Владыка тварей

Молодые умы готовятся сдавать императорский экзамен; в столицу приходит загадочный бродяга

За три дня до императорского экзамена у ворот столицы собралось немало желающих войти. В основном это были, конечно, молодые учёные, мечтавшие о должности в самом сердце страны. — Вот бы в столичной управе служить, — рассуждал один из них, сдвинув шапку на затылок. Он в компании юношей и нескольких девушек стоял на дороге, ожидая своей очереди на вход и держа под уздцы лошадь. — Или даже при дворе, кто знает? — Особенно-то губу не раскатывай, — буркнула стоящая за ним мрачная, бедно одетая девушка. Солнце уже клонилось к закату, очередь двигалась медленно, а у неё, в отличие от богатого сотоварища, приехавшего верхом, из средств передвижения имелись только собственные ноги. Вдобавок у этой бедной студентки, судя по её унылому виду, с самого утра не было во рту ни зёрнышка, а следующий в очереди, толстый и пухлощёкий, беспокойно жевал пирожок. — Ты можешь прекратить есть хоть на минуту? — не выдержала она. — Крошки на меня так и летят! — Извини, сестрица, — заулыбался толстяк и закинул в рот остаток пирожка. — Уж очень волнуюсь. А как волнуюсь, так сразу руки тянутся к еде. Хочешь пирожок? С красными бобами. Бедная студентка сурово нахмурилась и спрятала руки в рукава, чтобы придать себе неприступный вид, но после нескольких мгновений мучительной борьбы не выдержала и буркнула: — Хочу. Стражники, обливаясь потом в стёганых куртках и доспехах, придирчиво проверяли грамоты у всех, кто хотел войти в столицу, и сверяли лица путников с портретами разыскиваемых преступников. — Какова цель посещения? — процедил один из них, нависая над стариком в некрашеном дерюжном плаще, какие носят паломники. — Хочу посмотреть на монастырь Восьми Жемчужин, — бодро ответил тот. — И, если духи дозволят, удостоиться благословения настоятеля Шу. — Проходи. — А что такого особенного в этом настоятеле? — вполголоса спросил толстяк у приободрённой пирожком бедной студентки. – Кто его знает… Им ответил следующий в очереди — хотя у него тоже не было лошади, вид он имел такой, словно только что вышел из дома, а не топал по пыльной дороге неделями. — Неужели собратья не слышали, — сказал этот молодой человек, одетый как чиновник, с биркой провинциальной управы на поясе, — что настоятель монастыря Восьми Жемчужин — лучший заклинатель в стране? Его победам над мстительными призраками и демоническими тварями нет числа. Вид он имел под стать заносчивым словам: бледное красивое лицо хранило высокомерное выражение, удлинённые глаза, — серые, выдающие уроженца Озёрной провинции, — смотрели сверху вниз, хотя ростом он был пониже толстяка. Волосы он убрал так гладко, что ни единый выбившийся волосок не портил этого холодного совершенства. Толстяк вжал голову в плечи, но бедная студентка больше внимания уделяла пирожку. А девушка за ними, жевавшая яблоко, и вовсе пожала плечами: — На экзамене об этом не спрашивают. Ещё дальше, за девушкой с яблоком, ждал своей очереди молодой учёный. До сих пор он меланхолично созерцал очередь, но реплика девушки заставила его улыбнуться: — Сестрица-соученица весьма практична. Молодой чиновник вскинул брови и отвернулся, оставшись при своём мнении: стыдно не знать прославленных имён. Наконец-то очередь продвинулась вперёд: в город сумел войти торговец, поднявший своей повозкой вихрь пыли. Теперь перед стражниками оказался путник, совсем не похожий на студентов — оборванный, загорелый верзила с копной растрёпанных волос. — Цель посещения? — Семейное дело, — его припорошённый пылью голос звучал хрипло и надсадно. Стражник так и сяк вертел документы, а студенты изнывали от усталости и долгого ожидания, пока не раздались заветные слова: — А ну-ка поверни лицо… Так… А что это за пятно у тебя на щеке? Не только раздражительная бедная студентка и