Владыка тварей

Цугэ рассказывает о себе и собирает сведения о других; он получает неожиданное предложение о работе

Утро выдалось солнечным, тёплым, и могло даже показаться, что лето ещё не ушло. Но свет был бледнее летнего, мягче, уже в такую рань накидывая на Шёлковую заставу тень осенней усталости. Зелёные ворота, белёные стены и вывески вырисовывались чётче, цвета стали прозрачнее. Цугэ всласть зевал, идя по улице Угря. Под мышкой он нёс свёрток из промасленной бумаги. На нём были те же старые войлочные сапоги, что и в день, когда он впервые оказался в Шёлковой заставе, но весь остальной наряд он давно сменил и выглядел теперь так же, как большинство работяг в столице. Однако глаз горожанина намётан, и мясник, открывая лавку, покосился на Цугэ с подозрением. Между домами зиял провал: деревянный забор рухнул внутрь палисада, зелень буйно разрослась, и даже сейчас, когда она пожухла, пробраться через неё было той ещё задачей. На стене заброшенного дома по-прежнему был начертан знак защиты от злых духов. Цугэ свистнул. Из-за покосившегося столба выглянула чумазая физиономия. — Привет, дядя. — Лови! — Цугэ кинул мальчишке свёрток. Тот ловко поймал его и, улюлюкая, убежал в дом: — Народ! Жратва! Покачав головой, Цугэ двинулся дальше. Теперь его путь лежал на улицу Карпа. К его удивлению, почти одновременно с ним под вывеску аптеки подошла женщина из квартала чужеземцев. Узнав Цугэ, она испуганно замерла. — Да заходи, заходи, — буркнул он. — Я никому не скажу. — Просто меня от окуривания в храме тошнит, а я в тяжести, и... — Заходи давай. В аптеке уже в такую рань хватало посетителей. Пока Сантё с непревзойдённым мастерством задабривал очередную ворчливую старуху, Сэйан летала от одного ящика к другому, молниеносно собирая смеси одновременно для двоих человек – девушки из квартала Масок и недовольно скривившегося пожилого мужчины. — Пожалуйста, госпожа Ветка Яблони. — Аптека перестала походить на приличное заведение, — проворчал мужчина и попытался встать от девушки подальше. Он при этом грозно шевелил усами, но, так как, помимо них, поразить мог только узкими плечами и внушительным животом, особенного впечатления это не производило. — Падчерицу больше к вам не пущу. — А вот смесь трав и грибов для мужской силы, господин О, как обычно, — невинным тоном проговорила Сэйан. Ветка Яблони, уходя, закрыла рот рукавом, но смеющиеся глаза её выдали. Северянка отвела взгляд. Цугэ хмыкнул. Господин О забулькал от злости, но мудро решил не привлекать ещё больше внимания к своим трудностям. Он вырвал у Сэйан кулёк и покинул аптеку, ворча: — Ноги моей здесь больше не будет. И жену не пущу. И Мэймэй не пущу. И... Дверь за ним захлопнулась, и Цугэ переспросил: — Мэймэй? Это он ей так лицо распахал? — удивился он. — Он самый, — кивнула Сэйан. — Тебе чего? — А как... хотя нет. — Цугэ посторонился, пропуская северянку. — Заказывай, пока тебя не хватились. Та почти воровато кивнула и торопливо попросила у Сэйан средство от утренней тошноты при беременности. — А почему такая спешка? — поинтересовался Сантё, наконец, отвязавшись от старухи и неторопливо подойдя к стойке. Цугэ в этот момент разобрала отчаянная зевота, и он, не в силах ответить, только махнул рукой несколько раз. — Квартал закрывают в преддверии праздника возжигания осеннего огня, — тихо объяснила женщина, и вуаль на её лице качнулась от дыхания. — Месяц до священной ночи нужно поститься и избегать встреч с сырыми... ну, теми, кто не почитает огонь. Но мне очень плохо по утрам... Сэйан, и без того быстрая, кивнула стала мешать лекарство ещё скорее. — Ага, — снова зевнул Цугэ и наклонил голову к плечу, чтобы размять шею. — Из-за этого я на месяц остаюсь без работы. Подданным императора нельзя находиться в квартале. И, честно говоря, сомневаюсь, что