Медведь и машина

Спортивки эксайловского костюма на Сатире сидят как родные: так хорошо обрисовывают контуры вставшего члена по всей длине, что и додумывать-то почти нихуя не надо, всё и так на ладони. Буквально. Сука. Кокошкина ладонь, застенчивой лодочкой обнявшая стояк, смотрится какой-то неземной, чужеродной диковинкой. Сатира так бодро взъёбывает дереалом, что впору подумать, будто он картонный болванчик, поставленный сюда шустрыми ручками одного из множества работяг Ильи Эксайла. Нахуя им такой уродливый реквизит, Сатир вкурить не в состоянии, зато дохуя в состоянии толкнуться в напряжённо заледеневшую руку Андрея, удерживая его кисть на члене мёртвой хваткой. Скользить головкой в углублении широкой ладони просто ахуенно: блядучие кокошкины грабли будто созданы для того, чтобы медленно обдрачивать их через одежду, и Илью пробирает какой-то ебанутой лихорадкой от картинки на внутренней стороне собственного черепа: длинные пальцы с угловатыми сочленениями фаланг, с по-дебильному аккуратно постриженными пластинками ногтей, залитые полупрозрачным-белым. Смотрится до того вкусно-вкусно-вкусно, что собственные ногти стремительно врезаются в и без того покрасневшую от грубой хватки кожу запястья, и Кокошка шипит — нихуя не агрессивно и не зло, и морщится — тоже без малейшей крупицы гнева. Лишь с тонюсеньким слоем досады, скромно размазанным по продолжительному «Сш-ш-ш», немного свистящему и совершенно безобидному. Мягкая инертность и отсутствие хоть какого-то отпора будят в Сатире бесовскую, тысячекратно пизданутую херь. Херь эта нашёптывает в оба уха сценарии откровенно кринжового гей-порно, что-то вроде: «Жаркая дрочка умелой рукой друга» или «Спонтанная гомоебля в гримёрке за кулисами съёмок», или «Аппетитный твинк с брекетами наяривает симпатичному дружку хештег хэндджоб хештег блоуджоб хештег Сатир, ты, блять, совсем нахуй ебанулся.» — Сука ты, — Илья хочет, действительно, блин, хочет сейчас звучать зло, но с ужасом замечает, что гулкую пустоту меж выхарканных грубостей до отказа заполняет собой солоноватое отчаяние. — Двигайся давай, блять. Сам же за хуй схватился! Или мне тебя, эскортницу недоёбанную, в рестик сводить сначала надо?! Кокошку сраного чисто по-человечески хочется оборать с головы до ног, но громкий шёпот в качестве переносчика информации тоже сгодится: привлекать внимание Эксайла или других ребят нет ни малейшего желания, вряд ли Илья заценит такой вот бэкстейдж собственного шоу. При мысли о том, что кто-то всё-таки может доебаться с минуты на минуту, меж лобных долей вкручивается раскалённое сверло то ли стыда, то ли ебанутого удовольствия — приторного до тошноты, чуть островатого, с каким-то перечным послевкусием, и это Сатира будто немного надламывает. Безучастной руки на члене до опиздения мало, рогатая тварь на грани слышимости требует больше-больше-больше, и Сатир повинуется: подаётся вперёд, нервно облизнув губы, и ныряет Андрею хлебалом куда-то в стык между шеей и плечом. Благо, петлички с них на время перерыва сняли, и за сохранность оборудования переживать не приходится. Уголок воротника розовой олимпийки тычется ему в прикрытый глаз, и это больно, но больнее — когда Кокошка вдруг отмирает, и хватка до ужаса необходимой сейчас руки теряет безразличность. От едва заметного движения навстречу переёбывает так сладко, что закатываются глаза, и Илья мимолётом радуется, как дебил, что Кокошка нифига не видит. — Шлюха дырявая, — шепчет Сатир розовому воротнику, качнув бёдрами навстречу оттаявшей ладони. — Кудрявая хуесосная блядь… — Блин, Илюх, ты определись хоть, неёбанный я или переёбанный, — раздаётся спокойный голос Андрея, чуть припорошённый неловким замешательством. — А то, знаешь, чото не сходится как будто. — Пидор носатый... — Ну слушай, это уже про тебя, типа. В голосе Кокошки слышатся нотки шуточной обиды, но какие-то ленивые, что ли: скучно ему, видите ли, стоять тут с членом Сатира в ладошке, исполняющим роль антистресс игрушки. — И кудрявая блядь больше тебе щас подходит, ахах. — Чего сказал, бля?.. Илью трусит нереально, и это пиздец как путает мозги — сгенерировать достойный ответ для опущения Андрея не выходит ни с первой, ни с десятой попытки. Кокошка чуть удивлённо склоняет голову к плечу: — Ого, понравилось про кудрявую блядь, шоле? — и скашивает глаза куда-то вниз. Сатир с запозданием вспоминает, что хуёвый антистресс у этого додика в руке также по совместительству является безотказным мясным радаром, начисто выдающим любые его настроения. Да бля. — Маме твоей понравится, — приходится прерваться, чтобы совершенно позорно сглотнуть набежавшую слюну, — когда я её буду тыцын-дыцын, уёбок ты. — Может, лучше это я тебя буду тыцын-дыцын, Илюх? Хватка на члене крепчает, и на контрасте с предыдущим мягким касанием ощущается это почти больно. Пальцы, вопреки судорожной хватке Сатира на кокошкином запястье, перетекают в новое положение, обтянутый плотной красной тканью ствол ложится в ложбинку между большим и указательным. Подушечка большого пальца проскальзывает по всей длине, находит выпуклость головки и чуть придавливает её сверху — Илья в оцепенении чувствует, как пропитывается влагой тонкая преграда трусов. — И про маму обидно было, ващета. Извинись. Приглушенное тканью розовой олимпийки «Извини» само покидает распахнутый в чувстве неподдельного кайфа рот, и это бесит, бесит, бесит, блять, и хочется пиздануть Кокошке разок-другой, чтоб прекратил быть таким уёбищем, но приходится держаться из последних сил, потому что Сатир знает: он взлетит на воздух сразу же, как перестанет чувствовать на члене кокошкино касание. Башка лопнет, как переспевшая тыква, и во все стороны брызнет эта перечная сладость, до отказа забившая каждую полость в его теле, и что произойдёт после, Илья категорически не желает знать. — Во-от, хоро-оший Илюша, — свободная рука Андрея вдруг оказывается на его голове и проходится от лба до темечка так, как Сатиру обычно нравилось гладить свою собаку: с нажимом, но мягко, зачёсывая всей площадью ладони непослушные волоски, и так много-много, дохрена раз, пока животина не окажется полностью залюбленной и довольной жизнью. Илья в эту секунду не ощущает себя ни залюбленным, ни довольным, а вот на грани какого-нибудь особенно изъёбистого психоза — вполне себе. — Ты чё, сука. Крохотное чувство удовлетворения от инфернальности собственного голоса быстро затирается о ментальную наждачку работающей на пределе психики. Ведь вместо того, чтобы двинуть Кокошке