гордый чиновник, но и богач, и толстяк, и девица с яблоком, и меланхоличный учёный тяжело вздохнули: теперь ожидание станет ещё дольше. — А что случилось-то, почему всех так трясут? — спросила девушка с яблоком, и вновь чиновник ответил на вопрос: — Недавно преступник бежал с рудников. — Брат-соученик, наверное, много об этом знает, работая в управе? — уважительно заметил меланхоличный учёный. Молодой чиновник сдержанно улыбнулся, но его щёки слегка порозовели: — Этот недостойный подвизается в суде с самых юных лет. Я надеюсь перейти на службу в управу столицы. Меланхоличный учёный немного оживился: — Может статься, нам удастся служить вместе. Я тоже надеюсь получить чин в управе. Молодой чиновник с интересом поглядел на него, склонив голову набок. Студент походил на юношу из богатой семьи, поэтических наклонностей: его волосы были свободно убраны, и длинные пряди обрамляли лицо, а одежду украшала изысканная вышивка. — Не знаю, по сердцу ли придётся такая работа собрату, — заметил чиновник. — Почему вы мечтаете именно о ней? Учёный пожал плечами и с обезоруживающей простотой ответил: — Хочу добиваться справедливости. Чиновник улыбнулся уголком рта и движением головы указал на ворота. Там стража продолжала трясти бродягу: — Об печку обжёгся, значит? А раздеться не хочешь, собачья ты голова? — Попробуй меня раздеть, — нагло усмехнулся тот. Стражник замахнулся было на него, но его прервал возглас: — Сколько можно нас здесь держать! — возмутился богатый студент, и этот первый всплеск возмущения всколыхнул и всех остальных: — Да! Похож он на преступника? Если нет, то пропускай! — А если похож, то хватайте его скорей и дайте пройти честным людям! — Разве можно раздевать каждого прохожего, тем более при учёных девицах? — Для этого нет никаких оснований! — крикнул и учёный, придя в волнение. Чиновник лишь усмехнулся: — Увы, собрат, как раз есть. Знаешь, что значит ожог на щеке? Что он свёл с лица клеймо каторжника. — Или просто стал жертвой несчастного случая, — возразила девушка с яблоком. — Зачем так уж сразу подозревать людей в самом плохом. — Потому что обычно именно это правда, — вздохнул чиновник. — Что ж, я тоже устал ждать. Он обошёл очередь, галдящую, как десять тысяч свадеб, и приблизился к воротам, где один стражник переругивался с бродягой, а второй покрикивал на толпу. Ловким движением он отцепил от пояса бирку: — Я Тии Тайсэн, делопроизводитель управы города Белая Река. Может быть, этот скромный чиновник сумеет помочь вам? Стражники вежливо раскланялись, приведённые в чувство появлением судейского, а вот бродяга нимало не был впечатлён. Его чёрные глаза мрачно сверкнули из-под спутанных волос. На правой щеке у него в самом деле красовался огромный уродливый ожог, идущий от уголка рта до самого уголка глаза. Одетый лишь в потрёпанную безрукавку, он почти на голову возвышался над Тии Тайсэном и, было на нём клеймо или нет, он определённо мог похвастаться другими следами бурной жизни: руки уродовали шрамы, побелевшие от времени и свежие. Похоже, чиновнику стало не по себе рядом со столь угрожающим человеком, пахнущим потом, пылью и нагретой кожей. Отведя взгляд, он обернулся к стражникам, которые протянули ему грамоту бродяги — простую бамбуковую табличку: — Говорит, что по семейному делу, господин чиновник. — Ран Цугэ, свободно путешествующий… — прочитал Тайсэн, взяв грамоту кончиками пальцев. — Грамота на вид подлинная. А что за беглеца вы ищете? — Пленный варвар убил другого каторжника и сбежал. Тии Тайсэн мельком оглядел бродягу: — На северянина он непохож. Если других оснований подозревать его нет, то придётся его пропустить, — он встретился взглядами с оборванцем и прищурился: — Ожог ведь и правда может быть лишь следствием несчастного случая. Несправедливо будет сразу подозревать человека в самом плохом. Поклонившись, стражник сунул