и после праздника смогу на неё вернуться. Они с самого начала были не особенно рады. Я бы на их месте тоже не был. — А такой сонный ты почему? — спросил Сантё и взял с полки чайник. — Снилась всю ночь какая-то ерунда. — Ну-ка расскажи. Намешаю тебе чего-нибудь подходящего для твоих тревог. Цугэ пожал плечами. У него совсем не было охоты об этом рассказывать. — Что я Владыка тварей, управляю чудовищами, и они входят в столицу. Проснулся — будто всю ночь мешки грузил. — Говорят, такие сны означают сдерживаемый гнев. Тебе нужно успокоить душу. — Сантё добавил к душистой смеси трав мяту, шалфей и щепотку какого-то сушёного корешка. — Ну вот как раз посижу у вас, спокойно выпью чаю. Спешить мне теперь некуда. Северянка, получив своё снадобье, торопливо вышла за дверь, а Цугэ вскоре сел на циновку и вдохнул аромат чая. Не успел он осушить первую чашку, как к нему снова наклонился Сантё: — Моё предложение поработать на меня по-прежнему в силе. — И чего ты так хочешь затащить его к нам? — вздохнула Сэйан, вытирая стойку. — Последний парень, которого мы наняли, без лишних слов ушёл в запой, — Сантё сообщил об этом так, будто Сэйан лично была виновата в исчезновении слуги. — А Цугэ можно доверять. — У меня платье недавно пропало, — невпопад пожаловалась Сэйан. — Может, этот мерзавец и украл. — Я? — хохотнул Цугэ. — На меня не налезет. — Нет, тот слуга, что пропал. Самое нарядное у меня было. — Сэйан поджала губы и с самым суровым видом повернулась к бочке. Она набрала воды и вылила в греющийся на огне котёл – ковш, другой, третий, – пытаясь скрыть, что пропажа сильно её опечалила, но с каждым движением это становилось только заметнее. Брызги так и летели. — Куплю тебе новое, — пообещал Сантё. Сэйан улыбнулась ему, и эта улыбка внезапно так преобразила её лицо, что Цугэ, который склонил голову над своим чаем, почудилось, будто солнечный луч скользнул по его щеке. Он даже обернулся. Казалось, что, улыбаясь вот так, Сэйан произнесёт нечто, полное невероятной нежности, но она сказала: — Мы ещё новый котёл не оплатили, забыл? — Вот, собственно, чтобы установить котёл, нам и нужен человек... — Сантё тут же обернулся к Цугэ. Тот покачал головой: — Сантё. Сколько раз повторять. Мне не нужна твоя благотворительность. — Зря ты так, — обиделся Сантё. — Друзьям надо доверять. — А нас можно назвать друзьями? — К грубым словам и тон прилагался грубый. Однако у Сантё сделалось такое лицо, что Цугэ, помолчав немного под осуждающим взглядом Сэйан и выпив ещё одну чашку, проворчал: — Я завтра так просто зайду помочь. Поставлю котёл и всё такое. Раз уж мы друзья. С друзей денег не берут. Услышав обещание, Сантё оттаял и загремел посудой, мурлыкая песенку. А Цугэ задумался о том, что, и в самом деле, ноги сами принесли его сегодня утром именно в аптеку. Как и три дня назад, и на прошлой неделе. Не только чтоб выпить чаю и бесплатно стрескать печенье, которое ему подкладывал добрый Сантё. Цугэ надеялся повидать его. Да и Сэйан, Найши... и даже Тайсэна, хотя тот уже пару месяцев здесь не появлялся. За этими размышлениями чай у него закончился. Цугэ развязал низку с деньгами, но аптекарь замахал на него руками так, что чуть чайник не уронил: — Чего это ты вздумал? Если с друзей денег не берут, то и ты пей свой чай бесплатно. Цугэ покачал головой: — Сэйан, следи за ним. Без тебя он за три дня разорится, будет всех бесплатно лечить и на ночлег укладывать. Провожаемый смехом Сэйан, он вышел из аптеки и неспешно зашагал по улице. У него было много времени до встречи, и он мог бы скоротать его в аптеке. Сперва Цугэ так и собирался поступить. Но слишком уж расслабляться и получать чересчур много удовольствия в обществе, как они сами выразились, друзей, ему совсем не хотелось. Поэтому пришлось пошататься немного по улицам. Цугэ послушал на перекрёстке музыкантов и даже поднялся на Взлёт Дракона. Со дня прибытия в город он так и не видел главную столичную достопримечательность, или, во всяком случае, не успел рассмотреть. На мосту он постоял немного, любуясь видом. Но другое прославленное место, – площадь Трёх Благословений, – ему не понравилось, и ушёл он оттуда быстро. Что-то неуютное было в этой огромном пустом пространстве с торчащей посередине часовней. Может быть, он ещё не привык к тому, что в столице всё такое большое, — и толпы, и площади, – но ему захотелось поскорее перейти к делу. Там, куда он направился, пространства не хватало, да и любоваться было не на что. В столице, если знать, в какие переулки сворачивать, можно быстро оказаться в самых грязных и страшных трущобах. Из-под ног Цугэ с писком порскнула крыса. Возле обшарпанных дверей, закрытых цветастыми, но грязными занавесями, ошивались праздные люди: курили трубки, жевали смолку или просто стояли, сунув ладони за пояс. Одни провожали Цугэ подозрительными взглядами, другие окликали: — Покупаешь чего? — Не сегодня, — отвечал Цугэ и спешил мимо. Наконец, он добрался до неприметной вывески с изображением весьма криво нарисованного тигра в прыжке и без колебаний толкнул дверь заведения. Это оказалась харчевня с закопчённым низким потолком, липкой стойкой и витающим в воздухе запахом подкисшего маринованного имбиря. Цугэ с некоторой опаской заказал кружку пива у мрачной хозяйки и сел за стол в углу. Покачав кружку и заметив, какая плёнка остаётся на её стенках, угощаться он поостерёгся и вместо этого огляделся по сторонам. Немногочисленные посетители сидели по своим углам, исподтишка посматривая на него в ответ, пока к Цугэ не подсел юркий человечек со смазанной маслом косичкой и в засаленном длинном одеянии. — Гляди-ка, — недоверчиво засмеялся Цугэ, — и правда монах. А я думал, неужто тебя так прозвали за добродетель. Монах без улыбки посмотрел на него: — От кого? — От Большого Ляна. — А он тебя откуда знает? — А это уже моё дело. — Ты не местный и своими делами неизвестен, — быстро ответил Монах. Цугэ помедлил, смерил его взглядом, но, в конце концов, ответил: — Ломал спину на каторге с его братом. Монах посмотрел на него с недоверчивым уважением: — Маленький Лян отправился на перевал Кречета. — Ну. — Неужели ты тоже оттуда? — А как ты думаешь, почему у меня такое маленькое пятнышко на щеке? Давай к делу. — Гони деньги. — Сперва товар. Куда я отсюда денусь, это твои угодья. Монах хмыкнул: — Ладно. Что ты хочешь узнать? — Меня интересует старый Цун, хозяин лавки деревянной посуды на улице Карпа в Шёлковой заставе. Цун Кэнти его полное имя, его ещё звали Цун-резчик. Слыхал про такого? Он из деловых людей? Монах крепко задумался, но потом покачал головой — даже с некоторым удивлением. — Нет. И ни разу не слышал, чтобы из деловых был его сын, брат, сват или кто-нибудь там ещё. Ничего нет за этим человеком. — Ты можешь вот так вот наверняка сказать? — усомнился Цугэ. Монах подался вперёд и постучал себя по виску согнутым пальцем: — Что хоть раз попало в эту голову, оттуда уже не вылетает. Поэтому меня и знает весь город, а я знаю всех в городе. Нет твоего старого Цуна среди деловых. Но, если ты расскажешь мне, почему его ищещь, может я соображу что-нибудь ещё. Цугэ помедлил немного, ещё раз покачал кружку, заставляя пиво набегать на стенки, и, наконец, сказал: — Насколько знаю, он помог мне сбежать с перевала Кречета. Монах присвистнул: — Умеешь ты удивить! — и подался вперёд, готовый выслушать всю историю. Цугэ, который вообще-то не собирался больше ничего говорить, снова подумал, прежде чем продолжить. Но желание всё-таки рассказать о случившемся пересилило. Ни одна живая душа не знала об этом. А чем меньше людей знает, тем сильнее история хочет быть