как следует, Сатир подаётся тазом навстречу, посылая нахуй любое возможное до этого момента ощущение угрозы со своей стороны — и это не остаётся незамеченным. — Я ж говорю, хороший. Очень, о-очень хороший. Сатир, сука, готов признать: эти слова — сказанные этим голосом, в этой конкретной ситуации, этим конкретным человеком — позорно разъебали его до самого нутра. И теперь, когда он принимается размашисто долбиться в подставленный кулак Кокошки, почти не понимая, кто он, что он, где он, едкая гарь вины в костяном каркасе грудины распаляется с новой силой от этого простого осознания: если бы Сатир не был перетёрт в фарш съёмками и адреналиновым приходом от возможных травм из-за этой блядской подорванной тачки, всё, что происходит сейчас, в любом случае произошло бы. В другом порядке, в других декорациях, но, сука, случилось бы так или иначе, потому что чёртов Андрей Кокошка всегда остаётся собой и одним своим видом напрашивается на хорошенький такой член за щекой. У Ильи как раз есть — грех не поделиться, правда же? — Или тебе прикольнее, — всё никак не может заткнуться Андрей, с любопытством взирая на то, как у Сатира постепенно начинает свистеть колпак, — когда шлюхой называют? Шлюха-Илюха — даже в рифму, ахах. Эксайла бы тока не обидеть… Реальность начинает медленно тлеть по углам кадра, когда прекративший рваные толчки Сатир переводит плывущий взгляд на ебло Андрея. Свесившиеся на глаза Кокошки пушистые кудри не дают толком установить зрительный контакт, лишь блестят где-то за отросшей пидорской шторкой скрытые в тени голубые радужки. Немного неуверенная, кривоватая улыбка тянет розовые губы, крохотные прямоугольнички брекетов делают это зрелище ещё более жалким. Илья думает о том, что хочет вылизать Андрею зубы, чтобы порезаться языком о дурацкие железки и напоить его собственной кровью, и эта мысль почему-то веселит настолько, что он разъёбывается чередой бесконечно злых, бесконечно отчаянных смешков: — Ха-хах, заебёшь, сука ты ебучая. Рукой работай, бля, а не ртом. Или что, возьмёшь на клыка, а? Нежным своим ротиком дырявым на клычка у Ильи Сатира взять слабо? — За нежный ротик спасибо, канешна, — Кокошка будто бы даже смущается, немного усиливает наклон головы, окончательно скрывая любой намёк на свои блядовские глазища за волосяной преградой. Мимические морщины в углах рта становятся чуть глубже, когда скромная кокошкина улыбка ширится — не похоже, чтоб эта сука нервничала. Блаженное ты уёбище… — Пососать могу. Тока если попросишь хорошо. Да, Илюш? Ты ведь попросишь, как следует? — Я тебе всё ебало сгущёнкой залью, мразь длинноногая... — полушёпотом выдаёт Сатир, за секунду бешено раззадориваясь от дружелюбной дерзости Андрея. Мелкая тряска, нарастающая всё это время, достигает своего апогея, когда Илья, чувствуя себя смертельно больным, в каком-то помутнении роняет: — Инстрина, поди, гордится, что вонючего педика на груди пригрела, а? — Ну чё сразу вонючего-то, я перед съёмками мылся, ващета. Кокошка, вопреки ожиданиям, не отшатывается и даже руку с хера не убирает — зато рука в сатировых волосах, про которую он успешно позабыл, приходит в движение. Кожа головы загорается опасным покалыванием, когда Андрей сжимает кудрявые вихры на затылке, и взрывается болью, когда Андрей за эти самые вихры внезапно дёргает, задирая Сатиру голову. Неоново-красное «Сука, сука, сука ты-» отпечатывается на внутренней стороне век, каждая буква прошивает слизистую жаром раздутого пепелища. — Ты на Ирочку не пизди, Илюх. Если б она была против, меня бы тут ваще не было. «Ну охуеть теперь...» — с какой-то отупелой ясностью думает Сатир, мимолётом пытаясь возобновить приятное трение. Кокошка блядский от попыток Ильи не уклоняется, но и инициативы больше не проявляет. Только держится с неожиданной для него твёрдостью за волнистые пряди. — И ты, ващета, сам вон в руки даёшься. Очень бодренько, для не педика-то. До пиздеца хочется заорать на пределе лёгких, что нифига он не сам — это всё блядский кураж, поджигающий сеть капилляров на манер фитиля каждый ёбаный раз, когда в поле зрения появляется хоть какой-то источник адреналина. Будь то угарное испытание в Кубе, целый видос с заданиями для конченых лудиков или же внезапная, как понос, опасность для жизни в лице хуярящих с присвистом осколков несчастной матизки, будьте уверены: Илью Шабельникова накроет так, как не накрывало даже самых матёрых космонавтов под самым пиздатым стаффом. Задорный огонёк, сожравший подчистую тоненькие дорожки вен, мгновенно перескачет на пульсирующие жизнью ветви артерий, а оттуда экспресс-доставкой — прямиком в яйцеобразную костяную коробочку, к её насквозь пропитанному горючим содержимому. И тогда… Что ж, тогда случится какое-нибудь несусветное дерьмо, масштабы которого получится осмыслить лишь после того, как заглохнет взрывная волна и осядут последние мерцающие пылинки над обуглившимся эпицентром. Масштаб того дерьма, что происходит с ним сейчас, Сатир воспринимать решительно отказывается: страшно заглянуть в вылизанный пламенем кратер и не увидеть там дна. — Сука, блять, молись, чтоб Эксайл не додумался реальный огнестрел на съёмках юзать, а то пристрелю тебя нахуй, как псину... — он ненавидит-ненавидит-ненавидит этот улыбающийся рот, эти карающие унизительной болью и не менее унизительным недостатком стимуляции руки, это чувство безвозвратно проёбанного вообще всего. А ещё искренне не может догнать, как научиться существовать в этом фундаментально новом пласте реальности, где Андрей-ебучий-Кокошка держит его за член и при этом остаётся прежним собой: кудрявым, улыбчивым, расслабленным настолько, будто не происходит сейчас нихрена экстраординарного. Будто Сатир совсем не в шаге от того, чтобы спустить себе в штаны из-за жёсткой хватки на волосах, так ебануто контрастирующей с привычной андреевой интонацией. — Мне тоже с тобой понравилось в рулетку играть, — невпопад кидает Кокошка, непринуждённо потрепав многострадальный затылок Ильи, и тянет руку уже к своим волосам — отвести в стороны мешающуюся чёлку. Бесовы его глаза — лучистые, прозрачные, как начищенное стёклышко, — хочется к хуям выколоть или на крайняк хотя бы обоссать: степень их блядскости прямо пропорциональна степени сатировой потребности в смертоубийстве. Кокошка смеётся: — Это чё: псина, получается, ты у нас, Илюх? Раз я тебя пристрелил, — и воспоминания о недорусской недорулетке тут же оседают на плечах тяжёлым, горячечным, вязким, вызванная ими волна прокатывается с головы