Рану Цугэ его грамоту и махнул рукой: проходи. Тот, так и не сказав ни слова, окинул судейского последним долгим взглядом и вошёл в ворота. Городская стена была мощной, и путнику пришлось сделать с десяток шагов, прежде чем он, с любопытством разглядывая отгоняющие злых духов узоры на потолке коридора, наконец вышел по ту сторону ворот. Вот и столица. Впереди теснились дома с яркими вывесками: чайные, лапшичные, лавки с зонтами и деревянными туфлями для дождя, обещания изготовить лучшие амулеты… Торговцы и зазывалы галдели: — Фрукты в сахаре! — Ножи и ножницы изготовляем, точим, правим! — Книги из лучшей печатни в городе! Назидания, сборники метафор, новые приключения пятерых храбрецов! — В столице нужно защитить себя от злых духов! Мимо не проходим, заговоры на рукав наносим! Если задрать голову, на фоне оранжево-лилового неба можно было увидеть далёкие крыши дворца, сады, зеленеющие вокруг монастыря, и две грозные башни столичной управы. Цугэ сперва растерялся от обилия людей, звуков и запахов. Несколько мгновений он вертел головой туда-сюда. Потом устало провёл ладонью по глазам и смахнул с лица смешанный с пылью пот, стараясь не задевать изуродованную щёку — хоть она и давно зажила, он всё же опасался её касаться. Следом за ним в город стали впускать повеселевших студентов, и он поспешил отойти от ворот подальше. — Мать, как дойти до Шёлковой Заставы? — спросил он торгующую угрями старушку. — Тебе надо было в Шёлковые ворота заходить, а это Тигровые, — сердито отозвалась та. — Ступай всё налево, а как увидишь красные фонари поганого квартала — значит, точно к Шёлковой Заставе пришёл. Отправившись в путь, Цугэ сперва с осторожным любопытством оглядывал зелёные ворота домов, палисады и вывески. Но вскоре столица нашла для него другие развлечения: уворачиваться от паланкинов, пробиваться сквозь толпу на запруженных перекрёстках и по несколько раз оказываться у одной и той же аптеки. Небольшая передышка выдалась у него на узком изогнутом мостике через канал, с которого открывалось прекрасное зрелище на воду и освещённые фонарями лодки. Но к тому времени ему уже было не до красот столицы — слишком хотелось есть. Чем дальше, тем с большим интересом он искал взглядом вывески лапшичных и забегаловок. Наконец, когда богатые дома сменились домами попроще, покрытые свежей краской ворота — несколько облупившимися, а в лавки и заведения приглашал уже не десяток ярких фонарей, а штуки три-четыре, он зашёл под заманчивую вывеску: “Тысяча пряностей: острые, сытные, сладкие блюда”. На одном из стоящих под навесом помостов, положив рядом с собой соломенные шляпы и деревянные короба, жадно ели бродячие торговцы. На другом пара друзей отмечала какую-то сделку, то и дело поздравляя друг друга с успехом и стуча чарками по переносному столику. Молодая служанка как раз забрала уставленный посудой столик с опустевшего помоста, и Цугэ протянул руку: — Помочь? Девушка, помедлив, кивнула, и он с неожиданной для такого громилы осторожностью перехватил столик и донёс до двери на кухню, закрытую от улицы тонкой занавеской. — Тебе работа нужна, наверное? — спросила девушка, убирая за ухо выбившуюся прядь. Цугэ развёл руками: — Угадала. Для начала заработать хотя бы миску лапши, а то я с утра не жрал. Я никакой работы не боюсь. — Слушай, ты очень пригодишься, — оживилась девушка, — нам как раз нужно дрова нарубить, а отец… Тут в дверях кухни появился старик с торчащей вперёд козлиной бородкой. Похоже, это и был хозяин заведения. — Ты кто такой? — спросил он и дёрнул головой так, что бородка обвинительным жестом едва не ткнулась Цугэ в грудь. — Ты чего тут ошиваешься? Иди-иди, давай, — Он стал надвигаться на Цугэ так решительно, что тот со слабой улыбкой отступил назад: — Просто спрашивал, есть ли работа. — Нет работы, уж не для таких, как ты. Давай-давай, подобру-поздорову, — хозяин