вошёл почти до самого мочевого пузыря. — Теперь ты не сможешь мочиться без моего разрешения, — объяснил он, закрепляя буж снаружи маленьким зажимом. — Будешь терпеть, пока я не скажу. На яйца он надел металлическое кольцо — тугое, сдавливающее основание мошонки. Калеб взвизгнул, когда кольцо защёлкнулось, отрезая кровоток. — Чтобы яйца не болтались, — усмехнулся Маркус. — И чтобы ты чувствовал каждое движение. Потом начался бондаж. Маркус достал моток верёвки — пеньковой, грубой, колючей — и начал обматывать тело отца сложным узором. Верёвка впилась в кожу, оставляя красные полосы. Она проходила между ног, врезаясь в промежность, обвивала грудь, плечи, руки. Калеб стоял, как мумия, чувствуя, как каждый узел давит на нервные окончания. — Красиво, — Маркус отошёл, любуясь творением. — Настоящее произведение искусства. Теперь одевайся. Калеб натянул на себя обычную одежду — рубашку, брюки, пиджак. Но под тканью скрывалась верёвка, вибратор и буж. Каждое движение отдавалось болью и трением. Рубашка натирала грудь через верёвки, брюки давили на кольцо на яйцах. — И запомни, пап. — Маркус сунул ему в карман телефон. — Я буду следить за тобой. Через камеры в телефоне. И через пульт вибратора. Если ты попробуешь снять хоть что-то — Стеф пострадает. Если не ответишь на мои сообщения в течение минуты — Стеф пострадает. Если кто-то узнает — Стеф умрёт. Ты понял? Калеб кивнул, чувствуя, как верёвка впивается в шею. — Хорошо. Машина ждёт. Ты едешь домой. К Стефу. Твоя нянька всё это время сидела с ним. Скажешь ей, что был в командировке. Она не задаёт вопросов. --- Дом встретил Калеба тишиной. Нянька — пожилая женщина с добрыми глазами — встретила его у двери. — Мистер Калеб, вы вернулись! Стеф скучал. Он в своей комнате. Калеб пробормотал что-то невнятное и прошёл в дом. Стеф сидел за столом, рисуя. Увидев отца, он бросился к нему. — Папа! Папа вернулся! Калеб прижал сына к себе, чувствуя, как верёвка впивается в грудь, как вибратор смещается внутри. Он заплакал — тихо, беззвучно, чтобы Стеф не заметил. День прошёл в тумане. Калеб пытался делать вид, что всё нормально — готовил ужин, помогал Стефу с уроками, укладывал его спать. Но каждые несколько минут телефон вибрировал в кармане. Маркус: «Погладь себя через штаны. Медленно. Я смотрю» Калеб, стоя на кухне, замер. Он оглянулся — никого. Сунул руку в карман брюк и начал гладить член через ткань. Металлический буж внутри отозвался болью, смешанной с острым, болезненным удовольствием. «Хорошо. Теперь сожми яйца. Сильнее» Калеб сжал. Кольцо впилось в мошонку, вызывая спазм. Он закусил губу, чтобы не застонать. «Руку убрал. Продолжай заниматься делами» Через час — новое сообщение. «Срочно. Найди укромное место. Туалет, например. И начинай дрочить» Калеб бросил мыть посуду и побежал в ванную. Заперся, спустил штаны и начал дрочить. Рука двигалась быстро, отчаянно. Возбуждение нарастало — от вибратора, от бужа, от верёвок. Но член не мог кончить — буж блокировал семяизвержение, кольцо на яйцах пережимало каналы. — Пожалуйста... — прошептал Калеб, дроча всё быстрее. — Пожалуйста, дай кончить... «Фото. Срочно» Калеб дрожащими руками сделал фото своего налитого, напряжённого члена с бужом внутри и отправил. «Хороший папочка. Теперь сядь на унитаз и включи вибратор на полную мощность» Калеб колебался секунду, но страх за Стефа пересилил. Он нажал кнопку на пульте, и вибратор внутри задницы ожил. Мощный, глубокий гул пронзил тело. Калеб заскулил, сжимаясь на унитазе. Вибратор бил прямо в простату, заставляя член дёргаться, а яйца подпрыгивать в