Владыка тварей

Дознаватели слушают новые показания свидетелей; дело, однако, запутывается ещё сильнее

— …вот так оправленная в серебро жемчужина спасла династию, — закончил свой рассказ Тайсэн. Они с Цугэ ужинали в зале гостиницы. К вечеру помост с циновками заполнился людьми, но дознаватели устроились наверху, на галерее, где им никто не мешал. — С тех пор император или принц дарит всем женщинам, с которыми спал, особое украшение. У каждого члена императорской семьи такой предмет свой и обладает особенностями, известными немногим людям в государстве. Именно это украшение подкрепит права наследника или наследницы, если они были рождены любовницей. Хотя сейчас, конечно, это уже просто традиция. Император обычно проводит ночи с наложницами во дворце. Снизу доносился шум разговоров, который перекрывал зычный голос бродячего рассказчика: — Давным-давно, когда Владыки Тварей ещё ходили по земле… К счастью, до галереи он долетал ослабевшим и негромким. Что добиралось до гостей вопреки любым помехам, так это сильнейший запах острого супа, идущий из кухни. Этот-то запах заставил Цугэ взять целую миску такого. Вылавливая палочками тушёные овощи из миски, он заметил: — Здесь делают почти такой же суп, как в Восточном Предгорье. Только пресноват. – И щедро добавил перца. Тайсэн не удержался от удивлённого возгласа, и это развеселило Цугэ. – Что? Вот так я привык. Но твоя история добавила перчинки. Только я вот что подумал. Тут всё просто, она знала, с кем была. А представь, если император выбрался к какой-нибудь женщине, не назвавшись? — Он наклонился ниже, улыбаясь, и Тайсэн ощутил, что от него пахнет перцем и пышет жаром. Ему даже самому сделалось жарковато. — И что? — сдавленно спросил он. — Она провела ночку с неизвестным красавцем… ну… давай сделаем вид, что он красавец, так для истории лучше… он оставил ей в знак любви цацку и был таков. А она взяла и продала её в час нужды. А потом во все концы империи бегут министры, ищут наследника, находят ту самую жемчужину — а она не у дочери императора, а у сына перекупщика. – Строго говоря, не так важно, какая кровь течёт в жилах императора. Право на небесную бирку ему даёт победа над великим злом. — Ну да, только мы все знаем, как они зло перед коронацией одолевают. Такое непочтение к священным ритуалам не понравилось Тайсэну. — Я думаю, обычно женщины императора всё-таки знают, кем был их любовник, — суховато сказал он, но признал: — Хотя я слышал, что даже покойный император выбирался из дворца в одежде простого человека. — Вот видишь. — Цугэ выпил острый бульон через край миски и замычал от удовольствия. — Ух, какой суп, аж дым из ушей. — Тайсэн подавил улыбку. — По поводу путаницы вспомнилось тут. Помнишь, с чего война с севером началась? — Последняя? — Большая, с которой всё началось, пятьдесят лет назад. — Варвары позорным образом убили нашего генерала, а империя потребовала отплатить за оскорбление, — пожал плечами Тайсэн. — Да, только ты знал, что это была на самом деле не позорная смерть? Тайсэн с любопытством подался вперёд. Цугэ, польщённый тем, что ему удалось привлечь внимание напарника, помедлил немного, прежде чем рассказать: — У северян самым страшным и отвратительным считается погибнуть с большим кровопролитием, хуже этого только потеря части тела. Поэтому они не могли поступить по-нашему и отрубить генералу голову или позволить ему вспороть себе живот и умереть как воин. Они повесили его, как поступают с лучшими из лучших на севере! — И он, смеясь, налил себе чая. — Что это за сладкий запах? — Это местный чай с лепестками