Владыка тварей

Тайсэн и Цугэ не могут прийти к согласию; развлечения в весёлом доме прерывает страшное известие

Дожди размыли уличную колею, и теперь под ногами хлюпала сочная, влажная грязь. Выбор перед пешеходами был непростой: либо идти, как акробат, по узким досочкам в середине улицы, либо топать прямо по лужам. Разумеется, Тайсэн подобрал пол одеяния и выбрал первое. Цугэ зашагал рядом. Грязь чавкала под его потрёпанными сапогами. Ненадолго выглянуло солнце, и показалось даже, будто сейчас не осень, а весна. — Что думаешь? — спросил Тайсэн. Цугэ, щурясь на скачущие по лужам блики, пожал плечами: — Да жена убила. В таких делах всегда виновата жена. Тем более что след возле беседки женский. — Что-то здесь не вяжется, — покачал головой Тайсэн. — Я вижу это. Сразу несколько линий выбиваются из рисунка. — Линий? — Когда смотришь на цепочку событий, она имеет свой ритм, как рисунок, и... неважно, — Тайсэн никогда не делился такими вещами, понятными ему одному, и его даже удивило, что он захотел рассказать Цугэ об этом, пусть и всего на мгновение. — Смотри. Почему она бросилась спасать госпожу Ниэ, женщину, которая так её унизила? — Может, им обеим надоел этот живущий на два дома распутник, и они решили от него избавиться, а наследство поделить пополам. Может, она вообще солгала насчёт этой связи. — Возможно. Но вдова Ба — гордая дама, полная достоинства. Она разбирается в поэзии, отлично образована и не позволила себе ни на миг потерять лицо даже во время вчерашней безобразной сцены. Рассказывать о себе такую постыдную историю? Да ещё дознавателю? Да ещё в присутствии такого мужлана, как ты? Цугэ хмыкнул: — Я тоже заметил. — И, что хуже всего: ещё и рассказывать правду? Представь себя на её месте. Если ты и придумаешь ложь, то менее постыдную для себя. А если это правда, то твой муж оказался извращенцем, который спит с родственницей, а тобой пренебрегает на глазах всего города, — Тайсэн начал горячиться, — Что может быть унизительнее? А ты ещё и выгораживаешь разлучницу перед судейскими. Или делаешь вид, что выгораживаешь, но в данном случае это совершенно одно и то же. — Если уж врёшь, — умудрённым тоном заметил Цугэ, — то лучше, чтоб ложь для тебя была неудобная. Люди подумают: эге, ну кто бы стал такое о себе рассказывать, придумал бы что-то покрасивее! Вот как ты сейчас. И, может, ей и не нужно было внимание мужа? — Ей самой — вполне вероятно, но я говорю о её репутации. — Она может прикидываться невинной капустницей, а на деле оказаться бабочковой змеёй. В последний момент цапнет зубами, и окажется, что она и Ниэ хотела убить. — Домыслы. Нет оснований так думать. — Ты просто жалеешь её, да? Только после этого вопроса они оба заметили, что всё сильнее ускоряют шаг и так разгорячились, что почти кричат. Тайсэн обнаружил, вдобавок, пятнышко грязи на подоле одеяния, расстроился и сухо ответил: — Нельзя не сочувствовать поруганной чести. Цугэ заметил: — А что оставалось делать Гаосыну? Ты хочешь быть с любимой женщиной. Она тоже тебя любит. Ты готов жениться на ней и уйти в её дом или ввести её в свой. А закон не дозволяет! И непонятно, почему. Они же не родные брат с сестрой. Ты сам видел их сына: обычный парнишка. Если б они поженились, никому и не было бы вреда. Вон у северян женятся на двоюродных, и никто не страдает. Начал он флегматично, равнодушно даже, но, чем дольше он говорил, тем лучше было видно, что и он задет за живое. Тайсэн отрезал: — На то они и варвары! Ты спрашиваешь, что ему было делать? Ответ прост: не нарушать закон. — Сделать