кольце. Он корчился, извивался, царапал стенки кабинки. Слёзы текли по лицу. — Пожалуйста... — шептал он. — Пожалуйста, выключи... Дай кончить... Дай пописать... Я не могу больше... «Терпи» Вибратор работал десять минут. Калеб потерял счёт времени. Он уже не контролировал своё тело — оно постоянно сжималось и разжималось, член пульсировал впустую, не выпуская ни капли спермы. Потом вибратор выключился. Калеб обмяк на унитазе, тяжело дыша. «Хочешь облегчения?» — Да... — прошептал он. — Пожалуйста, сынок... Я сделаю всё... «Тогда выйди во двор школы. Встань в центре площадки. Разденься догола. И только тогда я позволю тебе пописать» Калеб замер. Школа. Двор. Раздеться. Перед учениками. Перед коллегами. Перед всеми. — Нет... — выдохнул он. — Я не могу... Маркус, прошу... что угодно, только не в школе... «Значит, терпи. До вечера. А вечером будет наказание» Калеб вышел из ванной, шатаясь. Он вернулся к делам, пытаясь делать вид, что всё нормально. Но мочевой пузырь распирало — буж не давал выпустить мочу, она накапливалась, давила на стенки, причиняя адскую боль. К вечеру он не выдержал. Он оделся — натянул куртку поверх верёвок, поверх вибратора, поверх всего — и вышел на улицу. Было темно. Школа стояла пустая, но двор был освещён фонарями. Калеб дошёл до центра площадки. Остановился. Оглянулся — никого. Он начал раздеваться. Рубашка упала на асфальт, обнажая верёвочный бондаж. Брюки спустились на щиколотки. Он стоял голый, в одних верёвках, с вибратором в заднице, с бужом в члене, с кольцом на яйцах. Его трясло. Он поднял голову к небу и, не в силах больше терпеть, начал мочиться. Моча хлынула по ногам, заливая асфальт. Он стоял в луже, посреди школьного двора, раздетый, и плакал. В этот момент открылась дверь школы. Вышел охранник. Увидел голого мужчину в верёвках, стоящего в луже мочи. Вызвал полицию. Сделал фото. Скандал разразился мгновенно. К утру фото Калеба, голого, в бондаже, мочащегося на школьном дворе, облетело все местные новости. Его узнали коллеги, ученики, родители. Школа уволила его по статье «аморальное поведение, несовместимое со статусом педагога». --- Калеб сидел в пустом доме, когда дверь открылась и вошёл Маркус. Сын выглядел довольным. — Привет, пап. Слышал новости? Ты теперь звезда интернета. Калеб поднял на него пустые глаза. — Зачем ты это сделал? Ты разрушил мою жизнь... — Разрушил? — Маркус рассмеялся. — Я её начал заново. Старого Калеба больше нет. Ты умер сегодня. Завтра похороны. — Что? — Я инсценировал твою смерть. Машина упала в реку. Тело не нашли. Скорая, полиция — всё по-настоящему. — Маркус достал из кармана газету с заголовком: «Трагическая гибель учителя: Калеб Соколов пропал без вести». — Завтра панихида. Твои дети придут. Все будут плакать. Калеб попытался встать, но Маркус толкнул его обратно. — А теперь — переодевание. Ты больше не Калеб. Ты — игрушка. Безымянная. Безмолвная. Игрушка. Он достал из сумки латексный костюм — цельный, чёрный, блестящий. На лицевой части была маска — полностью закрывающая лицо, без прорезей для глаз, без ноздрей, только трубка для дыхания и кляп для рта. — Надевай. Калеб не сопротивлялся. Он позволил сыну натянуть на себя латекс. Сначала руки — в перчатки с жёстким каркасом, не позволяющим сгибать пальцы. Потом ноги. Потом туловище. Костюм облепил тело, сдавливая, стирая все контуры. Верёвки ушли под латекс, но их давление ощущалось острее. Маска опустилась на лицо. Калеб погрузился в темноту и тишину. Он не видел ничего. Не слышал почти ничего — только глухой шум крови в ушах. Кляп распёр рот, слюна стекала