до ног и замирает где-то в желудке звенящим чувством онемения. Два придурка с фейковой пушкой, зашуганно уклоняющиеся от выстрела, который априори не может случиться, — лакомое зрелище для камер, нихуёвое развлечение на вечерок для подписчиков. И самая яркая из искорок, успевших подкоптить за сегодня злосчастный фитиль сатировой выдержки. — Пси-ина ты, — указательный палец Кокошки вдруг совершенно по-дурацки делает «Буп» носу Ильи, и тот чисто физически не может противиться импульсу отчебучить какую-нибудь хуйню в ответ. Несильно смыкая зубы на верхней фаланге, он даже не успевает охуеть от себя — сразу же берёт в рот палец почти до самого основания. Краешком мозга фиксирует солоноватость и шершавость кожи, теплоту живой плоти, гладкость ногтевой пластины. Думает о том, что оправдаться завозом на камеру, как это было в Кубе, уже не получится — и теряет последние тормоза, когда слышит тихий дрожащий вдох со стороны Андрея. Кокошка мелко-мелко дрожит ресницами и совершенно по-блядовски кусает губу. От удовольствия, в агонии — Сатир не знает, но ловит себя на том, что был бы одинаково рад/в ужасе увидеть его и рыдающим, и обкончавшимся. Отследить момент, когда Кокошка высвобождает палец из горячей ловушки его рта, Илья не успевает, но и на разочарование времени не остаётся: сложенные вместе указательный, средний и безымянный замирают перед приоткрытыми губами, и алгоритм дальнейших действий становится предельно ясен. — Пиздец, — заглатывая сразу три пальца где-то на половину длины, Сатир не смыкает глаз, лишь слегка опускает веки, чтобы иметь возможность наблюдать за поплывшим Кокошкой из-под ресниц. Надлом андреевых бровей по-истине мученический, и Илья чувствует себя почти отмщённым за все разы, когда был вынужден вот так же беспомощно наблюдать Андрея-без-рубашки или Андрея-в-модных-джинсах-с-дырками-на-жопе или Андрея-в-ебучем-розовом-спортивном-костюме. — П-пиздец, Илюха... Я об этом с самого Куба думал. Как мне от тебя тогда отсос пальчиков обломался. Я даже на по-рофлу и с камерами был согласен, мне просто... П-просто рот твой хотелось, Илюх. Очень. Даже несмотря на то, что револьвер эксайловский на сегодняшней игре не был заряжен, Сатир прямо сейчас чувствует в себе с десяток пулевых. Фантомное ощущение крови, толчками покидающей тело через крохотные сквозные отверстия, почти затмевает по интенсивности рвотный рефлекс, зародившийся у корня языка, когда проклятые кокошкины пальцы попытались протиснуться глубже — чтоб придушить его к хуям, видимо. Сдохнуть от попытки сделать глубокий горловой пальцам Андрея было бы то ли до усрачки смешно, то ли до опиздения страшно — Илья пока ещё с концами не определился. Мокрое скольжение на розовой мякоти языка ощущается чуть щекотно, от неторопливого темпа, с которым Кокошка натурально («Ха-ха») ебёт его в рот, слабеют колени и нарастает в висках заполошная дробь пульса: «Тук-тук-тук, блять! У тебя, Илья Сатир, нихуя не все дома!» Но самый быстрый на диком западе дроп бита-сердцебиения происходит, когда Андрей плавно извлекает пальцы, лакированные блестящей плёнкой слюны, и подносит их ближе к лицу: разводит в стороны указательный и средний, показывая то ли зайчика, то ли знак победителя, и очень внимательно следит за протянувшейся меж зализанных подушечек прозрачной паутинкой. Степень благоговейной заворожённости, проступившей на его лице от созерцания обслюнявленной конечности, кажется абсолютно нездоровой, и Сатира это приводит в такой же нездоровый восторг: — Ебать, как же ты меня хочешь. — Ебать, как же я тебя хочу, — с готовностью соглашается Кокошка, звуча глухо и непривычно мягко. Всё ещё сверля взглядом собственную кисть, Андрей, будто бы от нервов, сглатывает — и тут же, как последняя опущенная блядина, тянет пальцы в рот. Трепет сомкнутых ресниц выдаёт его нихуя не приличное удовольствие, и Илья, блин, не выдерживает: изо всех сил дерёт на себя чёртов розовый воротник и широко лижет-помечает всё, до чего выходит дотянуться. Острые костяшки, изгиб подбородка, краешек губы... Лезет кончиком языка в зазор между пальцев, пытаясь сквозь них ощутить на вкус жаркую глубину полости рта, но добивается лишь того, что Кокошка отстраняется, отводит от лица руку и начинает тихо смеяться: — Блин, Илюха!.. Сатир нихрена не слушает и вновь слепо толкается языком — в этот раз, надо же, удачно, потому что Кокошка замолкает, застигнутый врасплох его исступлённым напором, и податливо размыкает влажные губы. Две текстуры — гладкость зубной эмали и чужеродная шершавость брекетов — ощущаются до пиздеца контрастно, но Илья не успевает в полной мере распробовать этот новый опыт. Ебучий блядский Андрей Кокошка снова отстраняется-утекает, чтобы выдать приглушённое: — Бля, аккуратно с железками, я ж ахуею их потом чинить за сто кесов! «А Ире ты то же самое говоришь каждый раз, когда в дёсна с ней решаешь подолбиться?..» — Я тебе хоть десять рядов этих сраных брекетов поставлю, блять, — заёбанно цедит Сатир, вновь подтягивая к себе Андрея вплотную за ткань олимпийки. — Просто иди уже сюда, пока я тебе весь рот не разворотил, сука ты... — Обещаешь? — как-то по-особенному дерзко лыбится Андрей. — Чё обещаю? — Рот мне разворотить.       И стреляет, сука, глазками вниз — туда, где сатиров член неоправданно долго тычется в его ебучую ладонь. «Окей. Ладно. ...блять.» От этого, казалось бы, безобидного жеста где-то в районе затылка с хлопком разъёбывается шальная петарда, и Сатир чувствует себя то ли до краёв полным, то ли до основания выпотрошенным, когда выдаёт вмиг севшим голосом: — На колени давай. — Ты ж только что сосаться хотел, — Кокошка буквально фонит довольством выжравшего плошку сметаны кота, разве что урчания не слышно. Запоздало вспоминаются извечные проблемы с приручением кошачьих, но этот представитель семейства фурри фембоев сам просится в ладони — вот и как такую блядину не захотеть почесать за ушком? — А теперь вот хочу, чтоб ты сосал. Илья давит обеими руками на плечи Андрея, пытаясь заставить его опуститься на колени перед собой, но тот, нихуя себе, от этого даже не чешется — только сверлит его гляделками и чуть наклоняет голову к плечу, будто вопрошая: «Ну и хули ты задумал?» — Су-ука, — у Сатира сводит зубы от того, насколько сильно его интонация сквозит нуждой, — я тебе половину бабла с сегодняшнего выигрыша переведу, если пососёшь, блять... Купишь Ире каких-нить приколов, или я хуй пойми — Илюхе взятку дашь, чтоб он перестал тебя на испытания одевать, как педика, в