лилии. Я решил, что надо попробовать всё, что тут делают. — А вкусно. Ты ещё не пил? Попробуй. Тайсэн, наливая и себе, заметил: — Варварам неоткуда было знать, что у нас всё не так, как у них. Но странно, что при императорском дворе никто об этом не знал. Цугэ мрачно улыбнулся: — Я человек простой и не понимаю в придворных делах. Но, я думаю, знали. Просто искали повод начать войну, вот и всё. Тайсэн содрогнулся: — Тогда… нет, даже думать об этом не хочу. Подозревать императора в такой мерзости… Цугэ открыл было рот, и по холодному блеску его глаз было ясно, что он изречёт нечто не менее мерзкое, но тут их обоих отвлекло движение внизу, на улице. Мимо входа в гостиницу промелькнуло что-то большое. — Что это? Цугэ выглянул в окно: — Носилки. Знакомые. Выглянул следом за ним и Тайсэн. — Это же носилки госпожи Ба! Куда она едет в такой час? Они переглянулись. — Интересное дело, да? — протянул Тайсэн. Носилки скрылись за поворотом. — Отправимся за ними? — Не успеем, — покачал головой Тайсэн. — Лучше припомним ей это завтра и посмотрим, что она ответит. Кстати, пора бы отправляться спать. Цугэ не без сожаления кивнул. Они вместе поднялись на второй этаж и, остановившись возле дверей своих комнат, замялись в обоюдной неловкости. — Вот и соседями стали, — заметил Цугэ, пытаясь пошутить. — Я раньше не верил, что ты вообще когда-нибудь спишь. — Пусть духи охраняют твой путь во сне, Цугэ, — отозвался Тайсэн неожиданно мягко и сам остался недоволен своим тоном. — Ага, — буркнул Цугэ. — До завтра. Он толкнул дверь. Тайсэн, зайдя к себе, не стал зажигать свет — он видел не одну такую комнату раньше. У стены слева располагалась кровать: узкая циновка, а на ней соломенный тюфяк. Возле неё стоял переносной столик с письменными принадлежностями. Напротив двери можно было разглядеть окно. Рядом с ним в слабом свете луны белела ширма. Смутно виднелось висевшее на ней сменное одеяние, которое Тайсэн днём вынул из сумки. За ширмой, он знал, стоял таз для умывания. Узор на тонкой стенке, отделявшей его комнату от комнаты Цугэ, казался в темноте чёрным. Тут за этой стеной вспыхнул свет масляной плошки. Разделяющая комнаты преграда оказалась бумажной перегородкой, не более. Теперь Тайсэн мог видеть Цугэ так же ясно, как марионетку из театра теней. Затеплив лампу, он стал раздеваться. Его чёткий силуэт, — Тайсэн видел даже очертания мышц на широких плечах, — стянул такую же сотканную из тени куртку, а потом рубаху, разулся, кинул куда-то штаны… комок ткани на лету смешно уменьшился и исчез из освещённого лампой пространства. Теперь только тонкая бумага отделяла Тайсэна от, кажется, совершенно обнажённого напарника. Цугэ, не подозревая, что на него смотрят, потянулся, зевая, сцепил руки в замок за спиной, потом вынул шпильку из волос и тряхнул головой, так что пряди разметались по плечам, а потом запустил пальцы в волосы и растрепал их. Тайсэну было так неловко подсматривать за человеком, уверенным, что за ним никто не наблюдает, что ему стало тяжело дышать. Но не мог же он выдать себя, это сделало бы положение ещё хуже. Только бы Цугэ не сделал чего-то более… Но, когда Тайсэн уже нарисовал в воображении картины того, что Цугэ мог сделать, стоя напротив тонкой перегородки, тот погасил лампу, тяжело упал на тюфяк и заворочался, кутаясь в одеяло. Тайсэн тихо вздохнул и стал быстро раздеваться сам. В отличие от этого дикаря за стенкой, он спал в нижней рубахе – привычка, особенно уместная теперь, когда его напарник дышал едва ли не ему в ухо. Такое близкое соседство было непривычно для Тайсэна. И весьма