Встань на колени, папочка

Калеб стоял на коленях, дрожа всем телом, когда Маркус взял его за подбородок и поднял лицо вверх. Руки отца всё ещё болели от верёвок, задница горела после порки и швабры, во рту был привкус крови и крема для обуви. Но сын смотрел на него с новым блеском в глазах — голодным, изобретательным. — Знаешь, пап, я долго думал, что с тобой делать дальше. — Маркус провёл пальцем по губам отца, размазывая слюну. — И придумал кое-что особенное. Ты будешь моим туалетом. Целую неделю. Калеб дёрнулся, попытался отползти, но руки сына сжали его плечи, удерживая на месте. — Неделю? Маркус, прошу... я не выдержу... — Выдержишь. Куда ты денешься? — Маркус усмехнулся и кивнул слугам. — В ванную. Приготовьте всё, как я сказал. Калеба подхватили под мышки и потащили по коридору. Он пытался упираться, но силы оставили его после бесконечных унижений. Ноги волочились по паркету, колокольчики на сосках звенели, зажимы впивались в воспалённую кожу. Ванная комната была огромной — мрамор, золото, огромное зеркало во всю стену. В центре, на специальной платформе, было установлено кольцо для цепи, вделанное в пол и стену. Рядом висела латексная маска — полностью закрывающая лицо, чёрная, блестящая, с единственным отверстием для рта, в которое была вставлена резиновая воронка. От воронки шла прозрачная трубка, уходящая в дренажную систему. — Одежду долой, — скомандовал Маркус. Слуги сорвали с Калеба остатки платья. Он стоял голым, съёжившись, пытаясь прикрыться руками. Но их тут же оторвали от тела, задирая вверх, к цепям, свисающим с потолка. — Не надо... — прошептал Калеб, когда холодный металл защёлкнулся на запястьях. Его поставили на колени, спиной к стене, лицом к унитазу. Широкий кожаный ошейник с кольцом затянули на шее, пристёгивая к цепи на стене. Длина цепи была такой, что Калеб мог наклониться вперёд лишь на несколько сантиметров, но не мог отодвинуться назад. — А теперь маску. Маска опустилась на голову. Калеб почувствовал, как латекс облепил лицо — плотно, душно, оставляя только чувство удушья. Воронка вошла в рот, раздвигая челюсти, упираясь в горло. Он мог дышать только через узкие ноздри в маске — и то с трудом. — Красиво, — Маркус отошёл на шаг, любуясь творением. — Идеальный писсуар. Он подошёл к отцу, расстегнул ширинку и достал член. Калеб увидел его через прорези в маске — твёрдый, готовый. Воронка зияла перед ним, как открытая пасть. — Завтрак подан, — улыбнулся Маркус и направил струю прямо в воронку. Моча хлынула горячим потоком, заливая горло. Калеб дёрнулся, попытался закрыть рот, но воронка не позволяла — резина держала челюсти разомкнутыми. Он глотал, захлёбываясь, чувствуя, как жидкость заливает пищевод, как тёплые капли стекают по подбородку внутрь маски. Маркус мочился долго, наслаждаясь процессом. Он смотрел, как отец задыхается, как слёзы смешиваются с мочой внутри маски, как горло конвульсивно сжимается, проглатывая каждую каплю. — Вкусно, пап? — спросил он, когда струя иссякла. — Привыкай. Теперь это твоя единственная еда и питьё. Он убрал член, застегнул ширинку и вышел, оставляя отца одного в ванной. Калеб остался стоять на коленях, прикованный цепями, с воронкой во рту, с мочой, стекающей по подбородку внутрь маски. Он попытался выплюнуть, но не мог — воронка держала рот открытым, а трубка вела в дренаж, не давая жидкости задерживаться. Первые часы были адом. Калеб пытался дышать, но маска душила, воронка давила на корень языка, вызывая рвотные позывы. Он судорожно глотал пустоту, когда рвота подступала к горлу, но выход был заблокирован — только вниз, в желудок. Через два часа Маркус вернулся. Он принёс тарелку с кашей — жидкой, почти супом, и бутылку воды. — Обед, — объявил он, садясь на корточки перед отцом. — Буду кормить тебя через воронку. Открывай горло. Он зачерпнул ложкой кашу и вылил её в воронку. Тёплая