даже замахал руками, будто прогоняя бестолковую скотину. Посетители стали с тревогой оглядываться на шум. Цугэ наклонил голову, молча развернулся и ушёл, на прощание лишь махнув рукой девушке. Та повернулась к отцу: — Ну и зачем ты так? — Ты видела его рожу? Наверняка какой-нибудь каторжник, — зашептал старик. Цугэ, сунув большие пальцы за пояс, вновь отправился мерять шагами улицы. Небо быстро сделалось лиловым, и фонари горели уже повсюду, но народу на улицах не стало меньше. Говорят, население всех провинций империи вместе взятых не сравнится с количеством жителей столицы. Цугэ убедился в том, что поговорка не лжёт. Ему даже дышать стало тяжело, а в глазах темнело от мельтешащих вокруг человеческих лиц. Мимо него, то навстречу ему, то обгоняя, проходили мужчины и женщины, проносились и паланкины. Компания усталых, воняющих щёлоком подмастерий зашла под одну из вывесок, громогласно восклицая: — Хозяин, вина! Цугэ поднырнул под циновкой, закрывающей вход, и вошёл следом за ними. Здесь, конечно, тоже было людно. Прислуга сбивалась с ног, таская вино чайниками и разнося столики, ломящиеся от еды. Огромный чёрный котёл с супом кипел на огне в глубине зала. То и дело прислуга подливала туда воды или подбрасывала овощи. Гордая надпись рядом с очагом гасила, что суп здесь непрерывно кипит вот уже двадцать лет. Цугэ невольно сглотнул, проследив взглядом миску риса с угрём и целую кадушку лапши на рыбном бульоне. Но на этот раз он решил не спешить с вопросами и осмотреться. На помосте, обмахиваясь веером, сидел бродячий сказитель в традиционной зелёной плетёной шляпе — она бросала глубокую тень на лицо, и лишь глаза поблескивали в щелях между волокнами. Цугэ сел у помоста, скрестив ноги, и облегчённо вздохнул: отшагал он за день немало. — Вы спросите, зачем я рассказываю вам такие ужасы? — звучно говорил сказитель. — А вот зачем: не зная глубины, не посчитаешь и высоту. Страшные дела творились тогда в государстве, но тем величественнее герой, который смог положить им конец. Я, конечно, говорю о нашем первом императоре. Цугэ потихоньку подозвал одну из прислужниц и спросил её насчёт работы. Девушка лишь фыркнула и отошла. — В ту пору землёй правили Владыки Тварей, — повысил голос сказитель, — тёмные заклинатели, способные подчинять себе чудовищ. И не было на земле справедливости ни для знатного князя, ни для образованного человека, ни для простого народа, пока однажды благородный воин по имени Хон Тиан не собрал отряд верных сторонников, готовых отдать жизнь ради борьбы со злом. Послушайте же, что из этого вышло. Надо вам сказать, что в ту пору государством правил особенно могучий Владыка Тварей, способный одним движением пальца оживлять целые кладбища, одним взмахом рукава вызывать из тёмного леса орду чудовищ. Ради его развлечения завывающие твари могли заживо разорвать жителей целой деревни на куски… Цугэ поймал за рукав вторую девушку, и та оказалась подобрее: — Я у хозяйки спрошу. — И вот однажды этот злодей встретил, гуляя по лесам, идущую по узкой тропке девушку, — зловеще понизив голос, продолжал сказитель. Цугэ окликнул его: — Эй, седая башка! Твоя история всем здесь настолько хорошо знакома, что каждый может за тебя рассказать. Может, купишь у меня байку посвежее? Посетители, в самом деле слушавшие историю воцарения первого императора вполуха, заворчали в ожидании нового развлечения. — Если бы ты разбирался в хороших историях, — с достоинством ответил сказитель, обмахнувшись веером, — то знал бы, что невежливо прерывать течение рассказа. Но я готов выслушать твою байку и поделиться тем, чем захотят наградить за неё почтенные слушатели, — он слегка поклонился публике. — Хорошо, — Цугэ достал из-за пазухи налобную повязку и перетянул ей лоб, чтобы волосы не лезли в лицо и чтобы показать серьёзность своих намерений. Голос у него