неприятно. Он долго не мог уснуть, глядя, как по потолку змеится тень от ветки дерева, растущего за окном. Ему мешал любой случайный звук, мешало напряжение собственных мышц, мешала сама мысль о том, что Цугэ находится так близко. Он раздражённо взбивал подушку, резко переворачивался с боку на бок, но ничего не помогало, пока усталость не взяла своё. Постепенно сонное дыхание Цугэ стало не беспокоить его, а убаюкивать. Глаза Тайсэна стали закрываться сами собой. Он невольно подстроился под ритм чужих вдохов и выдохов и, наконец, погрузился в сон. И не проснулся даже тогда, когда за стенкой Цугэ среди ночи резко зашевелился, мотая головой и взмахивая руками в попытке выпутаться из одеяла, глухо застонал, издал сдавленное восклицание — и проснулся, тяжело дыша. Ему приснился отвратительный сон. В этом сне он стоял на коленях на улице или площади где-то в центре столицы. Во всяком случае, под ногами у него была утоптанная земля, присыпанная мелким песком. Всё, что он мог, – смотреть на этот песок и слушать насмешливый голос, обрекавший его на смерть. На самом деле он никогда не слышал этого голоса, но, как это бывает во сне, каким-то образом понимал: это говорит самый дорогой, самый близкий ему человек. Человек, который предал его. — Этот злодей никогда не был мне ни другом, ни братом, ни союзником! — выкрикивал он. На миг этот голос напомнил Цугэ Сантё. Или судью, который выносил ему приговор? Но тот не был ему другом. Во сне Цугэ поднял глаза, и солнце ослепило его, так что он увидел лишь силуэт обвинителя. — Неужели ты всё это продумал заранее? — крикнул он. — Когда ты решил предать меня? — Предать? Тебя? — Голос издал смешок. — Я никогда не клялся тебе в верности. И тогда он понял, что этот человек разговаривает совсем как Тайсэн. Как часто бывает во сне, ничего больше не произошло, но страх и отчаяние так возросли, что Цугэ не выдержал этого — и проснулся. Лицо у него было мокрым от слёз, а грудь — от пота. Медленно, с трудом соображая, где он находится, Цугэ утёр щёки и выбрался из кровати. Распахнув окно, он впустил в комнату свежий ледяной воздух. Его сразу пробрал холод, зато сонный морок сошёл. Цугэ нашёл кувшин с водой, поплескал воды на лицо и весь обтёрся полотенцем. Слабый свет из окна помогал ему в этом: на улице у ворот управы горел одинокий фонарь, оставленный для ночных путешественников. Во всём городе, утонувшем в темноте, были едва видны лишь несколько огоньков у алтарей — и этот, горящий на столбе возле ивы. Её листья золотились в тёплом свете и трепетали на ветру. Напротив гостиницы не было жилых домов, так что Цугэ подошёл к окну с кувшином в руке, не беспокоясь, что кто-нибудь ухитрится разглядеть в ночной темноте его наготу или, тем более, шрамы. Вокруг стояла такая тишина, такой сонный покой, что шелест листвы был единственным звуком в ночи. В столице даже в это время не умолкал шум улиц. Цугэ отпил воды и какое-то время смотрел на фонарь, золотую листву и тёмное небо, как заворожённый. Казалось, что весь мир уснул — и время вместе с ним. Что времени больше нет. Да и никого в целом мире нет. Порыв ветра, заставивший Цугэ поёжиться, напомнил ему, что на дворе холод, а он стоит у раскрытого окна голым. А ещё движение листьев на ветру выдало чьё-то присутствие. Настороженный взгляд Цугэ заприметил, что среди листьев ивы спряталась женщина. Она стояла прямо напротив окна Цугэ. Кувшин тут же был отставлен на пол. Цугэ схватил со столика нож… но среди ветвей уже никого не было. Показалось? Нет, он ясно видел молодую женщину. Что она делала тут в такой час? Закрывая окно, он