несчастным и любимую, и жену, и себя? Как будто в мире и так мало говна, — выплюнул Цугэ. Они снова в пылу спора ускорили шаг, так что даже спугнули копавшегося в грязи поросёнка, а пожилой мужчина, идущий мимо с вёдрами, полными воды, не без удивления оглянулся им вслед. — Неважно, счастлив ты или несчастлив, — обычно сдержанный Тайсэн почти что прорычал эти слова. — Цель жизни заключается не в этом. Если для тебя возможность присунуть важнее соблюдения закона, важнее долга поступать правильно, то я даже не знаю, что тебе сказать. Цугэ так удивился, что даже сбавил тон: — Дело же не в том, чтобы просто присунуть! А если даже и да — то что, империя рухнет от того, с кем я в колечко и свайку играю? Слабовата наша империя, получается. — За такие слова можно и языка лишиться. — Да я, похоже, больше уважаю империю, чем ты. Я не думаю, что она развалится от… — Я уже понял, — в ярости перебил Тайсэн, которому было невыносимо это слушать, и с отвращением повторил: — от игры в колечко и свайку. Она не разрушится и от одного убийства, но убийство ты не назовёшь позволительным делом? — То убийство, а тут никто не пострадал, дубина! Только удовольствие люди получили! — рявкнул Цугэ. — Пострадал закон, — упрямо ответил Тайсэн. — Я могу только повторить, что высшая цель жизни заключается не в том, чтобы получать удовольствие. Или его доставлять, если на то пошло. Не в том, чтобы быть счастливым. Не в том, чтобы окружить себя удобствами. Не в том, чтобы потакать своим страстям. Она заключается в совершенствовании на пути к гармонии. В исполнении закона. В отказе от страстей. Цугэ после короткого молчания сказал только: — Что я могу сказать. Быть тобой — всё равно что каменную редьку жрать. Я лучше б сдох, чем оказался на твоём месте. После этого какое-то время они шли в тяжёлом молчании. Солнце сделало яркой краску, покрывавшую ограды домов, даже грязь золотилась и поблескивала в его лучах — местная земля была желтоватой, песчаной. Но постепенно небо вновь стало затягивать серыми, низкими облаками, краски поблёкли. Тайсэн, когда буря в его душе улеглась, — он болезненно ощущал, как она ворочается в нём и ещё даст знать о себе, едва он расслабится, — сказал своим обычным тоном: — В любом случае… пусть у нас есть причина для убийства, но нет доказательств вины. А причина — самая шаткая часть дела. Порой она бывает дикой, даже пустяковой. Вину доказывают лишь улики. — Возвращаясь к делу, он постепенно расслабился. Стало куда проще делать вид, что недавнего разговора попросту не было. — Мы должны вызвать на допрос всех слуг дома Ба и узнать, что делала вдова во время убийства. Что вообще происходило в доме последние дни. И заодно допросить тех, кто нашёл тело, друзей семьи… — Опять допросы, — вздохнул Цугэ, тоже вернувшись в обычному своему тону. — Это основа основ расследования, — назидательно ответил Тайсэн. — В какой стороне управа? Цугэ остановился. Его сапоги скрипнули по песку. — А мы её прошли, — сказал он, оглядевшись. — Сами не заметили, пока… эээ, разговаривали. Придётся обратно идти. Но на этот раз долгие часы работы не принесли ничего толкового. Тайсэн и Цугэ весь день говорили со слугами и господами, с лапшичником, работавшим на улице, где жил Ба Гаосын, с друзьями покойного, со стражником, нашедшим его тело, с лекарем, проводившим осмотр… К концу дня перед глазами у Тайсэна скакали чёрные значки иероглифов, а дело не прояснилось ни на шаг. Он даже издал слабый стон благодарности, когда Цугэ принёс ему пирожок и чай. — Это начинает становиться традицией, — заметил