услышанной. — Однажды мне пришло письмо, — тихо сказал Цугэ. — Впервые за всё время, что я торчал на каторге. На воле у меня никого не было. Передал письмо стражник. Сказал, что отправителя не знает. Может, и не соврал. В письме была пара бумажных кульков, а написали мне вот что: что мне устроили побег, и если порошок из одного кулька развеять в коридоре, то вся стража уснёт, а если второй насыпать под решётку окна и полить водой, то он разъест прутья. В укрытии для меня припрятаны деньги, одежда и дорожная грамота, а в столице я найду этого самого старого Цуна, он-де мне всё расскажет и поможет. Всё так и вышло. Я смог сбежать, нашёл вещи… А когда я сюда добрался, его лавка превратилась в пожарище, а сам он куда-то уехал. – А клеймо тебе кто так по-уродски свёл? – полюбопытствовал Монах. Цугэ коротко ответил: – Сам, – и сумел этим удивить даже видавшего виды преступника. – Сам? Раскалённым ножом? – Припас немного едкого порошка и смешал со снегом. Глаз чуть не вытек, – Цугэ хохотнул и Монах тоже посмеялся, а потом благородно махнул рукавом: — За такую историю я, пожалуй, даже возьму с тебя половину цены. Всё равно мне оказалось нечего тебе рассказать. Но если совсем бесплатно разговаривать — сам понимаешь, кто-нибудь решит, что и по делу можно не платить. Правда, кое-чем отработать твои деньги я могу. Твой благодетель или очень умелый вор-домушник, или сведущ в лекарственных травах. – Я и так догадался, что сведущ. Правда, я думал, что в свои кульки он добавил какого-то колдовства. Монах суеверно отогнал эти слова подальше и объяснил: – Никакого колдовства. Берёшь обычное снотворное, корень шелковицы и семена горного одуванчика, непременно истёртого в тонкую пыль. Такой летучий порошок делают некоторые воры, чтобы усыпить сторожей. Надо бы с тебя побольше взять за такой секрет, ну да знай мою доброту. – А едкое снадобье? – спросил Цугэ. – Тут ничего сказать не могу, но, если в одном кульке не было чуда, вряд ли оно найдётся во втором. – Старый резчик Цун ни на вора, ни на знатока снадобий не похож. – Тут есть одна мыслишка: твой старый Цун вообще ни при чём в этой истории. Его назвали, чтобы сбить тебя со следа, а твой истинный благодетель предпочитает оставаться в тени. Цугэ покачал головой: — Возможно. Но больно уж неразумно. Зачем кому-то освобождать меня просто так, безо всякой цели? На его месте я потребовал бы чего-нибудь в ответ. Ведь я живу и дышу благодаря этому человеку. Уж ты-то понимаешь. Моя судьба была больше ничего не увидеть, кроме каменоломен. — Он посмотрел в окно, затянутое промасленной бумагой. По ней скользили смутные тени прохожих. — А, если знать, кто я, вряд ли он таким образом хотел просто совершить доброе дело. — А кто ты? — прямо спросил Монах. Цугэ слегка улыбнулся: — Очень дурной человек. Помолись за меня, монах. — Вытащив низку монет, он бросил её на стол. — Здесь половина. Спасибо за скидку, она для бедняка вроде меня — подарок небес. Он поднялся с места и вышел прочь. — Что ж, теперь пора покормить рыбок, — пробормотал он. Выбравшись из трущоб, он двинулся из ада на небеса — в самую чистую часть города. Но воспоминания о перевале Кречета придавали очарование всему: и в вонючем проулке, и на Взлёте Дракона Цугэ дышал полной грудью и часто поднимал взгляд к небу. А оно было чистым и прозрачным, как будто его уже подморозил осенний холод. С веток ив слетали листья и, подхваченные ветром, неслись над шумной толпой горожан, когда Цугэ проталкивался через рыночную площадь, над рекой, когда он поднялся на мост, и над двумя грозными башнями, когда он подошёл к воротам управы. Он остановился перед ними. Взгляд Дракона Правосудия пригвоздил его к земле и не дал сразу войти. Несколько просителей и пара чиновников, которых глаза Майшэ ничуть не пугали, прошли мимо, с недоумением