был глухой и хриплый, говорил он отрывисто и грубо, но слышно было каждое слово и в каждом углу зала. — Послушай историю о самом низком злодеянии, жестоком убийстве множества людей и о том, какое было за них воздаяние. Но сперва этим бедным сказителям не мешало бы промочить горло. Я весь день глотал дорожную пыль. Такое вступление заинтересовало некоторых посетителей, пара монет упала на настил, и одна из девушек поднесла Цугэ чарочку рисовой водки. Тот постучал о доски помоста, глотнул, зажмурился и крякнул: — Ух, — выпитая на голодный желудок, водка огнём разлилась по его внутренностям, притупив чувство голода. — Итак, слушайте. Как-то раз в придорожной гостинице собралось множество постояльцев. Среди них были и почтенный астролог, и богатый купец, и заклинатель, и стражник, и молодая красавица. Но среди обычных путешественников… — На этом месте Цугэ драматически понизил голос. Он, может, и не был настоящим рассказчиком историй, но недурно изображал все положенные ухватки, и те посетители, что ещё не заинтересовались, один за другим стали поворачивать головы. Сказитель уселся поудобнее и не стал мешать, хотя его плотно сжатые губы отнюдь не выражали одобрения. — …скрывался убийца! И лишь одному из них было суждено выйти из этой гостиницы живым. Киньте пару медяков, если хотите узнать, что было дальше. Но только пара монет в самом деле звякнула о помост, как в зал вышла хозяйка. Куря трубку, она прищурилась, разглядывая бродягу, а за плечами у неё выросли два дюжих детины. — Это ещё что такое? Проваливай отсюда, пока я не позвала стражу. Цугэ без лишних возражений поднялся с настила, но заметил: — Свою долю только возьму. — Вон! А ну-ка вышвырните его, раз слов не понимает. Одни посетители отвернулись, видя, что продолжения истории не будет, другие, наоборот, весело наблюдали, как охранники выпроваживают Цугэ прочь. На улице заметно похолодало. Прохожих стало куда меньше, в некоторых окнах уже погасли огни, однако засыпать столица не спешила. Цугэ повёл плечами, потёр отдавленную охранником шею и двинулся дальше. Его по-прежнему дразнил аромат, идущий от лотков с едой, на оживлённых перекрёстках ещё торговали всевозможными амулетами, украшениями, фонариками… А когда впереди замаячили красные фонари квартала Масок, на улице появился и живой товар. И людей стало заметно больше — и тех, что предлагали, и тех, что покупали. Цугэ уже немного привык к толпе и с любопытством озирался кругом. Одна вывеска состояла из фонарей в форме бабочек, другая пестрила яркими цветами. Фасады первого же дома блестел от красного лака. Из окон выглядывали девушки, помахивая полупрозрачными рукавами, а прямо под ними, возле дверей, возвышались суровые охранники. Следующий дом походил на бумажный фонарь: сквозь большие обтянутые бумагой окна можно было увидеть силуэты музыкантов и танцоров — там давали представление, ведь в квартале Масок размещались не только весёлые дома, но и театры. Не раз и не два чьи-то лёгкие пальцы касались плеча Цугэ. То и дело сильно напудренная девушка или юноша с накрашенными губами тянули: — Добрый господин… — Добрый господин! Не хотите развлечься? — Господин, обратите на меня внимание! Едва зайдя в квартал, Цугэ скользнул взглядом по изысканно одетому красавцу, чью тонкую талию стягивал алый пояс. Но, вспомнив, что денег у него нет, перестал даже оглядываться на завлекающих его мужчин и женщин, только сдержанно отмахивался или выставлял открытую ладонь. Чем дешевле становились заведения, тем меньше было возле них охраны — не то что возле дворцов в начале улицы. У дверей одного скромного домика мялся один-единственный вышибала, и Цугэ подошёл к нему: — Работы какой-нибудь нет? Тот хохотнул: — В этом квартале работа есть всегда. — Уж вряд ли на меня найдутся желающие, — ухмыльнулся Цугэ. Охранник пожал плечами: — Ты удивишься, но