барбигёрл шмотки... Его затыкает искренний и заливистый ржач Андрея, неожиданно приятно пощекотавший слух. Вслед за дофаминовой волной от совершенно не эстетичного, но такого живого смеха вверх по позвоночнику карабкается жгучий стыд: ему реально так дохуя приспичило отполировать гланды Кокошки хуем, что он аж готов по серьёзке распилить поровну пятьсот косарей?.. — А чё не так с барбигёрл вайбиком? — всё ещё посмеиваясь вопрошает Кокошка, игнорируя и предложение подкупа, и сатирову уверенность в собственной победе. Затем нагло тычет обсосанным пальцем Илье в грудь: — Ты ваще на черта похож в своём этом балахоне. Или на жирненькую помидорину... Про чертей, в целом, угадал: рогатая бесова мразь на задворках подсознания от подначивающих шепотков перешла к тяжёлой артиллерии, вынуждая во что бы то ни стало заполучить пиздливый кокошкин рот. — Блин, Андрюх, ты определись уже: псина я, чертила или томат ебучий, — передразнивает Сатир недавнюю реплику Кокошки, не жалея ни желчи, ни злого, маниакального веселья для того, чтобы дать понять: кое-кто сейчас явно добазарится. И этот кто-то, по всей видимости, — он сам, ведь медленная, немного неуклюжая дрочка сквозь слой спортивных штанов возобновляется, причём до того резко, что Илья почти давится слюной от искреннего человеческого ахуя. — Илюш, ну ты же сам знаешь всё. Голос Андрея в розовой полутьме век, прикрытых от острого кайфа, с какого-то хуя звучит нежно — так, как обычно успокаивают обречённое животное перед усыплением. — Руку вон мне трахаешь, как пёсик. Отслеживать собственные реакции в этом сгущённом до состояния сиропа эмоциональном мареве категорически невозможно, потому Сатир, по-прежнему жмурясь, капитулирует: ну может трахаю, да. Ну подмахиваю без остановки на манер отбойного молотка так, будто меня пристрелят, если замру, — хули с меня взять, я же конченный, и все это знают. И Андрей, сука такая, тоже очень хорошо знает: потому ведь и увязался за ним следом в пустующую гримёрку, да? — Собачка ты, Илюша. Сатир до пиздеца, просто до одури чудовищно слаб, и на то, чтобы что-то там из себя строить, уже не остаётся никаких сил, когда Кокошка совершает контрольный в голову: — А хочешь быть моей собачкой? «Да-да-да,» — с каждым сердечным сокращением ебашит в висок. «Да-да-да,» — ходят вперёд-назад напряжённые бёдра в попытке урвать больше. — Да-да-да-а, блять! — жалобно скулит Илья, дрожа так крупно и сильно, будто его сейчас бомбанут к хуям на минном поле вслед за невинным автомобилем. Или, может, его начинку уже разметало-размазало взрывом по округе, ведь прикосновения Кокошки ощущаются до ебанутости остро, как если бы тот забрался кончиками пальцев прямо под лопнувшее по швам полотно кожи — туда, где склизко, обжигающе горячо и очень, очень больно. — Ти-ише, тише, — Андрей от такого отклика будто даже теряется на секунду, принимается успокаивающе гладить трясущиеся сатировы плечи, убрав при этом руку со стояка. Сатир по инерции ещё пару секунд продолжает, как кобель, ебать воздух, но в итоге смиряется и страдальчески мычит: возбуждение успело достичь такой отметки, что его начало мучительно выламывать. — Тш-ш, Илюш. Такой ты хороший, не могу с тебя... Сомкнутые губы Андрея мягко клюют в висок: раз, другой... Затем с той же вымораживающей аккуратностью метят лоб, переносицу, правую скулу. Где-то ближе ко рту аккуратность вымещается жаждой, и целуют его уже нихуя не целомудренно — засасывают так, что нечто внутри нещадно лопается: то ли капилляр в глазу, то ли аорта, так сразу и не скажешь. Лизаться Илье всегда нравилось, будь то ради перформанса, завозного шок-контента или чисто для души, вне всяких соцсетевых движух. Есть в этом действе нечто гипнотическое, медитативное, что ли... В ощущении живого тепла под рукой. В ритмичной, тягучей хореографии языка и губ. В едва заметных реакциях, которые становятся очевидными, ведь ты так смачно вплавлен в другого человека, что даже самые тонкие импульсы угадываются практически на раз-два. С женщинами, блять. С Кокошкой же на раз-два лишь сыпятся все привычные схемы — хотя бы потому, что с каждым поступательным движением Андрея его не выделяющаяся на камерах лёгкая небритость расцарапывает к хуям сатиров подбородок. Ощущения такие, будто Илья лобызает бабушкину шаль, и это немного сбавляет градус тряски, хотя и не даёт полностью абстрагироваться от понимания, что а: Кокошка пиздец вкусный. И бэ: Кокошка прикольно сосётся. Не слишком слюняво, нихуя не робко, но и не пытаясь при этом без конца пихать язык — в общем, понятно, зачем Ирина терпит рядом этого ебантяя. Хотя и здесь присутствует нюанс: каждый раз, когда Сатир пытается вынырнуть из поцелуя, его упрямо тянут ближе — будто Кокошка никак не может насытиться даже тем экстремальным уровнем нифига не братской близости, что уже существует между ними. В какой-то момент Андрей теряет берега настолько, что начинает кусаться: оттягивает зубами и без того припухшую нижнюю губу Ильи, тут же к ней присасываясь. Тогда на помощь приходит несильный, но явно болезненный тычок под рёбра, от которого Кокошка вскидывается даже несмотря на защиту в виде идиотского цветного костюма. — Ты притормози, блять, — тяжело выдыхает Сатир, чувствуя себя до головокружения запыхавшимся. — Пожиратель помидоров, нахуй... — Бля, сорри, сорри. Кончик носа Кокошки щекотно мажет по щеке, как и тёплая волна загнанного дыхания. Андрей весь будто обращается в тонко дрожащую мембрану, пытается обернуть Илью собой на манер кокона: крепким кольцом рук, лезущими в рот локонами волос, цепкой взвесью собственного запаха. — Я-я просто очень долго хотел... Вот так с тобой. От перегруженного ахуеванием мозга до этого момента как-то ускользал тот факт, что Кокошка, по всей видимости, сегодняшнее рандеву в гримёрке планировал заранее. Вспоминаются брошенные Андреем слова про Куб: это вот тогда у него вся эта пидорасня в башке зреть начала? Просто от вида завозящего Ильи, который по приколу оформлял отлиз пальцев всем желающим?.. Сатир бегло перетасовывает фрагменты памяти о прошлых взаимодействиях с Кокошкой, пытаясь среди обилия пестрящих цветами карточек отыскать ту самую, краплёную, которая показала бы: где-то вот здесь Андрей совсем спидорасился. Но нет — гейская зараза прогрессировала тихо и незримо, и Илья начал ощущать ядрёный запах пиздеца лишь в тот момент, когда дверь гримёрки за его спиной скрипнула второй раз. Кокошка, будто осознав, что шестерёнки в голове Сатира берут разгон, вдруг стекает ниже — и ниже, и ниже... Пока не оказывается перед ним на коленях. Руки, сомкнутые до этого в немного удушающем объятии, ложатся на напряжённые бёдра, обтянутые розовым коленки разъезжаются в стороны — что ж, у Андрея стоит. — ...