только тогда вспомнил, что находится на втором этаже. Если женщина была прямо напротив его окна, она должна была… Ну да. Висеть в воздухе. Цугэ захотелось поскорее захлопнуть окно, но он заставил себя всмотреться в листву ещё раз. — Спать больше надо, — прошептал он, и еле слышно произнесённые слова показались неприлично громкими в ночной тишине. Закрыв ставни, он вернулся в постель. Простыни порядком остыли, пока он следил за незнакомкой под ивой, но всё равно под одеялом было куда теплее, чем возле распахнутого окна. Укутав замёрзшие ступни, Цугэ с наслаждением растянулся на тюфяке, вздохнул — и услышал, как во сне заворочался Тайсэн. Только теперь он заметил, насколько в гостинице тонкие перегородки. Он затих, боясь разбудить напарника, постарался даже дышать тише и сам не заметил, как заснул. — Как спалось? — спросила хозяйка наутро, согнав с Цугэ сонное забытьё. Он даже вздрогнул над утренней чашкой чая. — Вид у вас невыспавшийся. Неужели наши постели так неудобны? — О нет, — вежливо сказал Тайсэн, которому неловко было пенять хозяйке на тонкие стены при Цугэ. — Всё отлично. — Значит, дело во снах! — со знанием дела проговорила хозяйка, ставя на их циновку вдобавок к чайнику и чашкам столик, уставленный мисочками: здесь были сладкие пирожки с ревенём, горячие мясные пампушки и две плошки рисовой каши. — На новом месте, особенно если в путешествии, можно увидеть во сне свою любовь. Я много лет каждый день вижу путешественников и всё об этом знаю. — Ну уж нет, — Цугэ даже передёрнуло, стоило ему вспомнить свой сон. — А что тебе снилось такого жуткого? — спросил Тайсэн, когда после завтрака они вышли из гостиницы. Спросив, он тут уже упрекнул себя за вопрос, который счёл неуместным. Но спросонья голова его работала не так хорошо, как обычно, и не он не успел подумать, прежде чем спросить. Подол его одеяния и сапоги Цугэ лизал утренний туман. Башни управы, обычно видные издалека, сейчас стали совершенно невидимы в белом мареве. Ближайшие дома едва проглядывали смутными силуэтами, как будто их притопили в огромной чашке молока. Цугэ помедлил с ответом, но потом всё же сказал: — Кошмар снился. Будто меня приговорил к смерти кто-то, кто мне дорог. Не кто-то настоящий, просто во сне я думал, что это близкий человек, хотя даже лица не видел. — Это страшнее, чем увидеть лицо настоящего друга, — заметил Тайсэн не без сочувствия. — В таком кошмаре тебя разуверит дневная жизнь, а тут… — В дневной жизни мы тоже принимаем всё на веру, нет? Из тумана медленно выплыла вывеска лавки, и дознаватели обнаружили, что зашли в тупичок, где стояли лишь питейное заведение и местный весёлый терем — эдакий крошечный квартал Масок. Пришлось идти обратно. — Что значит на веру? — Ты же не знаешь наверняка, что думают другие люди? Если считаешь, что знаешь, то сам себя обманываешь. Кто бы это ни был, друг, сестра, любимая, мать родная или отец — тебе приходится идти вперёд с завязанными глазами. Или вот как в тумане этом. — Цугэ объяснял спокойно и уверенно, свято веря в то, что говорил. — Просто доверять? — Ну да. И ждать, что человек сделает в ответ. Он всегда может и предать. — Тогда остаётся только пожелать, чтобы сон не оказался вещим, — суховато заметил Тайсэн. Цугэ стряхнул опасное слово с рукава и небрежно спросил: — А тебе что снилось? Или тебе ни к чему гадать, и у тебя осталась какая-нибудь красавица в столице? Все его силы и внимание ушли на то, чтоб задать этот вопрос как бы между делом, так что он даже не заметил, что задел напарника своей предыдущей речью. Тайсэн быстро ответил: — Не