Владыка тварей

Цугэ приходится вспомнить не только службу в управе, но и далёкое прошлое; на ярмарке происходит загадочное исчезновение

— Да, да, вот так… ох! Девять… преисподних… Смуглый парень-подавальщик в сбитом набок фартуке стонал в кладовке постоялого двора, пока Цугэ отсасывал ему. Стройный и гибкий, но широкоплечий, он не мог сдержаться и подавался бёдрами навстречу ласке, иногда зажимая себе рот, чтобы не вскрикивать слишком громко. Правда, выругался он не в приступе страсти: парень прислонился к стене между полками и во время особенно резкого движения ударился затылком. Но ни ушиб, ни запах сушёной травы, которой перекладывали бельё, ни мешки и мётлы не мешали ему получать удовольствие. Положив ладонь себе на затылок, чтобы больше не биться головой об стену, он подался вперёд, извиваясь, и жалобно застонал, когда Цугэ отстранился, чтобы подразнить его. — Пожалуйста, ну… Цугэ улыбнулся, легко обвёл влажно поблескивающую головку языком и снова взял в рот. Этого как раз и не хватало парню, чтобы судорога удовольствия пробежала по его телу, и, выплеснув семя на губы и щёку Цугэ, он откинулся назад, переводя дыхание. — Ух. Отлично. Когда Цугэ выпрямился, вытирая губы, подавальщик притянул его к себе и благодарно поцеловал. Его ловкие пальцы нырнули под куртку, поглаживая, ослабляя завязки и пробираясь к телу, губы и быстрый язык коснулись шеи Цугэ, а потом он со смешком прижал его ко всё той же стене. Цугэ этого не ожидал и тоже засмеялся, но послушался и позволил ласкать себя так, как хотелось его любовнику. Правда, с каждым напористым касанием вместе с возбуждением росло другое, совсем не приятное напряжение, пока, наконец, оно не встало с удовольствием вровень. Цугэ никак не мог расслабиться, пока не сбросил с себя руку парня и не начал ласкать себя сам. Того это не смутило: он прижался к Цугэ, постанывая ему на ухо и поглаживая по шее. И, когда они вышли из кладовки, спросил, поправляя волосы и одежду: — Ты ж на ярмарке работаешь? Остаёшься в городе на пару дней? Цугэ одёрнул куртку. Послевкусие игры в тучку и дождик ещё не прошло, и он чувствовал лёгкость во всём теле, но на душе у него остался неприятный осадок. Да и удовольствие вышло не таким сильным, каким могло бы быть со столь красивым любовником. Цугэ начал подозревать, что теряет вкус к жизни. Или его тело до сих пор слишком хорошо помнило пытки. Ощущать себя беззащитным и позволять себя трогать после тех допросов он совершенно не хотел. — Что за ярмарка? — спросил он. — Значит, не с неё, — заключил подавальщик. — А они приехали три дня назад, развернулись на поле возле города, у северных ворот. Ярмарка… ну, какая должна быть: бобовые пирожки, предсказатель, учёные обезьянки, медведь… обезьянки и правда очень умные, обязательно посмотри. А, — вспомнил он, — и художник хороший. — Покопавшись в рукаве, он нашёл там сложенный вчетверо листок. — Мой милый вот заказал свой портрет и мне подарил, правда, здорово? Рисунок был сделан цветной тушью в самой простой манере, но выполнен и правда достойно, хотя грозно торчащие усы, которыми мужчина явно гордился, позабавили Цугэ. — Схожу, — хмыкнул он. — Может, и из меня красавчика сделают. — Кстати, я чего спросил. Если хочешь ещё поиграть в тучку и дождик, заходи, но только днём, вечером мой милый должен прийти. Он вообще не против, если что, — прибавил подавальщик, пожимая плечами, — тем более что вчера что-то не пришёл, а не скучать же мне одному? Но будет неловко, если вы столкнётесь в дверях, сам понимаешь. — Как тебя хоть зовут? — уже в дверях спросил Цугэ, надевая шляпу сказителя. — Ли! — крикнул парень ему в спину. Зал постоялого двора был в этот час тих и безлюден, но, выйдя на улицу, Цугэ сразу окунулся в шум и суету. Солнце светило уже совсем по-весеннему, до праздника оставалось всего десять дней, и многие лавки и дома уже украсились гирляндами, а несколько уличных алтарей собрали заранее. На площади сколачивали сцену для представлений о славном прошлом. От харчевен пахло перчёной едой Восточного Предгорья. До города Белая Река, куда он шёл, было рукой подать, — дней пять пешего ходу. Цугэ собирался выдвинуться на имперский тракт утром, но задержался. В этот городок он пришёл после долгого и тяжёлого перехода в попытке сбежать подальше от узнавшей его стражи, так что, едва добравшись до тихого и спокойного места, он проспал без перерыва с заката почти до полудня. После отдыха и развлечений в кладовке чувствовал он себя гораздо лучше и намеревался отправиться в путь завтра. А пока Цугэ решил навестить ярмарку. О том, что