масса потекла в горло, забивая дыхание. Калеб давился, но глотал — выбора не было. Каша была безвкусной, но горячей, обжигающей воспалённое горло. — Глотай, пап, глотай. Тебе нужны силы. — Маркус кормил его медленно, методично, скармливая всю тарелку. Запил водой — такой же, из бутылки, вылитой в воронку. — А теперь — туалет. Калеб не понял сначала, но через минуту Маркус вернулся с большой клизмой — резиновой грушей, наполненной тёплой водой. — Ты должен быть чистым внутри. И снаружи. Я промою тебя всего. Он вставил наконечник клизмы в задницу отца — без смазки, грубо, заставляя Калеба вздрогнуть от боли. Груша сжалась, и тёплая вода хлынула внутрь, заполняя кишечник. Калеб замычал сквозь воронку, чувствуя, как живот раздувается. — Терпи, — сказал Маркус, сжимая грушу до конца. — Сейчас выпустишь. Он вытащил наконечник и отошёл. Калеб не мог сдержаться — вода хлынула наружу, смешанная с остатками кала и крови, заливая пол под ним. Маркус смотрел, как грязная жидкость стекает в дренажную решётку. — Отлично. Теперь мочевой пузырь. Он взял другую трубку — тонкую, с катетером на конце, и, не спрашивая, вставил её в мочеиспускательный канал отца. Калеб закричал — приглушённо, сквозь воронку, когда пластик прошёл внутрь, царапая нежные стенки. — Терпи, пап. Это очищение. Маркус подключил к катетеру шприц и впрыснул тёплую воду прямо в мочевой пузырь. Калеб чувствовал, как орган наполняется, растягивается, как давление становится невыносимым. Потом Маркус отсоединил шприц, и вода вытекла наружу — через трубку, в ведро, стоящее рядом. — Повторим несколько раз, пока вода не станет чистой. Он сделал эту процедуру трижды — каждый раз заполняя мочевой пузырь отца своей водой, заставляя его терпеть боль и унижение, а затем сливая. Калеб плакал, не в силах остановиться, чувствуя, как каждая манипуляция ломает его изнутри. — Теперь ты чист, — объявил Маркус, вытаскивая трубку. — Готов к новому дню. Первая неделя превратилась в бесконечную петлю мучений. Каждый день Маркус приходил в ванную три-четыре раза, чтобы помочиться в воронку отца. Иногда он приносил еду — жидкую кашу, суп, разбавленное пюре — и выливал всё в ту же воронку. Калеб глотал, давясь, не различая вкуса. Маркус не давал ему спать — каждые несколько часов заходил, включал яркий свет, будил, мочился или просто стоял, глядя на отца. Психологическое давление было хуже физического. Калеб начал терять счёт времени. Он не знал, день сейчас или ночь, сколько прошло часов или суток. Иногда Маркус приносил клизму и повторял процедуру. Иногда вставлял катетер и промывал мочевой пузырь — каждый раз подолгу, находя новые способы причинить боль. Однажды он наполнил мочевой пузырь отца мочой — своей, тёплой, прямо через катетер, и оставил так на час, запрещая опорожняться. Калеб корчился от боли, чувствуя, как орган растягивается до предела, как чужая жидкость смешивается с его собственной. На третий день маска начала натирать кожу. Латекс впился в щёки, оставляя красные рубцы. Воронка стёрла губы до крови. Калеб не мог говорить — только мычать, и звук выходил глухим, жалким. — Тебе не нравится? — спрашивал Маркус, стоя перед ним с членом в руке. — А мне нравится. Ты такой красивый, когда молчишь. Когда не можешь отказаться. На пятый день Маркус вошёл в ванную с ножницами. — Время снять маску, — объявил он, подходя к отцу. — Ты заслужил небольшое облегчение. Если будешь послушным. Он разрезал латекс, стянул маску с головы отца. Калеб зажмурился от яркого света, вдохнул полной грудью — впервые за пять дней свежий воздух. Воронка осталась во рту, но Маркус вытащил и её, освобождая челюсти. — Открой рот. Калеб открыл. Во рту было сухо, язык распух, губы потрескались. Маркус взял бутылку воды и дал ему напиться — несколько глотков, райских. — А теперь — новые правила. — Маркус отстегнул цепи с рук и ног, оставив только