Шлю-юха, — выдыхает Сатир, в прострации наблюдая за тем, как Кокошка без промедления тянется ближе и несколько раз трётся щекой о стоящий член: вверх-вниз, вверх-вниз. Дразняще и очень преданно. Хотелось, чтобы данная Андрею характеристика звучала грубо, унижающе, но Илья и сам прекрасно понимает, что проебался: назвать кого-то блядью с такой степенью одобрения и поощрения в голосе надо ещё постараться. Кокошка лишь протяжно мычит в ответ: протестующе, в качестве согласия — хуй разберёшь, и шустро хватается за пояс спортивных штанов Сатира. Картина кажется настолько сюрреалистичной, что Илья безбожно залипает и приходит в себя лишь в момент, когда ощущает на ляхах дуновение лёгкой прохлады — оказывается, его уже успели наполовину распаковать и даже избавили от нижнего белья, спустив его куда-то к коленям вслед за спортивками. Где-то с десяток секунд проходит в гробовом молчании — кажется, будто Кокошка в последний момент зассал, насмотревшись на эрекцию Сатира буквально в нескольких сантиметрах от своего лица. Первое впечатление, правда, быстро развеивается: Андрей в дохуялиардный раз принимается терзать зубами нижнюю губу, жмурится и выдаёт жалобное: — Блин, вот бы ты реально выебал меня в рот, с-сука-а... — Ну так давай, родной, — поторапливает Сатир, начиная ебануто закипать от невозможности хоть как-то разрядиться. — Ты только ротик приготовь по-братски, очень тебя прошу. Или чё, внезапно вспомнил, что не педик и что у тебя женщина есть? Если бы Кокошка прямо сейчас после этой фразы встал и ушёл, Илья обязательно нашёл бы способ застрелиться из бутафорского револьвера. Сперва, конечно, разрядил бы пять патронов Андрею в ебало, но последний честно проглотил бы сам. Но Кокошка мальчик умный и, по всей видимости, нихуя не гордый — иначе непонятно, чем ещё объяснить его непрошибаемый похуй и феноменальное нежелание выходить из себя: — Я про Ирочку помню всегда, — Сатир не в силах подавить ироничный смешок: прикольно, наверное, думать про любимую девушку, когда перед носом маячит чужой член. — А вот про брекеты забыл нахуй... — И чё? Они что, как пояс верности? Ни сантиметра в рот, ни метра в жопу? — Я презики для «в жопу» не взял с собой... У Ильи после этой фразы начинает шуметь в ушах и немножко темнеет перед глазами: то есть Андрейку от уютной отсидки на кукане удерживает лишь дефицит резинок. Так и запишем, ага. — ...но да, с брекетами тяжко чутка. Если не хочешь валыной все скобки собрать, придётся не торопиться, Илюх. — У тебя там чё, капкан медвежий? На мгновение возникает желание опасливо отодвинуться, но Сатир не был бы Сатиром, если бы потенциальная угроза остаться евнухом не прикормила внутренних бесов. В последний раз в жизни дать на клыка — и кому? Андрею, мать его, Кокошке? Звучит как просто ебанутейший перезавоз, и лучше бы этому минету того стоить. — А что, ссышь меня? — зубасто улыбается Андрей и плавно подаётся навстречу, не прерывая зрительный контакт. А ещё вдруг высовывает язык на манер ахегао и, сука такая, зависает ртом всего в паре сантиметров от головки члена. Беззвучно выдыхает, обдавая до пиздеца чувствительную кожу жаром из недр собственного тела, сверкает бесстыжими уёбскими глазами из-под ресниц — и чего-то терпеливо ждёт, замерев в остоебавшем уже бездействии. Дожидается: рука сама ныряет в пучину кокошкиных кудрей, ложится на заднюю сторону шеи, бескомпромиссно фиксируя на месте — даже если Андрей снова захочет поиграть в недотрогу, нихуя у него уже не получится. Во вторую руку Сатир берёт изнывающий от недостатка внимания член и от всей своей щедрой души звучно шлёпает им по манящей поверхности языка, окончательно уничтожая любую возможность повернуть назад — для них обоих. Потому что играть друг с другом в дёрти толк и сосаться втихаря по углам как малолетки — это одна хуйня, ещё как-то можно списать на зашедшую слишком далеко взаимную провокацию, поржать и разойтись, чтобы потом перекидываться локальными гейскими шутёхами по ходу съёмок и делать из этого шоу. Но совсем другое дело, когда ты пытаешься подрочить чужим ртом, а на тебя смотрят вот так: абсолютно покорно, с каким-то сумасшедшим, неожиданным уровнем обожания, от которого трясутся поджилки и зреет в груди нечто страшное, похожее то ли на ранний инсульт, то ли на начало панички. Что со всем этим делать — да хрен его знает, если честно. Для начала Илья просто хочет кончить. — Попизди мне тут, — вот такой способ затыкать Кокошку у Сатира теперь самый любимый. Жаль, на съёмках им особо не воспользуешься — а ведь какой был бы контентище! Растерянность немного путает карты, но в голосе, на удивление, сохраняется твёрдость. Получается даже не нарочно понизить интонацию до той самой басовитой бархатности, которая обычно так нравится девочкам. Андрею, видимо, тоже дохуя нравится, раз он прикрывает глаза и сжимает пальцы на мякоти сатировых бёдер, наверняка оставляя на коже ебучие лунки от ногтей. Илья в отместку тянет за шелковистые кудри на затылке — и, кажется, активирует тем самым какой-то шлюший протокол в башке Кокошки, потому что тот вдруг глухо и низко стонет, а ещё жадно присасывается к блестящей от предэякулята головке, заставляя Сатира тихо зашипеть. ...Окей, слова про нежный рот, в целом, не лишены смысла. Руку с члена вскоре приходится убрать, потому что Кокошка сам хватается за ствол где-то у основания и пытается несильно поддрочить. Насухую, предсказуемо, получается так себе, так что Андрей быстро и размашисто лижет ладонь, уже не играясь и не церемонясь: знатно его, видимо, коротнуло от сатировой грабли в волосах. Щедро смазанные и сложенные кольцом пальцы скользят куда свободнее, резвее, но этого так, сука, катастрофически мало, что выть хочется... — Давай, Андрюша, скажи «А-а», — голова Кокошки оказывается в ловушке меж рук Ильи: одна по-прежнему шуршит кудряшками на затылке, пальцы второй ложатся на мягкое место под подбородком, фиксируя челюсть. Андрей отчего-то нерешительно мнётся, и Сатир заёбанно вздыхает: — Да понял я, бля, — поглаживает большим пальцем кожу на колючей щеке, призывая расслабиться. — Не ссы. Гнать не стану, форшмачить себе хуй об твои орудия пыток желания нету. Буду дофига нежным — как гель для душа от Эксайл Косметикс... Вся эта пидорская хуйня, кстати, была