он. — А иначе ты ж не ешь ничего, начальник, — буркнул Цугэ. “Начальник” в его устах прозвучало как “дубина”. — Совсем себя заморишь. Ладно, что мы имеем? Тайсэн раскрыл записи допросов, один вид которых уже вызывал у него судорогу. — Вдова Ба в самом деле провела половину дня со своей подругой барышней Линь. У нас есть несколько независимых свидетельств, подтверждающих это. Никуда не отлучалась и госпожа Ниэ. Кто бы ни убил Ба Гаосына, это не следствие его запутанной личной жизни. Либо одна из женщин наняла убийцу, но к чему тогда весь этот балаган с волосами и водой? Наёмный убийца выдал бы дело за ограбление, да и всё. Я не понимаю. Не понимаю. Тайсэн устало потёр висок. — Так, — сказал Цугэ, — давай посмотрим на показания завтра на свежую голову. Тогда и подумаем. Я уже ничего не соображаю. — Признаться, я тоже, — с сожалением признал Тайсэн и закрыл тетради. В гостиницу они брели молча в глубоких сумерках — пришлось даже взять из управы фонарь, потому что улицы Яблоневой Запруды не освещались по вечерам десятками вывесок, как в столице. Лишь изредка из темноты выныривал огонёк, оставленный у алтаря. На миг в темноте блеснули два зелёных светящихся глаза, и Цугэ, остановившись, повёл фонарём. — Что такое? — насторожился Тайсэн. — Да глаза… кошка или, может, лиса. Уже убежала. Лучше идём, а то я эту кошку и сожру. Ужин освежил их, вернув блеск глазам Тайсэна и заставив Цугэ немного разговориться, но, когда настало время расходиться по комнатам, оба почувствовали себя почти такими же растерянными, как во время недавних допросов. Ни слова не сказав, оба одновременно подумали о тонких стенах и сегодняшней ссоре, которая сделала общую неловкость ещё сильнее, чем было до того. — Ну, — сказал Цугэ, остановившись возле двери. — Спокойной ночи, что ли. Тайсэн скупо кивнул, потом всё же выдавил положенные вежливые слова: — Пусть духи охраняют твой путь во сне. — Угу. И тебе того же. — Я сперва почитаю. — Тайсэн немного оживился. — Я взял с собой одну книгу о заклинателях. Может, узнаю что-то полезное о нашем с тобой другом деле. Голос Цугэ потеплел: — Ты только слишком много не работай. — Конечно. Ну, спокойной ночи. — Да. — Да. И они разошлись по спальням. Цугэ, не раздеваясь, упал на постель, перевернулся на спину и закрыл глаза. Немного переведя дух, он вслепую развязал пояс куртки, распахнул её, потом его пальцы распустили завязки штанов и задумчиво замерли в воздухе. Размышляя, хочет он, как говорится, выйти в бой на любовном поле в одиночку или всё-таки слишком устал, он слегка погладил себя сквозь ткань и уже был готов “взяться за копьё”, когда за стеной раздались шаги, а потом загорелся свет. Был отлично слышно, как Тайсэн ходит по комнате, снимает верхнее одеяние и, кажется, даже как шелестят страницы, когда он уселся читать. Повернув голову, Цугэ увидел его силуэт, подсвеченный лампой. Смог разглядеть даже тень от пучка его волос, по-прежнему продолжая себя поглаживать. Но когда прикосновения стали отчётливо приятными, а дыхание Цугэ — тяжелее, ему сделалось неловко. Тайсэн продолжал листать страницы, похожий на прилежного ученика. Вздохнув, Цугэ быстро привёл одежду в порядок и вышел из комнаты. Тайсэн услышал стук двери, но снова склонился над книгой. Какая разница, куда он идёт, сказал он себе. Может быть, просто по нужде. Мне нет дела. Тем более что, несмотря на усталость и старинный тяжеловесный стиль книги, читал он с любопытством. “Мастерство заклинателя, — гласила она, — не является из человеческого тела или глубин души. Это свойство