наверняка найдутся. Но ты-то не такую работу ищешь? — Мне бы просто наскрести на миску лапши. Охранник с сомнением посмотрел на него. У него на щеке тоже был ожог — но крошечный, с ноготь большого пальца. — Слушай, подкину немного, если ненадолго подменишь. Мне надо мою девчонку проведать. В дом не заходи, если не заверещат. Просто смотри, чтоб с оружием и совсем окосевшие не заходили, и ладно. По рукам? Деваться Цугэ было особенно некуда, и он кивнул. Парень тут уже умчался вдаль по улице. Цугэ вместо него прислонился плечом к столбику, на котором висел одинокий фонарь. Времени прошло не так уж мало. Хотя жизнь в квартале Масок бурлила всю ночь и время здесь как будто стояло на месте, Цугэ начал уставать, в основном — от скуки. Он развернул пару подозрительных личностей, но больше ничего и не происходило. Квартал порадовал его лишь одним представлением: поглядывая на окна дома напротив, он вдруг заметил, что оттуда выходит монах. Тот был одет в мирское, но длинная коса, выбившаяся из-под капюшона, выдавала служителя небесных владык. А провожал его с поклонами, благодаря за плату и внимание, смазливый юноша. Перед уходом монах нежно потрепал его по щеке и удалился, по привычке сложив ладони, будто шёл, одетый в рясу, по монастырскому двору. Цугэ хмыкнул и отвернулся. Наконец-то вернулся и вышибала. У него так раскраснелись щёки и блестели глаза, что Цугэ заметил: — А ты времени даром не терял. — Днём-то с ней не помилуешься, — развёл руками тот и снял с запястья низку с парой жалких монеток. — Всё, что есть при себе. На лапшу тебе хватит, только не здесь — в квартале Масок за всё дерут втридорога. Куриное мясо стоит дороже человеческого.. Цугэ прищёлкнул языком, взял деньги и отправился дальше. Его бодрый шаг, показывавший человека выносливого, порядком замедлился. Он много дней шёл почти без отдыха, и теперь, когда цель была так близко, силы начали его оставлять, а людный город забрал и те, что ещё оставались. Но вдали от суматохи квартала Масок улицы совсем опустели и постепенно погружались в темноту. Цугэ вздохнул с облегчением, оказавшись в тихом переулке. — Это ведь Шёлковая Застава? — спросил он у припозднившегося прохожего. — Она самая. — А улица Карпов в какой стороне? — А это тебе обратно на перекрёсток, мимо квартала варваров иди. Как вонять их благовониями перестанет, там и улица Карпов. Цугэ хмыкнул и поплёлся обратно. Идя вдоль глухой стены чужеземного квартала, он завидел на повороте улицы каких-то людей и крикнул было: — Почтенные! В какой стороне… — но махнул рукой. Прохожие были слишком заняты. Представительный мужчина таскал за ухо девушку — причёска у неё была уже взрослая, а обноски достались от ребёнка, ещё не вошедшего в возраст, и даже в сумерках было видно, что из одежды она уже выросла. Отец отвешивал ей тумаки и приговаривал: — Будешь знать, как поздно приходить! Будешь знать, как поздно приходить! Девушка плакала, её отец бранился, а стоящая рядом женщина — наверное, мать, — сурово скрестила руки на груди. Никто из них не обратил внимания на прохожего. Лишь девушка вскрикнула: — Помогите! — в отчаянной надежде, что случайный незнакомец её защитит. Цугэ поморщился и отвернулся. Уже совсем стемнело, когда он дошёл до улицы Карпов и погладил металлический значок с игривой рыбкой на первом доме — знак, что он пришёл куда надо. Жилые дома смотрели друг на друга закрытыми воротами. Впереди маячило лишь одно пятно света — фонарь с надписью “Аптека”. Возле него собирала свой лоток старенькая лапшичница. Завидев Цугэ, она с надеждой посмотрела на него. Ей ответил такой же полный надежды взгляд. — Что-нибудь осталось, мать? — спросил Цугэ, доставая свою низку с двумя монетами. — Почти один бульон. Сейчас наскребу. Бульон остыл, а болталось в нём немного лапши, пара ростков бамбука да невразумительный гриб, но Цугэ замычал от