ошейник, прикованный к стене. Длина цепи позволяла Калебу ползать на небольшом пространстве — метра два в радиусе. — Ты будешь сам подползать ко мне, когда я войду. Будешь брать мой член в рот, чистить его, глотать мочу. Добровольно. Если я увижу хоть секунду колебания — маска вернётся. А может, и что-то похуже. Калеб смотрел на сына пустыми глазами. Дух был сломлен. Он кивнул — медленно, покорно. В этот же день Маркус вошёл в ванную вечером, усталый после работы. Он встал перед отцом, расстегнул ширинку. Калеб, стоя на коленях, подполз к нему на четвереньках — медленно, но без колебаний. Он взял член сына в рот, провёл языком по головке, очищая её от остатков спермы, и открыл горло, принимая струю мочи. Горячая жидкость хлынула в рот. Калеб глотал — жадно, не проливая ни капли. Он смотрел на сына снизу вверх, и в его глазах не было ненависти. Только пустота. — Хороший папочка, — Маркус погладил его по голове, когда струя иссякла. — Ты учишься. На следующий день Маркус привёл отца в свою спальню. Калеб полз за ним на четвереньках, цепь волочилась по полу. Сын лёг на кровать, раздвинул ноги. — Сегодня я хочу кое-что другое. Я буду мочиться в твой член. Калеб замер, но вспомнил угрозу и покорно лёг на спину, раздвигая ноги. Маркус взял его член — вялый, сморщенный после дней унижений — и приставил к нему свой. Калеб почувствовал, как теплая струя бьет прямо в головку, как моча начинает заполнять уретру, проникать внутрь, в мочевой пузырь. — Терпи, — шептал Маркус, массируя член отца, чтобы моча затекала глубже. — Ты теперь мой сосуд. Я наполняю тебя собой. Калеб чувствовал, как мочевой пузырь наполняется чужой жидкостью. Давление нарастало, но он не мог опорожниться — сын держал его член, блокируя выход. Когда пузырь переполнился, Маркус отпустил. — А теперь — на пол. Слижи всё, что вытечет. Калеб перевернулся и увидел на полу несколько капель мочи. Он наклонился и слизал их языком, чувствуя солёный, горький вкус. — Умница. Потом Маркус перевернул его на живот и, раздвинув ягодицы, направил струю прямо в задний проход. Моча хлынула внутрь, тёплая и жгучая. Калеб застонал, чувствуя, как жидкость заполняет кишечник, как она вытекает обратно, смешиваясь с остатками клизм. — Ты мой унитаз, — сказал Маркус, заканчивая. — И задница, и рот, и член. Всё моё. В конце недели Маркус устроил финальное унижение. Он приказал слуге принести миску для собак — пластиковую, с рисунком косточек. Насыпал в неё сухой корм и полил сверху своей мочой. — Ешь, пап. Ты заслужил награду. Калеб стоял на коленях перед миской. Он смотрел на корм, размокший в моче, и чувствовал, как желудок сжимается от голода — ему давали только жидкую еду через воронку, и он был истощён. Он наклонился. Ткнулся носом в корм, вдохнул запах мочи и дешёвого корма. Потом открыл рот и начал есть, заглатывая гранулы вместе с жидкостью. Корм хрустел на зубах, моча стекала по подбородку. Калеб ел, не поднимая головы, пока миска не опустела. Когда он закончил, Маркус сел на корточки рядом и погладил его по голове. — Ты такой хороший пёсик, пап. Я горжусь тобой. Калеб поднял глаза. В них стояли слёзы, но он не всхлипывал. Он просто смотрел на сына и ждал следующей команды. Маркус улыбнулся, встал и направился к двери. — Отдыхай. Завтра новый день. А пока — ты свободен от цепи. — Он отстегнул ошейник от цепи. — Можешь поползать по дому. Но не смей выходить на улицу. И не смей приближаться к телефону. Стеф всё ещё под наблюдением. Калеб остался один, сидя на полу, с пустой миской перед собой. Он чувствовал, как моча сына переваривается в его желудке, как она смешивается с кормом, как становится частью его самого. Он прополз к стене, прижался к ней спиной и закрыл глаза. Слёзы текли по лицу, но он даже не пытался их вытирать. Он был пуст. Сломлен. И знал, что это только начало. Маркус никогда не остановится. Никогда.