разума. Любой смертный, желая овладеть им, сумеет овладеть, если будет совершенствоваться, постигнет смысл священных знаков и усвоит их правильное написание. Эти знаки не суть добро или зло. Можно использовать их на благо и быть заклинателем. Можно использовать их во зло и быть заклинателем всё равно. Лишь одно мастерство в мире даётся от рождения, и даётся не небесными владыками, но адскими князьями: дар быть Владыкой Тварей…” Скрипнула половица, и Тайсэн вскинул голову. Но дверь комнаты Цугэ оставалась закрытой, а сама комната пустой: какой-то другой постоялец прошёл по коридору дальше. “Во Владыках от рождения течёт та же тёмная сила, что в одержимых предметах, голодных призраках и злых тварях. Они способны направлять её и управлять ей, как сеть каналов направляет воду то к одному полю, то к другому. Пробуждая и усыпляя тёмную силу, Владыка способен вызывать болезни и гниение, призывать и отгонять демонических тварей, будить и усыплять их, подчинять их себе и даже…” Тайсэн снова уловил слабый звук, но на этот раз старая рассохшаяся лестница скрипела сама по себе. Постояльцы все уже были у себя, а Цугэ всё не шёл. Если он отправлялся попить воды или справить нужду, то должен был давно уже вернуться… “…и даже управлять ими так, как кукловод управляет марионеткой. Этот дар — или проклятие, — не передаётся по крови от родителя к ребёнку. Хотя до восшествия на трон благословенного императора были целые семьи, звавшие себя родами Владык, в этих семьях часто рождались обычные дети. Так в нашей империи появилось усыновление одарённых. Владыка находил — или находила, так как дар тёмной силы не различает пола, — ребёнка, способного к этому мастерству, и назначал своим наследником либо наследницей. Тогда родному ребёнку доставалось низменное земное имущество Владыки, а приёмному — духовное наследство: книги и знания. Но власть и богатство Владык множили именно их знания. Лишь тот…” Тайсэн понял, что последние несколько предложений пробежал глазами, не понимая смысла. Его всё-таки тревожило исчезновение Цугэ. Когда по лестнице раздались торопливые шаги, книга была отложена в сторону, а сам Тайсэн встал с постели. Шаги приблизились к двери — и раздался стук: — Дознаватель Тии! Дознаватель Тии! Ужасные новости… Цугэ же, выйдя из гостиницы, направился в местный весёлый терем, который недавно заприметил неподалёку. Красную занавесь на входе украшал узор в виде жёлтых птичьих перьев. Пусть цвет уже и несколько поблёк, они по-прежнему символизировали беззаботное веселье, а именно это Цугэ и было надо. Откинув занавесь, он оказался в обычном для такого заведения зале. На циновках за маленькими столиками сидели посетители и даже пара посетительниц, женщин со вдовьими причёсками и в купеческих нарядах. Несколько здешних девушек уже были заняты с другими посетителями: одна наливала вина плешивому старику, другая играла на эрху и пела, услаждая слух юнца в чиновничьей шапке. За вдовами ухаживали, сидя с ними за столиками, двое смазливых юношей. Три свободные девушки переговаривались, откинувшись на подушки, горой завалившие отдельный помост. Словно сцена, он немного выдавался вперёд и был хорошо освещён, являя взору Цугэ красавиц Яблоневой Запруды. Одна, с нежным, округлым лицом и высокой грудью, едва скрытой полупрозрачной тканью наряда, перехватила его взгляд и улыбнулась. Здесь нечего было и ожидать шеренги фонарей или картинок, представляющих услуги разных куртизанок, — в провинции всё попроще. К Цугэ просто подошёл распорядитель и запел: — Здравствуйте, здравствуйте! У