рекламной интеграцией, мне Илюха бабла закинул ещё до начала съёмок. Наш аниме мальчик на рынок гомосеков планирует выйти. Держать серьёзный хлебальник получается не дольше трёх секунд: попробуй тут, поиграй лицом, когда тебя с такой самоотверженностью лапают за хер. Кокошка, ожидаемо, сыпется в ответ, и Сатир ощущает ладонью каждое сокращение его гортани, пока тот пытается отсмеяться. Веселить Андрея дофига приятно, потому что он каждый раз реагирует с бесхитростной непосредственностью пятилетки, которому показали согнутый палец. Безраздельно отдаёт всё своё внимание Илье, следя за любым абсурдным кривлянием так, будто перед ним разворачивается помпезный спектакль с Бродвея, не меньше. Это, что уж греха таить, пиздец как подкупает: Сатир обожает, когда его вот так заворожённо жрут глазами. И всё-таки, не получается не думать: ну как он вообще всё это время умудрялся не обращать внимания на сраное адское пекло, голодно мерцающее в темноте расширенных донельзя зрачков? Перекроенный актёрской профдеформацией мозг Ильи Сатира привычен к тому, чтобы распарывать по швам чужие маски — иначе из каких лоскутов ему потом сшивать собственные? Тем страннее тот факт, что Андрей, сука, ни разу и ничем себя не выдал: торчащие хвостики наспех затянутых ниток, криво-косо склеенные слои папье-маше, да хоть некачественно замаскированная на затылке застёжка-молния — ну хоть какой-то дефект ведь должен быть! Кокошка, сволочь такая, всегда возмутительно чист. И Сатир нихуя — нихуя, слышите? — не виноват в том, что тот с одинаковой искренностью способен как разгонять совместные завозы, так и ждать его члена с гостеприимно открытым ртом. Это всё — на совести Кокошки. Илья лишь берёт то, что ему с таким энтузиазмом предлагают — и медленно подаётся тазом вперёд, аккуратно вгоняя головку в рот Андрея. От ни с чем не сравнимого ощущения горячей, обволакивающей тесноты встряхивает просто ебануто, и глаза закатываются сами собой. Хочется-хочется-хочется сильнее и глубже, чтобы при каждом жёстком толчке биться в заднюю стенку сокращающейся глотки, но Сатир помнит уговор и честно держится. Играет с Кокошкой в нежность: бездумно перебирает кудрявые пряди, пытаясь отвлечь от напряжения в челюсти, которое стопудово уже начинает расти. Не торопится и не заставляет взять больше, потому что понимает: шаг влево, шаг вправо — и да здравствует рвотный рефлекс. У Ильи всё-таки нихуя не стручок, а, как Андрей успел выразиться, вполне себе валына, и сколько бы Сатир этим фактом ни выёбывался, проблемки присутствуют. Например, — давать в рот неопытному партнёру на практике оказывается ебать каким челленджем. Кокошка честно старается, но нет-нет, да заденет зубами — не больно, скорее бесяче, а ещё — отвлекающе. — Расслабься, не очкуй, — направляет Сатир, изо всех сил пытаясь собрать в кучу разжиженные мозги. — Ты пиздец напрягаешься, когда стараться начинаешь. У тебя... У тебя и так заебись получается, просто не зажимайся, окей? Кокошка согласно мычит, приятно вибрируя горлом, и послушно обмякает плечами. Часто-часто моргает, пытаясь прогнать выступившую по окантовке нижнего века влагу. Да, Андрюша, хуй сосать — это тебе не в микрофон базарить, здесь горлышко немного по-другому работать должно. Вслух Илья лишь едва слышно втягивает воздух сквозь зубы и потихоньку-помаленьку двигается навстречу, чувствуя беззащитное трепетание языка, распластанного под напором тяжёлого возбуждения. — Вот та-ак, давай, ещё немного... — подбадривание выходит хрипловатым: голос садится в нулину из-за усилий, которые Сатир прикладывает, чтобы не заскулить, как сука. Сложно поверить, но он вошёл почти полностью, хотя изначально был уверен в том, что Кокошка даже полпалки не выдержит. Финальные пару сантиметров Илья преодолевает с ощутимым трудом и предусмотрительно замирает: хочет дать Андрею время на то, чтобы хотя бы чуть-чуть свыкнуться с размером. — Дыши, бля, носом дыши. Андрей усердно сопит, пытается не подавиться, хотя его уже начинает нихуёво колотить. Подбородок под пальцами Сатира весь скользкий от вязкого микса слюны и естественной смазки, с зажмуренных и трепещущих ресницами глаз плавно срывается вниз пара прозрачных капель. Если бы Кокошка был девочкой, на щеках остались бы блядские чернильные молнии от туши, как у настоящей шлёндры. Если бы Кокошка был девочкой, то совершенно нескладной: с огромным шнобелем, длиннющими палками ног и без сисек. Если бы Кокошка был девочкой, Сатир обязательно сводил бы её в рестик и покатал сперва на тачке, а потом — на своём лице, и всё было бы круто. Но Кокошка нихуя не девочка, и Сатиру придётся как-то жить с тем фактом, что он всё ещё почему-то хотел бы посадить его себе на лицо. И пожрать вместе в Маке после всей этой срани. — Чувствуешь? Он весь внутри. Блять... — это смахивает на температурный сон, но Илья осознаёт, что уже на грани — просто из-за того, что его полапали через штаны и слегка погрели член во рту. Хорошо, что он в своей размазанности не один: Андрей в ответ на слова Сатира издаёт хныкающий звук и жалобно сводит брови, выглядя при этом как стопроцентная жертва изнасилования. Со стороны, наверное, всё выглядит так, будто Илья реально пытает его хуем, и в этом есть какая-то своя, извращённая прелесть. — Бля, б-блять, Андрей... Сатир нифига уже не контролирует: ни стыдную дрожь в голосе, ни вцепившуюся в волосы Кокошки руку, ни кривящееся в выражении абсолютной уязвимости лицо. ...и уж тем более он не контролирует внезапный стук в дверь, от которого внутренности превращаются в замороженный полуфабрикат. — Эм, есть кто? — слышится по ту сторону голос Ильи Эксайла. Бля. Ёбаный-нахуй-блять. Блядский нахуй. Они с Кокошкой синхронно обмениваются взглядами — у обоих шары сейчас наверняка по пять копеек, если не по десять рублей. Андрей было пытается сняться с члена, но Сатир не даёт: силой удерживает его голову на месте и в ответ на немое возмущение лишь прикладывает к губам указательный палец, призывая к тишине. Лихорадочно размышляет: каков шанс, что Эксайл, не дождавшись реакции, захочет войти? Дохуя каков, если честно. Каков шанс, что Кокошка, последовав за Сатиром, не запер за собой дверь? Дохуя каков, учитывая, что Андрей выглядит вполне себе пересравшимся. Чёрт. — Я, — не вовремя думается о том, что Кокошка, не будь его ротан занят, кинул бы что-то в духе «Головка от хуя», и от этой мимолётной дурости у корня языка почти зарождается истерический гогот, который приходится зажевать с особым старанием. — Илья, ты? Нормально всё? Не считая того, что он сейчас ёбнется с сердечным приступом и скорее всего сдохнет во время минета от Кокошки, всё довольно-таки неплохо — спасибо, Илюша, что спросил. — Ты... Ты прости, что всё так вышло... — Пупуня, не получив немедленного ответа, принимается пупунить по полной: Сатир, хоть и не видит Илью напрямую, может живо вообразить себе его поникшие плечи и напряжённый, полный сожаления взгляд набедокурившего щенка. — ...