удовольствия, едва пригубив, и выхлебал всё прямо через край миски. — Ух, — счастливо вздохнул он, возвращая посуду. — Надеюсь, удержу. Давно не ел по-человечески. А скажи, мать, где здесь лавка деревянной посуды? — Была такая, — удивилась старушка. — Прямо напротив аптеки Сэй. Лавка старого Цуна. Да только она сгорела. Вон, — она пальцем указала Цугэ за спину, и, обернувшись, тот не без труда увидел в сумерках почерневший остов дома. Дверные столбы и ступени порога уцелели, кусок стены ещё стоял, сверху покоилась обугленная балка. А дальше, в глубине, можно было рассмотреть лишь мешанину кирпичей, оконных рам и бревён. — Так повезло, так повезло, видишь, соседний дом только закоптился. Это потому что дождь полил, спасибо Деве Бианьху, а то бы всем нам погореть… — Заметив, что Цугэ как зачарованный смотрит на пожарище, лапшичница толкнула его в бок локтем: — Чего это ты? Ты родня Цуну? Куда он уехал, не знаешь? — Нет, — тихо ответил Цугэ. — Он мой… благодетель. Старушка ещё недолго ждала каких-нибудь подробностей, но, так ничего больше и не узнав, стала всё-таки собирать свою тележку. Цугэ этого даже не заметил. Он подошёл к сгоревшей лавке, погладил дверной столб. Петли остались на месте — почернели и вплавились в обугленное дерево. Цугэ сел на порог лицом к улице, подпёр щёку кулаком и зевнул. А потом и вовсе уткнулся в колени лицом и задремал. Через некоторое время на противоположной стороне улицы показался стройный силуэт человека, одетого в чёрное. Когда он вышел под свет фонаря, стало видно, что на нём чёрная квадратная шапочка аптекаря, а лицо под ней – совсем молодое. Он в нерешительности помедлил пару мгновений, а потом пересёк улицу и коснулся плеча Цугэ. — Господин? Господин? Цугэ резко вдохнул и вскинулся, будто его облили ледяной водой. Его пальцы сжались на воротнике аптекаря, и тому не поздоровилось бы, если бы Цугэ вовремя не услышал его вопрос: — Господину плохо? Цугэ отпустил его, тряхнул взлохмаченной головой, приходя в себя, и прищурился, разглядывая молодого аптекаря. — Ты кто такой? — Аптекарь Сэй. С вами всё в порядке? Я подумал, может быть, вам нужна помощь. — Нет, нет, я… — Цугэ провёл ладонью по лицу и отчаянно зевнул. — Всё хорошо. — А что же вы делаете в такой час возле этих развалин? — участливо спросил аптекарь. Цугэ посмотрел на него с недоумением, почти переходящим в раздражение: — Любуюсь видом на твою аптеку. Идти некуда, конечно. — И как вы оказались именно тут? — Уже ухожу, — откликнулся тот и поднялся с места. К его немалому удивлению, аптекарь замахал руками: — Нет-нет, я не это имел в виду. Я подумал, может, вы приехали к резчику Цуну. Он ведь здесь больше не живёт с тех пор, как потерял лавку. Поколебавшись, Цугэ медленно ответил: — Да, к нему. К Цуну. А больше никого у меня в городе нет. Так что я хотел переждать до утра здесь, а назавтра устроиться как-нибудь по-другому. Зла не замышлял. Аптекарь вздохнул и сказал: — Пойдём со мной. Цугэ холодно прищурился и отступил в сторону, под прикрытие темноты. Его рука угрожающе скользнула за пазуху, но аптекарь этого даже не заметил. — Не бойся ты, — жизнерадостно сказал он. — У меня остался чай, всё равно пришлось бы выливать, дам тебе умыться, переночуешь у меня в зале. Цугэ растерялся. Аптекарь уже двинулся к своей вывеске, приглашающе махнув рукой, а он сделал лишь несколько шагов и остановился. Его взгляд метался по тёмной улице в поисках ловушки. Но, в конце концов, ему и впрямь нечего было терять. Поколебавшись немного, Цугэ последовал за аптекарем. Тот, не сомневаясь, что бродяга пошёл за ним, уже хлопотал за стойкой: — Проходи, проходи! Цугэ огляделся. Аптека была старая, достойная. Лакированные балки под потолком и панели по стенам потемнели от времени. Повсюду были места для чаепития — одни у окон, другие в покое за ширмой, чтобы покупатели на месте