нас здесь любые удовольствия на любой вкус, даже на взыскательный вкус столичного гостя… хоть я и не представляю, откуда вы, конечно, — поперхнулся он и снова встал на проторенную колею: — Пока ни одна из наших птичек не удалилась с гостем в свою клетку. Все свободны, все представлены. Желаете женщину, мужчину? Помоложе, постарше? Предпочитаете штурмовать или подвергаться штурму? Может, у господина есть какие-то особые требования, или не знаете, с чего начать? — Не суетись. Парня. Сам посмотрю, кто у вас есть. — Конечно-конечно, проходите в наш зал для утех весенней луны, выбирайте без помех и лишних глаз. Зал этот имел несколько поэтичных названий, позаимствованных по большей части из стихов Му Каньши. Но красивые имена красивыми именами, а любой владелец весёлого терема размещал его всё-таки в задней части дома. В Яблоневой Запруде он был обставлен небогато, — подушки подштопаны, циновки не новы, — но был безупречно чист. Трое парней болтали, развалившись на подушках, но при виде гостя тут же вскочили, заученно захлопали ресницами и подали Цугэ вина. Поднося чарку к губам, он уже остановил взгляд на одном из местных работников — стройном, с тонкими чертами лица и красивыми руками. Ему понравилось, как тот изящно придерживал рукав, когда наливал вино. Юноша перехватил взгляд гостя и улыбнулся в ответ. Остальные почувствовали, что им тут нечего ловить, так что, стоило в дверях появиться человеку в платье торговца, упорхнули к новому гостю. А избранник Цугэ подсел к нему поближе. — Меня зовут Сирень, господин. Чего бы вы желали? — Сможешь сделать вид, что хочешь меня, Сирень? — тихо спросил тот, катая вино по донышку чарки. — Без стонов и криков, какое у меня невероятное орудие, а по-человечески. Парень тут же усмехнулся: — Если будешь ласковым, может, я даже по-настоящему захочу. Ты в моём вкусе. — Ну-ну, — недоверчиво отозвался Цугэ, но одним глотком допил вино и поднялся с подушек. — Тогда пойдём. В комнатке явно наводили чистоту, но она всё равно пропиталась запахом весёлого дома, и дешёвый свиток с картиной пира был точно такой же, как в тысяче других весёлых домов. Цугэ сразу развернул Сирень к себе спиной, прижался к нему сзади и поцеловал в шею, вдыхая сладкий запах лилий. Ещё один любитель старинных духов, подумал он и вынул шпильку из его волос, так что высокая причёска обрушилась, как башня, рассыпавшись на блестящие пряди. — Не целуй слишком крепко, — пробормотал Сирень. — Следы останутся… люди увидят. Эти слова неожиданно попали в цель — дыхание Цугэ участилось, касания стали более жадными, и парень стал подыгрывать: — И весь наряд изомнёшь… не, хочу, чтобы все узнали… но и терпеть больше не могу… — Как ты хочешь? — хрипло спросил Цугэ и получил нетерпеливый ответ: — Прижмись ко мне. Пожалуйста. Цугэ и хотел бы усмехнуться, — он хорошо понимал цену такого притворства, — но игра всё-таки его захватила, а возбуждение и без того не надо было нарочно разжигать. Он запустил пальцы в волосы Сирени, развязал его пояс и приспустил одеяние с плеча. Ему хотелось привести его продуманную одежду в беспорядок, разрушить сложную причёску. И чем сильнее – тем лучше. Наконец, он слегка толкнул Сирень, заставляя его опереться об изножье постели, и взял масло со столика. Сирень отработанным движением задрал полы своего длинного одеяния: — Хочешь вставить мне? — Ты же попросил только прижаться, — отозвался Цугэ, распуская завязки на собственной одежде. Смазанный маслом член скользнул между бёдер Сирени. — Сожми. Приятно удивлённому парню два раза говорить не