покосившись на застывшего на месте человека. Наконец, когда на другом конце улицы показался отряд стражников, Цугэ стряхнул с себя оцепенение и вошёл в управу. Вдохнув здешний воздух, он отчётливо ощутил знакомый запах и привкус. Эту смесь извести, мочи, затхлости и слабого следа полынных благовоний, которые жгли в допросных, трудно было описать, но каждый, кто хоть раз вдыхал её, хорошо знал запах тюрьмы. И, хотя никто больше не ощущал этого запаха, вызванного воспоминаниями, Цугэ учуял его прямо у себя под носом. Он быстро пошёл по двору, опустив голову пониже в опасении, что его узнают, или что проницательный взгляд судейского увидит на его лице следы — не ожог на щеке, а незримые следы того, что руки у него в крови. Но чиновники сновали между отделами с кипами бумаг, свитками и табличками в руках, к стражникам возле архива и тюрьмы пришли сменщики, а просители, сидевшие под деревьями, как ни в чём не бывало перекусывали прихваченными из дома рисовыми пирожками, обмахивались веерами и обсуждали свои дела: — …каждую ночь, только стемнеет — он ко мне в окно! Уже и родителям кланялся. Пока я ему дарила удовольствия, он всегда был рядом, а как понадобилось давать ответ — и где он? Не хочет, как честный человек, позаботиться о ребёнке добром — пусть его суд заставит. — …год гонялся за этим должником. Он принёс мне столько треволнений, что никакие деньги это не окупят. — А что скажете о судье Ране, суров ли? Стоит ли надеяться на успех? — …я хожу сюда как на службу. Я считаю защиту памятников старины своим долгом. Кто защитит эти хрупкие сокровища, если не я? Сегодня прихожу в дальний угол кладбища — а там могилы двухсотлетней, даже пятисотлетней давности! И что вижу? Надгробие варварски сдвинуто, камень из него выковырян, земля осыпалась… Это нельзя оставлять безнаказанным. — Помните в прошлом году казнили фальшивомонетчика? Это благодаря мне, я его считайте за руку поймала. Не рассмотреть моё прошение будет просто преступно. Цугэ быстро прошёл мимо отдела расследований и стражницкой, свернул в небольшой двор, вокруг которого собрались гражданские службы, миновал отдел регистрации смертей и безошибочно нашёл нужную ему вывеску. Она гласила: “Отдел выписок и справок”. Внутри за длинной стойкой одни чиновники в высоких чёрных шапках заносили вопросы просителей на натёртые воском таблички, а другие приносили ответы. На циновках, поджав ноги, сидели в ожидании несколько ворчливых стариков, молодая мать с ребёнком за спиной, норовившим дёрнуть её за ухо и украсть из него серьгу, женщина с выражением лица свирепее, чем у кулачного бойца, мужчина, курящий трубку и смачно выпускающий огромные клубы дыма, — одним словом, все обязательные посетители присутственных мест. Цугэ сел у стены, скрестив ноги, и стал дожидаться своей очереди. Когда она подошла, он оказался возле девушки-чиновницы. Чёрная шапка сидела на ней ровно, туго подвязанная под подбородком, а глаза смотрели прямо и строго, напомнив Цугэ… одного знакомого. Этот взгляд заставил его сперва запнуться, и брови девушки насмешливо взлетели вверх. — Этому недостойному просителю нужно узнать, куда уехал мой родич, — сказал Цугэ, вернув себе власть над собственным языком. — Не брал ли он дорожную грамоту? — Пусть господин назовёт его имя. — Цун Кэнти, он известен как старый Цун или Цун-резчик. Девушка написала имя на табличке. — Этот достойный господин должен предоставить свидетельство о вашем праве на такие сведения. Принесите бумагу, доказывающую ваше родство, или приведите надёжного свидетеля. Цугэ не растерялся: — Найду свидетеля. А его можно будет привести, когда я приду забирать ответ? — Нежелательно, но возможно. А сама справка будет стоит господину сто двадцать медных монет. — Сколько? — переспросил Цугэ, и чиновница невозмутимо