ну, с машиной. В будущем буду лучше за безопасностью на съёмках следить, а то это пиздец какой-то. Перед парнями уже извинился, а тебя вот потеряли. Ты как, не сильно испугался? А. Так Эксайл подумал, будто Сатир свалил, чтобы в одиночестве справиться с подкатившей паничкой, а не потому что адреналиновый стояк в этих дурацких спортивках пиздец как трудно спрятать. Вот же... Пупуня, прости господи. Милейшее существо. Они с Кокошкой, походу, поймали один и тот же поток мысли, потому что Андрей снисходительно закатывает глаза, и смотрится это просто уморительно, учитывая, что член изо рта он так и не выпустил. Илья выпутывает пальцы из кудрей, плотно зажимает себе рот рукой: его просто пиздец как ломает заржать. Кокошка, походу, великодушно решает его добить — и принимается до безумия медленно качать головой взад-вперёд, скользя губами по стволу и поддразнивая языком отверстие уретры, когда член почти выскакивает наружу. На всю катушку пользуется тем, что Сатир больше не может держать его за затылок, сучёныш ебучий... — Да я просто в ахуе, Илюх, — Сатир даже не соврал, он сейчас действительно в ахуе. Способность за секунду подстраиваться под хаотичность ситуации помогает сохранять голос мертвенно ровным, хотя предчувствие неотвратимо накатывающей волны заставляет глаза сильно повлажнеть. Андрей, блять, ну какая же ты мразина!.. — ...Я понимаю, — мозг будто на автомате дорисовывает перед внутренним взором образ Ильи Эксайла: трогательно сострадающий, мягкий и до пиздеца виноватый. Сатир пропитывается запредельной степенью ужаса — он, сука, не настолько опидорел, чтобы под голос одного своего кента кончать в рот другого! Отмена-отмена-отмена-а! — Можно я войду? — и, будто уже присутствующего в воздухе напряжения было недостаточно, ручка двери в гримёрку начинает проворачиваться. Пиздец. — Я тут с хуем в руке, Илюха, блять! Привычка пороть фигню в любой непонятной ситуации срабатывает быстрее мозга, но в этот раз оно будто бы даже к месту и очень вовремя: дверь после откровения Сатира так и не распахивается. Зато в голосе Илюхи слышится недоумённое смущение: — Ты... Ахах, эм, чего? — У всех своя реакция на стресс, брат, — да, давить на совесть и без того расстроенного Эксайла кажется верхом уебанства, но, с другой стороны: а не считается ли уебанством то, что Сатира по ощущениям вот уже полчаса пытаются свести с ума посредством эджинга? — Сдрисни, пожалуйста. Я ща приду, правда. Пять минуток хотя бы дай. Проклятый Кокошка принимается усерднее работать горлом — ну ещё бы, Сатир ведь, как истинный долбоёб, признал, что до разрядки ему осталось совсем недолго. — Оу. Э-э, ладно, понял. И-извини. Уже ухожу. В комнате жарко, в спортивном костюме жарко, во рту у Андрея пиздец как жарко. Сатира уничтожает ломота в уставших ногах и невозможность куда-то деть из себя этот раскалённый, плотно спрессованный комок из ненавистной жажды и жадной ненависти. Изжёванные до ссадин губы распахиваются в немой мольбе: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, блять-блять-блять, он ни секунды больше не выдержит, ну пожалуйста!.. — Эм, прости, но ты Андрея не видел? — Кокошка замедляется и замирает. Сатир до искр из глаз вгрызается в собственную ладонь от по-детски острой обиды, зрение отвратительно туманится из-за накативших злых слёз, — Нигде найти не могу. — Да он со мной тут, — если бы Илья не был опытным притворщиком, хуй он спрятал бы болезненную надломленность за типичным для себя вальяжным похуизмом. Отфигачить столько лет в актёрке стоило хотя бы ради этого: чтобы уметь скрывать скулёж, пока из тебя так сладко высасывают остатки серого вещества. Андрей испуганно каменеет, и от этого вдруг становится очень, очень хорошо: бойся, сука, я ведь тоже могу сделать так, чтобы тебе было невыносимо. — Ты же знаешь, у меня торпеда знатная, вот мы тут с ним в четыре руки и дрочим. Никак додрочить не можем — он при публике стесняется, собака. — ...Окей, — Эксайл звучит устало, но не раздражённо: вечное смирение перед исключительным долбоебизмом Сатира берёт верх. — Передай ему, пожалуйста, если увидишь, что мы скоро начинаем. И, э-э... Не сильно задерживайся, ладно? Мы тебя ждём. Сатир не верит, когда слышит шаркающий звук удаляющихся шагов. Сознание кажется воспалённым, пульсирующим в такт болезненной эрекции, и от этого любая хуйня вокруг ощущается чрезмерной: слишком тесная олимпийка, слишком густой воздух, слишком сильное желание свернуть Кокошке шею. Илья уже даже не бесится, когда Андрей вынимает изо рта излишне чувствительную плоть, ведь от дробящей кости фрустрации сил не остаётся буквально ни на что. — Эй, ты чего? — Кокошка утирает подбородок розовым рукавом и вдруг поднимается на ноги, неловко пошатываясь. Коротко шипит и массирует затёкшие колени не измазанной в слюне рукой. Обеспокоенно глядит на Сатира в упор — сперва даже непонятно, откуда столько волнения, но всё становится очевидным, когда Илья машинально смаргивает и лицо Андрея расплывается, как размытый водой акварельный рисунок. Вот оно, новое пробитие дна: разреветься, как пуська, от невозможности словить оргазм. Просто ахуенно. Сами по себе слёзы для Сатира никогда не являлись проблемой: он распускал сопли ради завозов, ревел на шести комнатах у Эксайла после смерти собаки, мог позволить себе при случае пустить скупую мужскую в компании друзей и в целом был в гармонии с собой, когда речь заходила о проживании эмоций — в том числе тех, которые мужикам, по-хорошему, испытывать не положено. Он дохуя чего чувствовал и дохуя это выражал — и нихуя при этом не стыдился. Но исключения были. — Да блять, — пряча мокрое лицо в сгибе локтя, Илья ощущает себя вынутым из почвы дождевым червём, распластанным на асфальте во всей своей склизкой, омерзительной наготе. Кокошка рядом едва слышно шуршит одеждой, и звук этот полон нерешительности: Андрей, очевидно, не понимает, что делать с таким вот Сатиром. Лишь бы успокаивать не взялся... Кокошка не берётся утешать — зато вновь понятливо берётся за член. А ещё тычется носом