помню, что снилось. Кажется, расследование. — Расследование? — переспросил Цугэ, заметив, что на второй вопрос ответа не было. — Вот уже виден дом госпожи Ниэ. Сейчас встретишься с любовью своей жизни. Тайсэн обернулся, разглядывая затянутый туманом переулок. — Кстати, о расследовании. Я правильно понимаю, или этот дом недалеко от гостиницы? Дальше по улице и направо за угол. — Ну да. — Тогда именно сюда свернули носилки госпожи Ба. Дверь им открыл, зевая, старенький привратник, сгорбленный, как креветка. — Добро пожаловать, господа чиновники, — прокряхтел он, впуская их внутрь. Закрыть тяжёлую створку обратно ему помог Цугэ. — Ох, спасибо, сынок, да не стоит утруждаться! — Дедушка, — спросил Цугэ, ставя на ворота засов, — а гости вчера сюда приезжали? — Было дело, — проскрипел старик. — А кто? Глаза привратника блеснули из-под редких клочковатых бровей. — Не помню совсем, да и не вижу ничего... Цугэ вздохнул и достал из рукава низку монет: — Даже это не видишь? — Это вижу! — быстро сказал старик и схватил низку. — Да и носилки вчера видел, госпожа Ба вчера навещала мою хозяйку. И посеменил прочь. Тайсэн с досадой цокнул языком: — Так расследования не ведутся! Сколько раз тебе говорить. — Ты говорил не бить людей просто так, а я денег дал. И мы теперь знаем, куда ездила вдова. — Это любопытно, — признал Тайсэн. — Посмотрим, что скажет госпожа Ниэ. Служанка провела дознавателей вглубь дома — небольшого, но добротного, уютного и явно не знающего нужды. Здесь имелись и летняя веранда для чаепитий на воздухе, и тёплые сени, где можно было привольно сесть на циновку и подождать приглашения в дом, и довольно богато обставленная гостиная, куда проводили гостей. По дороге они прошли мимо стоящего на почётном месте алтаря, посвящённого какому-то местному духу – белому кролику, приветственно машущему лапкой гостям. Им предложили сесть на украшенные резьбой стулья из тёмного ореха, стоящие у высокого стола, тоже покрытого узорами, и Тайсэн с трудом отговорил хозяйку от традиционного угощения. Сама госпожа Ниэ вышла к ним в тёплом домашнем платье под стать преуспевающей купчихе или жене купца — но, конечно, из грубой ткани и подбитом ватой, а не мехом, как положено в траур. Что-то произошло с ней с тех пор, как Тайсэн и Цугэ увидели её впервые. Был ли тому виной визит госпожи Ба или нет, но ни следа былой ярости на миловидном лице не осталось. Напоминали о ней только покрасневшие и припухшие глаза. Скрыть, что Ниэ Рири плакала, не смогли ни пудра с румянами, ни тушь с углём, ни вежливая улыбка на губах. — Тысяча извинений, господа чиновники, — сказала она, поклонившись, — я была не в себе. — Что ж, — ответил Тайсэн. — Раз госпожа пришла в себя, ваш рассказ может оказать неоценимую помощь следствию. Расскажите о ваших подозрениях. — Увы, эта недостойная женщина понапрасну отнимает время дознавателей. На самом деле я не знаю ничего, что порочило бы имя госпожи Ба. Надеюсь, вы не подозреваете её из-за меня? — с тревогой спросила она, вскинув на Тайсэна глаза. Тот ответил вопросом на вопрос: — А почему же тогда вы её обвиняли? Госпожа Ниэ вздохнула и смущённо потёрла нос. Как ни старалась она сохранять невозмутимый вид, сейчас было отлично видно, насколько она ещё юна и в каком беспорядке её чувства. — Так уж повелось, что в убийстве мужа первым делом всегда обвиняют жену. Вот я и убедила себя, что Гаосы... господина Ба убила госпожа Ба. Мне нет прощения за то, что я бросила тень на её репутацию. — Тайсэн хранил ледяное молчание,и свидетельница всерьёз заволновалась. — Это же не опорочит её в глазах