повторила: — Сто двадцать медных монет. — За листочек бумаги? — За работу, которую произведут чиновники управы по просьбе этого господина, — сурово ответила девушка. — Такую цену установил ещё первый император. — Деньги с тех пор немного изменились в цене! — прорычал Цугэ. Девушка не дрогнула: — Пусть этот проситель не смеет повышать голос на эту жалкую чиновницу и вспомнит, что порочить императорские указы значит совершать государственную измену. Цугэ фыркнул и поднялся с места: — Что ж, приду, когда сумею продать свой правый глаз. — Управа будет рада оказать услугу и одноглазому господину, — не осталась в долгу чиновница. К ней уже спешил следующий в очереди. Выйдя во дворик, — как и большой двор, он был украшен статуей божества, только на этот раз Девы Милосердия Бианьху, изображённой с кувшином воды в руках, — Цугэ скрестил руки на груди и задумался. Его размышления были прерваны звуком тяжелых, чеканных шагов. Это стражники, дружно идущие в ногу, прошли мимо него с драконьими клинками в руках, в блестящих на солнце шлемах. Цугэ вздрогнул. Всем телом он ощутил холод, который прошиб его, когда на него выплеснули ведро воды. Дыхание перехватило, и некоторое время он мотал головой, пытаясь прийти в себя. — Очнулся, — сказал голос в темноте. — Что ему сделается. — Ну, тогда сначала. — Погоди. Мы так разорвём ему жилы, товарный вид потеряет. — Самых жестоких ублюдков – и щадить непонятно ради чего. Не заслужил он, чтобы с ним нянчились. — Как непонятно? Ради наших традиций, скотина. — Да всё я понимаю. Ладно, надо работать. Прижжём его? Или давай ногти попробуем. Что скажешь, собака? — Цугэ пнули в голень. Он закашлялся, сплюнул и прохрипел: — Пока я вашей работой не впечатлён. Его голова мотнулась от сокрушительного удара. Зуб треснул, рот наполнился кровью, в глазах потемнело. Цугэ открыл глаза шире, но всё равно ничего не видел. Было совершенно темно. — Что это с господином? — Эй, ты кто такой? Моргнув, Цугэ обнаружил себя посреди двора в столичной управе. На него смотрели стражник и стражница, оба совсем молодые. — Ты посмотри на его щёку, — вполголоса заметил парень и спросил погромче: — Ты кто такой и что тут забыл? Покажи свои грамоты. — Нет у меня с собой никаких грамот, — проворчал Цугэ, с трудом ворочая языком и потирая лоб. Он был весь покрыт холодным потом, руки подрагивали, дышать по-прежнему было тяжело. — Тогда нам придётся тебя задержать как нарушителя спокойствия. — Да погоди ты, Канна, — шепнула девушка. — Может, ему просто стало дурно. Пусть господин простит этого глупого стражника. Я извиняюсь за него. Господин плохо себя чувствует? — Лучше некуда, — злобно отозвался Цугэ и заставил себя двинуться с места. — Дайте дорогу. — Не стоит так грубить моей напарнице, — разозлился Канна. Цугэ, у которого до сих пор тряслись руки, всем телом развернулся к нему. — Грубить? Грубить я даже не начинал, собачья голова. Лучше иди займись делом, преступника там поймай. Он уже собрался уйти, но Канна схватил его за плечо: — Возможно, я уже поймал. Ты оскорбил стражницу управы. И откуда у тебя ожог на щеке? Ну-ка назови своё имя. — Канна, не стоит это того! — Похоже, стоит, — сказал ещё один стражник, подойдя на шум. Цугэ грубо сбросил руку Канны со своего плеча и обернулся к новому действующему лицу. — Вот это ожог! Что такое красивое личико делает в управе? — Сестру твою женихает, — огрызнулся Цугэ. Просители, которых стычка застала во дворе, стремительно стали разбегаться по отделам или уходить подальше. Кровь бросилась стражнику в лицо. Он выхватил из-за пояса разобранный самострел, одним ловким движением надел лук на левый наруч и натянул тетиву. — Что ещё скажешь, собака? Цугэ рассмеялся: — Что у тебя хуй меньше болта для самострела. Давай, кончай меня прямо здесь. — Ах ты… Пальцы стражника