пришлось. Сжав член между ног, он начал плавно двигаться, вполголоса бормоча: — Прижмись теснее… хочу, чтоб ты был рядом… поцелуй меня ещё раз, пожалуйста… ох, только тише, а то все узнают… — и даже: — я не могу, я не должен… Последние слова заставили Цугэ поморщиться, но тем не менее подействовали на него: он застонал, прижался теснее и ускорился. Сбивчивый шёпот и нежные, неторопливые движения – этого ему оказалось достаточно. Вскоре пальцы Цугэ сильно сжались на волосах Сирени, дрожь удовольствия пробежала по телу, и он уткнулся лбом ему в плечо, переводя дыхание. В этот миг блаженства и расслабленности он был почти готов поверить, что не одинок, что им с этим незнакомым мужчиной хорошо вместе и что за щелястым, хлопающим ставнем — не промозглая осень. Сирень потянулся за бумагой и ловко вытер его и себя. — Сказать подать вина? — спросил он, отбрасывая бумажный шарик. — Чая. — Цугэ со стоном выдохнул ещё раз и принялся приводить одежду в порядок. — Ух. Можно будет разок повторить. — Так и знал, что ещё захочешь, — промурлыкал Сирень. — По тебе видно. — А зачем ещё брать кого-то на целую ночь? Конечно, можно и песни послушать, и танцы посмотреть, но мы не за этим здесь собрались. Вскоре служанка внесла в комнату столик. Его шероховатая поверхность напомнила Цугэ об аптеке Сэй, и он неожиданно понял, что скучает по ней. Даже пришлось тряхнуть головой, чтобы забыть об этом поскорее, и сунуть в зубы имбирное печенье. В весёлых домах всегда подавали именно его – считалось, что оно разжигает кровь и продлевает охоту к любовным играм. Сирень разлил чай. В свете масляных ламп пар поднимался над чашками, как белый призрак. Издалека доносились едва слышные стоны, даже на таком расстоянии звучавшие заученно. По крыше застучал ночной дождь. — Я не только трахаюсь за деньги, — заметил Сирень, безошибочно поняв, какая манера приятнее гостю. — Днём я комедиант. Так что можешь сказать мне, кого ты представлял на моём месте. — Никого я не представлял, — торопливо ответил Цугэ. Его даже передёрнуло от мысли о том, что Сирень будет изображать... отвратительно. Хотя они немного похожи. Следовало это признать. — Ну нет, я не собираюсь его прямо-таки играть, — хмыкнул Сирень и ненароком подольстился: — Ты слишком тонкий человек для этого. Просто немного… намекнуть. — Даже думать об этом не хочу. Тьфу. — Цугэ тряхнул головой и запил чаем неприятную мысль. Сирень тонко улыбнулся и едва слышно спросил: — Значит, всё-таки представлял? Цугэ молча отпил ещё чаю, ароматного, с гвоздикой, анисом и мускатным орехом (поведёшься с Сантё, начнёшь в этом разбираться). Заел печеньем, отпил ещё. Вздохнул и признался: — Представлял. — Рано или поздно он обязательно будет стонать под тобой, — заявил Сирень, подливая ему чая. — Ты такой сильный, мужественный и… — Брось. Всем страшным мужикам, у которых на роже адские князья зерно молотили, говорят, что они мужественные. Или ещё что с характером. А то я вашу братию не знаю. Сирень не сдался: — Ну и что. Многим нравятся шрамы. Расскажи, кого ты так хочешь. Я не буду его изображать, просто любопытно. Если ты знаешь мою братию, то знаешь и то, что вещи, которые делают и говорят в таких комнатах, никогда не покидают этих стен. — Угу. Поэтому тут так пахнет ещё. Сирень молча улыбнулся. Цугэ смотрел на него недоверчиво и задумчиво, но, в конце концов, желание поделиться оказалось слишком сильным. Только слова не шли, горло заржавленно скрипело, как старый колодезный ворот. Он всё же выдавил: — Он… знаешь, я же был на каторге, сам видишь, наверное. Смешно