суда, да? — жалобно спросила она. — Я правда не знаю за ней ничего дурного! Цугэ даже покачал головой, когда Тайсэн опять ответил ей лишь новым вопросом: — Она ведь навещала вас вчера? Сам Цугэ бы на месте госпожи Ниэ уже взбесился. Свидетельница заметно напряглась, даже сглотнула, но ответила твёрдо: — Да. Это и привело меня в чувство. Мы поговорили по-сёстрински, она не злилась на меня, и я поняла, что передо мной не убийца. Тайсэн начал откровенно давить на неё, заходил то с одной стороны, то с другой, долго не прекращал попыток пробить брешь в её обороне и, в конце концов, дошёл до того, что напомнил: — Укрывать преступника — тоже преступление. Руки госпожи Ниэ так отчаянно стиснули рукав её платья, что, казалось, вот-вот, оторвут, но она упрямо вздёрнула подбородок: — Я провинилась перед управой, но обвинять меня в укрывательстве?! Тут Тайсэн понял, что сейчас он точно ничего не добьётся, и скомандовал отбой. Хотя вслух он заявил с уверенным видом: — Пока вас ни в чём не обвиняют. Но управа может пожелать ещё раз связаться с вами, — взгляд, который он кинул на Цугэ, говорил: "Отступаем!". Когда они вышли во двор, там им встретился мальчик лет трёх или четырёх. Сунув палец в рот, он с восторгом уставился на гостей. Особенно ему понравились бирки дознавателей. Но, когда Цугэ присел на корточки и помахал рукой: — Привет, козявка! — ребёнок смутился и спрятался за подошедшую няньку. А вскоре и мать вышла, чтобы сама заботливо позвать сына в дом: — Пампушка, пора завтракать! — Такая богатая дама так возится с ребёнком, — удивился Цугэ, выпрямившись. — Любящая мать, — с неожиданной печалью заметил Тайсэн. — К тому же, она вдова. Ребёнок — единственное, что осталось ей от покойного господина Ниэ. Что ж, — поспешно сказал он, стряхивая с себя неуместное настроение, — будем надеяться, что от второй вдовы мы услышим что-нибудь существенное. Но его надеждам не суждено было оправдаться. — Я понимаю госпожу Ниэ и не сужу её, — сказала вдова Ба. — Помните, как сказано в “Трёх паломниках”? Скорбь подобна бурному волнующемуся морю: она способна принимать разные формы, и в ней можно утонуть. Я держу себя в руках, а её разум помутился от горя. Тайсэн открыл было рот, но не успел ничего сказать. К этому моменту Цугэ надоели бесконечные вежливые разговоры, и он сразу спросил: — И поэтому вчера вы решили её утешить? — Да, — невозмутимо ответила госпожа Ба, лишь слегка приподняв брови. — Это моя обязанность как любящей старшей сестры. Цугэ нагло ухмыльнулся, и его грубый голос прозвучал в светлой, изысканной гостиной неуместно и неприятно: — Да ладно. Вчера она чуть не прибила свою любящую сестру. Думаете, мы вам поверим? Но госпожа Ба не дрогнула: — Мне всё равно, поверите вы или нет. Я рассказываю правду, что долг и велит всем нам, а дальнейшее зависит только от вас. Тайсэн пожал плечами: — Госпожа права, дело действительно не в нашей вере. — Равнодушный тон давался ему не хуже, чем ей. — Дело в том, что теперь нам придётся расследовать не только убийство, но и ложный навет и введение императорских чиновников в заблуждение. Не хотелось этого делать, но, похоже, придётся. Госпожа Ниэ прямо под взглядом Дракона Правосудия выдвинула серьёзные обвинения. Ей придётся понести за это наказание, вопрос только в том, насколько серьёзное. Спокойствие изменило вдове. — Что? Но почему? Ведь я не жаловалась на неё. — Это преступление против империи, госпожа Ба, тут не нужно вашей жалобы. Введение суда в заблуждение может караться тюрьмой или телесным наказанием, хотя... — Послушайте, — не выдержала госпожа