уже дрогнули на спусковом рычажке. Стражница схватила его за руку и крикнула: — Ты что творишь! Канна, вяжи каторжника! Канна вытащил из-за пояса скреплёные между собой ремешки с тяжёлыми шарами на концах и приготовился бросить Цугэ в ноги. Цугэ напрягся в ожидании схватки. Поднявшийся шум перекрыл холодный высокий голос: — Остановитесь. Голос этот показался Цугэ подозрительно знакомым. Обернувшись, он увидел Тайсэна, спускающегося во двор с галереи на крыше. — Убрать оружие. Что произошло? — спросил он ещё на ходу. Стражник с самострелом стиснул зубы, но поклонился и выполнил приказ, а стражница ответила: — Этот человек показался стражникам подозрительным и оскорблял нас в ответ на вопросы. Цугэ молча скрестил руки на груди. Вины он за собой не ощущал, но под взглядом Тайсэна почувствовал нечто, подозрительно похожее на неловкость. — Человек этот мой, — невозмутимо возразил Тайсэн, подходя вплотную. Канна недоверчиво окинул Цугэ взглядом: — Этот каторжник? — Это не каторжник, а мой помощник. Этот знаток делится со мной важными сведениями. Немедленно извинитесь перед ним. А ты, Цугэ, извинись за грубость. И пусть господа и барышня поспешат: он мне срочно нужен. Я давно его жду по важному делу. Все участники ссоры обменялись взглядами, лишёнными раскаяния и дружеской приязни, но коротко поклонились друг другу и пробормотали пару вежливых слов. После этого стражники поспешили уйти, а Цугэ развернулся к Тайсэну: – В жизни не поверю в благотворительность от “рыбки”. К чему это было? Тайсэн убрал ладони в рукава: — Не за что. Я был рад спасти тебя от стражи и, скорее всего, ночи в каменном мешке. Рад, что ты ценишь мою помощь. Пристыженный, Цугэ неуклюже махнул рукой: — Ладно, твоя правда. Спасибо. Но я, наверное, тебе и правда зачем-то нужен? Тайсэн прищурился. Несколько мгновений он колебался, испытующе вглядываясь в лицо Цугэ и тщетно пытаясь понять, как стоит поступить. Его сомнения разрешил сам Цугэ, когда пожал плечами и спросил: — Так что? В чём дело-то? — Мне в самом деле нужна помощь человека, сведущего в ухватках воров, — неохотно признался Тайсэн. — Но я не хочу связываться с теми, кто ещё не стёр со своих рук недавние преступления и уже замышляет следующие. — А я достаточно для тебя чист? — хохотнул Цугэ. Тайсэн недовольно дёрнул уголком рта, но признал: — Боюсь, что так. Я не могу быть уверен, но мне кажется, что сейчас ты не промышляешь преступным ремеслом. — Кажется… — повторил Цугэ с насмешкой, но его лицо немного смягчилось. Он сам удивился тому, что это слабое признание оказало на него такое действие. Он и впрямь был готов выслушать просьбу Тайсэна. А тот, решившись, рассказал: — Из монастыря Восьми Жемчужин была украдена подставка для благовоний. — И из-за этого такой шум? Целое дело завели? — Она была довольно дорогой, — сухо пояснил Тайсэн. — Кроме того, кража в столичном монастыре — это не дырявую циновку у крестьянина стянуть. Вдобавок пропала она из закрытой сокровищницы. Поэтому мне и нужен знающий человек. Ты мастерски вскрыл дверь тогда, в “Ивовом павильоне”. Цугэ честно признался: — Я не вор. Что-то знаю, но не жди от меня великого мастерства. Если тебе этого достанет, то давай прогуляемся в монастырь. Теперь, когда дело было решено и неловкость осталась позади, Тайсэн заметно расслабился. Просители и чиновники в это время стали выглядывать из дверей, и постепенно жизнь управы снова пошла своим чередом. — Я хорошо заплачу за твои советы. — Не нужны мне твои деньги, — отрезал Цугэ. — Лучше заплати мне сведениями за сведения. Я пришёл сюда как раз чтобы навести справки об одном человеке. Ничего большего и не попрошу. — По рукам, — кивнул Тайсэн и в подтверждение своих слов протянул ладонь. Цугэ бросил на него взгляд исподлобья, но коснулся его руки своей: — По рукам.