сказать, подумалось ему, об этом я тоже впервые сказал вслух. В притонах, где обычно толклись каторжники, никто не говорил этого слова. Все понимали, что значит "там", "побывал" и прочее в этом духе. О связях с мужчинами тоже говорить было не принято. — До каторги были женщины, после мужчины? — понимающе спросил Сирень. – Нет, дело не в этом. Мужчины всегда были. Просто до каторги знаешь как обычно происходило: перемигнулись, перепихнулись. Бывало, и влюблялся. На каторге, понятно, выбирать не приходилось. А после… — Цугэ одним глотком допил чай и сам налил себе ещё, — я только ходил в весёлые дома. По-другому не хотел. Сложно было, понимаешь? — Сирень покивал. — Я уже решил, так дальше и буду только платить за колечко и свайку. Не думал, что у меня снова так… что со мной так… ну то есть… — Цугэ помолчал, собираясь с мыслями. Признания оказались делом тяжёлым. — Беда даже не в том, что... Словом. Дело свело с одним мужиком, очень красивым мужиком. Ну, и ладно в общем-то, дело сделали и разошлись. Потом он предложил вместе ещё поработать. Ну ладно, дело оказалось стоящее. — И вы стали всё больше времени проводить вместе? — Я просто не замечал, что хочу его, — почти что жалобно воскликнул Цугэ. — Я имею в виду — что хочу сильнее, чем любого случайно встреченного красавчика. Думал иногда об этом, но не понимал, что всё настолько плохо. А теперь мы поселились в соседних комнатах, и я больше так не могу. Весенняя луна какая-то! Представляю его, а он за бумажной стенкой спит, совсем рядом. Цугэ провёл ладонью по лицу. Его плечи понуро опустились. — А трахнуть-то его никак? — деловито спросил Сирень и тоже захрустел печеньем. — Никак. Я ему и вообще не больно-то нравлюсь, уж очень мы разные. — Это не значит, что он не хочет тебя. Даже наоборот! — Хотеть меня он точно не хочет. — Цугэ совсем опечалился. Откровенность ослабляет, подумал он, как выбьешь пробку, так всё сразу и выливается. — Я думаю, он меня едва терпит из-за общего дела. — Так дело в том, что он не хочет открыть тебе ворота восточного дворца, или в том, что вы не друзья? Или ты как Му Каньши с его другом, подобным пиону, — хочешь его неувядающей любви? — Иди ты со своим Му Каньши, — злобно прорычал Цугэ. — Ты злишься — значит, я прав, — спокойно ответил Сирень. Цугэ резко развернулся к нему, заставив чашки на столике звякнуть, а парня вздрогнуть, но сам остановился и ничего говорить не стал. Ему оставалось лишь отвернуться снова, понимая, что Сирень действительно прав. Тот сочувственно похлопал Цугэ по плечу: — Влюблён в него? — Да нет, конечно. Я… — А что тогда? Цугэ нахмурился было, задумавшись, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Тайсэн. — Цугэ, я… небожители! — Девять присподней! Что ты тут забыл? — крикнул Цугэ почти одновременно с ним. Тайсэн собирался войти сюда с невозмутимым видом и сделать вид, что не замечает, чем Цугэ здесь занят, а девушке, с которой он уединился, поклониться, будто ничего особенного не происходит. Но, как ни важна была новость, ничего из этого ему не удалось — ни сохранить невозмутимое выражение лица, ни тем более поклониться девушке, потому что тут и девушек-то не было. А лицо Цугэ отразило такую мучительную неловкость, что Сирень сразу понял, кто этот господин. Усмехаясь, работник весёлого дома неспешно запахнул одеяние, подпёр щёку кулаком и теперь переводил взгляд с покрасневшего лица Цугэ на побледневшее лицо Тайсэна и обратно. — Что я тут делаю? — прошипел Тайсэн. — Пока ты тут… развлекаешься, произошло преступление! Госпожа Ниэ убита!