по подбородку внутрь маски. В задницу Маркус вставил анальное кольцо — металлическое, распирающее, не дающее сфинктеру закрыться. Член заковал в плоскую клетку — маленькую, тесную, делающую эрекцию невозможной. Члена будто не было — только пустота между ног. На руки надел перчатки с каркасом — пальцы зафиксированы в одном положении, не сгибаются. Калеб не мог ничего взять, ничего написать, никого позвать на помощь. Он подхватил отца под мышки и поставил на четвереньки. К ошейнику пристегнул цепь. — Ползи. Твоё место теперь — у моих ног. --- Похороны прошли на следующий день. Калеб не видел их, но слышал краем уха, когда Маркус включил запись — плач детей, слова священника, опускание пустого гроба в землю. — Твой сын Стеф плакал, — сказал Маркус, сидя рядом с ним в машине. — Он думает, что ты умер. А ты здесь. Раб. Игрушка. Шлюха. Калеб заплакал под маской. Слёзы текли по латексу, смешиваясь со слюной, стекали по подбородку внутрь костюма. Но никто не видел этого. Никто не слышал. С этого дня началась новая жизнь. Маркус брал его с собой везде. Калеб полз за ним на четвереньках, цепь звенела, латекс шуршал. В машине сын сажал его на заднее сиденье, расстёгивал ширинку и заставлял отца брать член в рот — через дырку в маске, предназначенную для этого. Калеб сосал, глотал сперму и мочу, чувствуя, как сын кончает ему прямо в горло. На работе Маркус сажал его под стол, и Калеб сидел у его ног, пока сын вёл переговоры с криминальными партнёрами. Никто не знал, что это его отец. Все думали — очередная игрушка, секс-раб, кукла. Иногда Маркус оставлял его в ящике — как для кукол, с выемками для рук, ног и шеи. Калеб стоял там часами, не в силах пошевелиться, чувствуя, как латекс впитывает пот и мочу, как тело немеет от неподвижности. --- Через месяц Маркус устроил банкет. Большой зал, люстры, музыка, гости в дорогих костюмах. Среди приглашённых — все родственники Калеба. Его бывшая жена. Его дети — Стеф и ещё двое. Все пришли, чтобы почтить память погибшего, о котором никто не знал, что он жив. В центре зала, под потолком, висела люстра. Она была сделана из человека. Калеб висел вниз головой, распятый в металлическом каркасе. Латексный костюм блестел в свете свечей. Из дырок в костюме — специально проделанных Маркусом — торчали свечи. Кожа плавилась от горячего воска, но Калеб не мог кричать — кляп блокировал звук. Только глухой, жалобный вой вырывался из горла. Гости подходили, рассматривали люстру. — Какая интересная работа, — сказала какая-то женщина, поправляя причёску. — Реалистичная кукла. — Настоящее искусство, — ответил её муж. — Выглядит как живой человек. — Маркус, ты гений, — сказал кто-то из партнёров, поднимая бокал. Маркус стоял в центре зала, улыбаясь. Рядом с ним, на полу, стояла миска с кормом и водой — для его игрушки, когда люстру спустят. Стеф подошёл к люстре. Он смотрел на латексное лицо, стараясь понять, почему оно кажется ему знакомым. — Папа? — прошептал он. Но Калеб не мог ответить. Он висел, сжигаемый свечами, залитый воском, и плакал под маской. Его сын стоял в двух метрах от него, но не узнавал. Никто не узнавал. Калеба больше не было. Был только предмет. Игрушка. Люстра. Маркус подошёл к Стефу, положил руку ему на плечо. — Что ты там шепчешь? — спросил он с улыбкой. — Вспоминаешь папу? Не волнуйся. Он в лучшем мире. Он подмигнул люстре — незаметно, только для неё. Калеб смотрел в пустоту сквозь латекс и понимал, что это конец. Его душа умерла. Его тело стало вещью. И никогда, никогда уже не будет по-другому. Свечи горели. Гости веселились. А люстра плакала.