Ба и, вздохнув, потёрла висок, прежде чем сказать: — Рири не вводила суд в заблуждение. Она правда считала меня убийцей, но я доказала ей, что это не так. — Может, и нам заодно докажете? — полюбопытствовал Цугэ. Но его резкость не принесла плодов — вдова лишь гордо вздёрнула подбородок: — А я и не собираюсь оправдывать себя. Мне достаточно того, что я знаю о своей невиновности. Ищите улики против меня, если считаете нужным, в этом и заключается ваша работа. — Но тогда для нас в вопросе о госпоже Ниэ ничего не меняется, — всё так же равнодушно заметил Тайсэн и зашевелился, собираясь встать. Цугэ тоже начал подниматься, чтобы подыграть ему. — Придётся вызывать её в управу. Вдова поджала губы, помедлила несколько мгновений и, наконец, сказала: — Послушайте, я хочу, чтобы мой рассказ не покинул пределов этой комнаты. — Только если он никак не повлияет на обвинение убийцы, — мгновенно ответил Тайсэн, снова садясь. — Он не должен. Хорошо. Дело в том, что с юных лет и до самой смерти Гаосын преданно любил одну женщину — Ниэ Рири. А она любила его. Любовью настоящей, преданной, как любят друг друга любые мужчина и женщина, с той только разницей, что пожениться они, разумеется, не могли. Годами они избегали супружества, пока однажды Рири не забеременела. Тогда Гаосын придумал целую историю с фальшивой женитьбой. Он потратил кучу денег, чтобы заслать к ней сватов от никогда не существовавшего купца, снял для неё дом в другом городе... — Госпожа Ба покачала головой, и по этому скупому движению стало понятно, что она восхищается поступком мужа. — Год или полтора она прожила там, якобы в доме мужа, а потом вернулась вдовой с маленьким ребёнком, и весь город её жалел, а добрый двоюродный брат взялся помогать ей. Цугэ улыбнулся уголком рта. — Но сам он так поступить не мог, — продолжила госпожа Ба. — Тем более что Рири осиротела, а вот родители Гаосына были живы. И живы до сих пор, просто ушли в монастыри, достигнув преклонных лет. Они-то и позвали астролога, чтобы подобрать ему подходящую пару. Выбор пал на меня, а я из семьи учёной, но небогатой. Мои родители были счастливы, что мне выпала удача. Что ж... он решил, что мне стоит знать правду. Я с самого начала знала обо всём и сочувствовала им обоим. Брови Тайсэна поднимались всё выше, пока выражение его лица не стало по-детски растерянным. Цугэ подпёр кулаком щёку и задумчиво созерцал госпожу Ба. А та продолжала: — Однако мы не были дружны. И, как я теперь понимаю, Гаосын ничего не говорил ей о том, как на самом деле обстоят дела. Поэтому Рири решила, что я убила Гаосына из ревности, в наказание за измену, но вчера я навестила её и рассказала правду. А, кроме того, отписала ей и её сыну их долю наследства. Гаосын не успел, да и боялся написать завещание в их пользу. Он так опасался, что правда выйдет наружу. – Госпожа Ба печально улыбнулась. – Смешно сказать. У меня было даже больше неприятностей из-за его связи с Рири, чем у него самого: не раз ко мне тайно обращались с непристойными предложениями мужчины, думая, что из обиды на мужа я стану легкодоступной. — Она возмущённо покосилась на Цугэ, хотя тот определённо не делал ей никаких предложений. Но, похоже, в её глазах он стал олицетворением всех невоспитанных мужланов. — Все они, конечно, оставались с носом несмотря на свои золотые горы, подарки и угрозы, — ядовито прибавила она, но вовремя поймала себя за язык и больше об этом не говорила. — Так или иначе, Рири и её сын — настоящая семья Гаосына, и они заслуживали получить наследство. И не заслуживают того, чтобы их имена трепали злые языки