могли выпить целебный отвар. Дальний конец маленького зала перегораживала стойка из золотистого дерева, а за ней высились шкафы со множеством ящиков. На каждом ящичке под латунной ручкой красовалась табличка: “Ромашка”, “Снежная ягода”, “Цветы жасмина”... Некоторые названия были Цугэ знакомы. Иные он и прочесть не сумел. На полках сбоку рядами стояли чёрные чайники и чашки. Один такой чайник аптекарь Сэй выставил на стойку, а на жаровню водру ковш с водой. На свету было видно, что ему всего-то лет двадцать, а, может, двадцать два. Приподнятые уголки глаз придавали ему такой вид, словно его всегда что-то веселит. В чуть капризном изгибе пухлых, похожих на бутон губ тоже пряталась тень улыбки. — Огонь под котлом я уже потушил, когда отпустил служанку, — объяснил он. — Говорят, в старых заведениях огонь в очаге горит годами, но у меня не хватает денег на такую прорву дров. Цугэ мягко вошёл внутрь, настороженный, как дикий зверь, но с каждым мгновением, особенно когда принюхался к напитку и учуял там только благородный аромат чая с жасмином, убеждался, что аптекарь и в самом деле не намерен его опоить и продать куда-нибудь в каменоломни. — Поэтому и воду для умывания могу дать только холодную, — продолжал гостеприимный хозяин, немного волнуясь, — но, думаю, ты не будешь в обиде. — Не буду, — подтвердил Цугэ, скинул свои мягкие войлочные сапоги, изрядно потрёпанные, и сел, скрестив ноги, на одно из сидений с мягкими подушками. Украдкой он погладил одну из них, и по его замкнутому смуглому лицу пробежала растерянная, радостная улыбка, почти детская. И стало видно, что на самом деле этот человек ещё совсем молод. Аптекарь Сэй болтал, пока подавал чай: — Эту аптеку основал мой дед, в ту пору этот квартал был куда богаче, чем теперь. При отце война нас едва не разорила, ну да ты, наверное, знаешь лучше меня о тех годах. — Я был тогда ещё мал. — В самом деле? Я подумал, тебе за тридцать. — Двадцать шесть, — медленно проговорил Цугэ. — Там, откуда я приехал, рано взрослеют и рано стареют. — Ты с севера? Да, холодные ветра быстро дубят человека... А, выходит, ты ненамного старше меня. Значит, можем звать друг друга и по имени. Меня зовут Сэй, Сэй Сантё, — аптекарь поставил перед ним столик с чайником и чашками и даже маленькой мисочкой печенья. Попробовав чай и кончательно убедившись в чистоте намерений Сэй Сантё, Цугэ покачал головой. — Зачем ты так расщедрился? — А? — Почему позвал в свою аптеку незнакомого человека? Аптекарь обезоруживающе улыбнулся: — Добро привлекает добро. Цугэ вновь покачал головой: — Ты бы был осторожнее, Сэй Сантё. Я не очень хороший человек, а есть и похуже меня. — Духи оградят! — отмахнулся добрый аптекарь, и Цугэ впервые за очень долгое время рассмеялся, искренне, громко, так что даже слёзы из глаз потекли. — Разве может быть плохим человек с таким смехом, — заметил Сэй Сантё. Но когда он показал гостю, где можно умыться, и тот закрыл за собой дверь в каморку, даже наивному аптекарю стало бы ясно, что он позвал в дом не того человека. Цугэ снял свою пропылённую безрукавку, обнажившись по пояс. У него было жилистое, поджарое тело человека, готового к любым испытаниям. На груди у него красовалась татуировка — ладонь Солнечной Девы, призванная защищать от бед. Но, похоже, она скверно выполняла свою работу. Уже перенесённые лишения оставили отметины на огрубевшей коже: на правом предплечье красовался след ожога, по плечу змеился побелевший от времени шрам, а на загорелой ключице — другой, посвежее. Ещё один проходил по рёбрам прямо под сердцем, а на другом боку не сошли свежие кровоподтёки. Но главный и самый страшный для любого жителя империи след проступал на мускулистой спине: большое, от лопатки до лопатки, клеймо, оставленное калёным железом. Всего один иероглиф, этот знак и означал только одно. Это был иероглиф "убийца".