в предплечье Ильи на манер кошака, выпрашивающего жрачку у спящего хозяина. Зовёт полушёпотом: — Илюха, — и Сатир отчего-то не может его игнорировать. Выглядывает краем глаза из-за ненадёжного прикрытия и думает о том, что вот сейчас-то он стопудов похож на помидор: мятый, обгрызенный по бокам и сочащийся терпкой томатной жижей. — А у тебя фамилия точно Шабельников, а не Шаболдов? Илья от неожиданности сперва промаргивается: секунду, другую... А потом начинает неистово ржать, и весь стресс сегодняшнего дня лезет наружу, как застоявшийся гной из проткнутого нарыва. — Бля-я, какой же ты еблан... — придурочно хихикает Сатир себе в сгиб локтя, едва улавливая, как по щекам продолжают скатываться горячие капли. Этот короткий визит Эксайла будто вынимает из него хребет, а ещё заставляет потерять чувствительность к риску быть застуканными, будто самое стрёмное с ними уже случилось. — Брат, ахах, это было очень плохо. Просто уёбищно, пха-АХ! Рука на члене за секунду разгоняется от простого поглаживания до лютой дрочки с намерением выдоить из него душу, благо, что смазки после недобитого отсоса у них всё ещё в избытке. Улегшаяся было эйфорическая муть взметается с новой силой, и Илья нихуя не успевает к этому подготовиться. Пытается согнуться креветкой, чтобы уйти из-под уверенной хватки, но Андрей не даёт: крепко прижимается сбоку, настырно отпихивает подбородком руку Сатира и, неосторожно задевая губами горящую мочку уха, говорит: — Ну, ты же поржал — значит, не совсем уёбищно, да, Илюша? — и размашисто метит языком нежную кожу за ушной раковиной. Илья хочет заорать, чтоб тот убрал от него свой дырявый рот, но останавливается, ведь понимает, что кроме порнушных охов и ахов сейчас из себя ничего не выхаркает. — Такой ты вкусный, блин. Сатира бесстыдно обсасывают — иначе он это странное действо обозвать не может. Атаке рта Кокошки по очереди подвергаются кадык, мягкая область у подбородка, бьющаяся в ритме заполошного сердцебиения сонная артерия. От утробного жара, чередующегося с холодком остывающей на коже слюны, поджимаются пальцы на ногах и съезжает шифер: Илья любит, когда держат за шею. А уж рукой или зубами — вообще не принципиально. — Вкусный Илюша. Когда плачешь, такой миленький сразу становишься... Я бы тебя сожрал нахуй. А потом Сатира жадно кусают — и он чувствует себя тем самым медведем из анекдота, заживо истлевшим в объятиях жестяного остова машины.

***

— Ты, уёбище, блять, — досадливо цедит Илья, усиленно потирая след от укуса на трапециевидной мышце, будто тот может рассосаться от механического воздействия. — Вот скажи мне, я ребёнку как эту хуйню объяснять буду? Что меня собака с человечьими зубами погрызла?! — Да там почти нет ничего, Илюх, — пытается что-то блеять в ответ Кокошка, выставив перед собой ладони в защитном жесте. Правая щедро залита кончой Сатира, и он старается не задерживаться на ней взглядом лишний раз, как если бы та испускала ядовитое радиационное излучение. — Это не засос даже, воротником прикрой просто, и хуй с ним!.. — Ну ещё бы ты мне засос поставил, ага. Фуфел, блять. — А можно? Сатир, видимо, с такой выразительностью обводит лицо Андрея взглядом, что тот послушно затыкается. Но лучше бы и дальше пиздел, если честно, потому что следом Кокошка ни с того ни с сего поднимает ко рту покрытую спермой руку и невозмутимо трогает её языком. Бля-я... — ...Пипец ты спермоглотище, — не сразу находит слова Илья — все мысли затмевает собой закономерное выпадение в осадок, — А сейчас вот тебе тоже вкусно? — Ну-у, такое, — Андрей даже умудряется возвести глаза к потолку, будто действительно размышляет над ответом. — Тебе бы дуделку свою меньше парить. И фруктиков больше хавать... О! Я тебе на бабки Эксайла ананас куплю, хочешь? — Чего? Какой, нахуй, ананас?.. — Вкусный! — видя, что Сатира его ответ несильно воодушевил, Кокошка пожимает плечами. — Ну, могу не один, могу фуру ананасов. Чтоб сразу на несколько лет вперёд! — Не, ну если ты все эти несколько лет планируешь мне сосать... Кожа на месте укуса ноет, как тварь, и Илья кисло размышляет о том, что, сколько бы Андрей ни отмахивался, след всё же останется. Ощущение стянутости на лице, вызванное противной солёной плёночкой, заставляет рыскать по комнате взглядом в попытке отыскать хоть что-то полезное для их ситуации. Бинго: на краю приткнувшегося в углу стола Илья замечает пару бутылок воды, оставленных здесь заботливыми хелперами. Парни успели растащить большую часть ещё в начале перерыва — повезло, что хоть что-то осталось... — Ты мне после сегодняшнего вообще колечко должен, так-то, — продолжает Сатир, сворачивая бутылке башню и плеская воды в ладонь, чтобы умыться. Старательно трёт ебало. И, пускай щёки больше не кажутся просоленными насквозь, общее чувство запятнанности никуда не уходит. Илья старается не думать о том, что ему это почему-то вкатывает. — С брильянтом. А он про ананасы свои... — Могу на хуй колечко купить. Эрекционное. Устроит тебя? Сатир, протянувший было Кокошке вторую бутылку, резво вытягивает её из-под андреевой руки — чтоб жизнь ему, суке мёдом не казалась. Андрей в шутку строит из себя обиженку, протяжно ноет: — Ну Илюша-а! — и неожиданно посылает по спине Сатира сонм щекотных мурашек. Чёртова аудиальная память, его теперь всегда от этого обращения будет корёжить, как собаку Павлова от сигнала к еде?.. Возникает мелочное желание к хуям вылить остатки воды на пол, чтоб Кокошка сам выкручивался, как ему быть с обдроченной рукой — жаль, что Илья после оргазма слишком добреет для такого перформанса. И они молчат. Когда Андрей, матюкаясь, поливает заляпанную руку из бутылки; когда осматривают костюмы друг друга на наличие компрометирующих пятен; когда вдруг оба в нерешительности замирают перед выходом из комнаты. Этой тяжёлой, неповоротливой тишины становится так много, что она почти вытесняет собой кислород: Сатир ловит себя на том, что ему подозрительно трудно дышать. Кокошка пару раз открывает и закрывает рот, будто никак не может подобрать слов для выражения какой-то наверняка гениальной мысли, и Илью это искренне заёбывает. Хочется зашипеть, чтоб Андрей больше никогда не смел произносить это пидорское «Илюша», чтоб выкинул из головы всю петплейную квадроберскую дурь, чтоб пиздовал, наконец, домой, под каблук к Ирине. Вместо этого Сатир выдаёт: — Погнали после съёмок в Мак? Ебануто хочу Биг Тейсти, — и внезапно зарабатывает тем самым крепкие объятия Кокошки. В которых по-прежнему так прикольно плавиться.