на каждом перекрёстке. Тайсэн в задумчивости прошёлся по комнате. Госпожа Ба с волнением следила за ним, но он не мог сразу дать ей ответ. Ему нужны были хотя бы несколько мгновений, чтобы переварить её откровения. Гостиная была обставлена лаконично, даже скромно, её украшали лишь каллиграфические свитки да тёмно-синяя ваза в нише у двери. Тайсэн подошёл к ней и коснулся кончиками пальцев волнистого края горлышка. На него повеяло ароматом лилий, и запах вместе с ощущением холодного фарфора на коже помогли ему сосредоточиться. — Что ж, — сказал он. — Если вы поклянётесь, что рассказали правду, мы не будем привлекать госпожу Ниэ к ответственности. А блудное сожительство с родственницей — дело для жрецов и монахов, а не для управы. — Я очень признательна, — тепло сказала госпожа Ба. Когда они вышли из её гостиной во внутреннем дворе их встретила незнакомая женщина — невысокая, крепкая, с простыми и тяжеловатыми чертами лица. Её волосы были убраны по-девически, одета она была в рабочую куртку, а знак на воротнике говорил, что это мастерица из гильдии горшечников и изготовителей ваз. В отдалении стоял лекарь Мо, но он даже не успел поздороваться со дознавателями — женщина спросила в лоб: — Вы господа из столичной управы, так? Вы, что, подозреваете госпожу Ба? Послушайте, — она произнесла это слово в точности как вдова, — это благороднейшая из женщин. Она даже собаку не может шлёпнуть по носу, что уж говорить о том, чтобы убить собственного мужа. Тайсэн, не ожидавший такого разговора, слегка растерялся, и Цугэ опередил его — протянул с благодушной ленцой, с какой стражники отгоняют зевак с места происшествия: — Не беспокойтесь вы так, нет поводов беспокоиться. — Просто я её подруга, — объяснила женщина. — Моя фамилия Линь, а зовут меня Цайси. И я слышала, что вчера госпожа Ниэ обвиняла госпожу Ба при всём честном народе, а вы обещали её выслушать! Как тут не беспокоиться? Ниэ же совершенно безумная, она… Тайсэн остановил её вежливым жестом: — Барышня Линь, мы обязаны выслушать всех, кто отбратился в управу, безумен этот человек или нет. Но мы непременно разберёмся, кто говорит правду, а кто врёт или действует под влиянием чувств. — Тайсэн слегка подчёркнул последние слова, и Цайси покраснела. — Нет ничего недостойного в том, чтобы желать защитить подругу, — огрызнулась она. — Безусловно. — Я вам больше скажу, вечер убийства мы провели вместе, играли в шашки. Так что она не могла сбегать на реку и убить господина Ба. — Это очень ценные сведения, спасибо. Вы сможете повторить их в управе, чтобы секретарь положенным образом внёс их в дело? Это определённо очистит имя госпожи Ба. Лекарь Мо, которому, похоже, надоело ждать, с заметной с досадой прервал разговор: — Барышня Линь тоже пришла поддержать и утешить вдову, не так ли? — Да, — неприязненно ответила та, едва повернув голову. — Если хотите, идите вперёд. Но образовалась небольшая заминка. Мо откровенно покосился на дознавателей, не желая оставлять их с барышней Линь, а та, вспомнив о присутствии лекаря, не желала продолжать разговор при нём и бормотала что-то неопределённое в ответ на все вопросы. Наконец, Тайсэн, ещё раз попросив Цайси явиться в управу для допроса, сказал: — Что ж, я не смею мешать долгу дружбы и отвлекать вас от общения с госпожой Ба, — и удалился, а Цугэ, конечно, последовал за ним. Они не увидели, как изменились лица друзей семьи, стоило дознавателям шагнуть за порог. На открытом лице Цайси появились нескрываемые страх и злость, а лекаря Мо явно снедала тревога. И он при этом смотрел на неё, а она — вслед Тайсэну.