та уже близко, ему сказал поток людей, идущих к воротам, а потом запах, который он помнил с детства — смесь жареных орехов, жжёного сахара и лошадиного навоза. На какой-то миг он забыл обо всём, что пережил с той поры, и почти услышал говор Западного Предгорья, ощутил острый запах тамошних специй и аромат духов матери, почувствовал касание её руки. И это оказалось так больно, что даже он не смог отрицать. Толчок случайного прохожего отвлёк его от воспоминаний, и он почти с радостью вступил в перебранку. Запах из прошлого развеялся в воздухе ярмарки. Здесь и впрямь было весело: люди катались на деревянных качелях, один зазывала предлагал проверить свою силу, другой убеждал посмотреть на заморские чудеса. Толпа восхищённых детей собралась вокруг кукольного театра: храбрый воин бился с чудовищем, и, когда деревянный меч отсёк тому голову, она, пуча глаза, заплясала в воздухе на ниточках к полнейшему восторгу зрителей. На другом углу трюкач заставлял голубя исчезнуть и доставал его из рукава поражённой зрительницы. Мимо Цугэ прошла группа людей в ярких нарядах — все ростом едва ли ему до пояса. Он посмотрел представление, тем более что кукольный спектакль показывал очередное приключение одного из его любимых героев. Конечно, благородный Ма Зелёный Капюшон ничуть не походил на настоящих разбойников. Цугэ это знал наверняка, – таких знакомых у него хватало. Но знание не мешало ему с удовольствием смотреть, как славный лесной брат расправляется с чудовищами, напавшими на бедную деревню. Тем более что немного денег у него было, стражники не показывались, и ему хотелось хотя бы ненадолго сделать вид, что он такой же человек, как все остальные. Двинувшись дальше от одного лотка к другому, от одной палатки к другой, он увидел и навес, под которым сидела предсказательница. Она казалась совершенно выцветшей: белая одежда, бледная кожа, седые волосы и потускневшие незрячие глаза. Хотя вполне возможно было, что слепота ненастоящая, Цугэ опустился на корточки возле её циновки и кинул монету в медную чашку. Старуха подняла голову и прищурилась, как будто разглядывая его. — Вас двое, что ли? Тогда гоните две монеты. — Я один, — ответил Цугэ, которого такое начало заинтересовало. Женщина недоумённо отстранилась. — Хм… может быть. Тогда что-то с тобой нечисто, мальчик. В тебе как будто две жизни. В первый раз такое вижу. Должно быть, в твоей судьбе произошла удивительная развилка. Одна жизнь — как тень, слабое подобие. Вторая — яркая, настоящая. Только недолгая. Скорее всего, ты скоро умрёшь. — Не удивлён, — хмыкнул Цугэ, поднимаясь на ноги. — Хотя на ярмарках такого обычно не услышишь. — Я рассказываю людям только правду, — сварливо отозвалась предсказательница, кутаясь в свой белый халат. Предсказание скорой смерти побудило Цугэ купить чего-нибудь поесть. Последняя трата, сказал он себе и взял лепёшку с рубленым мясом. Она обжигала горячим соком, пачкала руки и была невероятно острой, но вкус и запах стоили всех садов небесных владык. Жуя, Цугэ опустил веки и на миг почувствовал себя совершенно довольным. Как будто и прошлое, и будущее исчезли, а осталось только удовольствие от сытной еды, особенно вкусной из-за того, что вокруг гуляют люди. Сквозь пары мяса и перца пробился аромат благовоний — торговец помахивал тлеющей палочкой и расхваливал свой товар: — Для человека достойного они пахнут как сады небесных владык! Принюхайся — и узнаешь свою судьбу! Цугэ не собирался спрашивать о будущем у палочки благовоний. Ему хватило и одного предсказания. Но, вдохнув, он отчётливо ощутил и тут же узнал запах. Жасмин. Бумага, в которую была завёрнута лепёшка, полетела в груду мусора, а сам Цугэ поспешил уйти подальше от торговца. Всё его благодушие растворилось так же быстро, как аромат жасмина, исчезнувший среди сотен других запахов ярмарки. Цугэ шёл, расталкивая прохожих, пока не заметил краем глаза, как что-то мелькнуло у самых его ног. Остановившись, — на него тут же едва не налетел идущий позади человек, — он увидел, что среди спешащих взрослых бредёт маленькая девочка, лет пяти, не больше, ещё не сменившая два детских хвостика на косичку. Её только чудом до сих пор никто не сбил с ног. Девочка, держа в руке замызганный леденец, тихо всхлипывала, как плачет ребёнок, уже не надеясь, что его кто-нибудь услышит и утешит. Цугэ обогнул её и пошёл дальше. Потом всё-таки обернулся. Девочка брела дальше, и ни матери, ни отца или там сестрёнки рядом не появилось. “Какое мне дело?”, подумал Цугэ. Плевать на чужих, а в кругу своих у него лишь он сам. Отвернулся, сделал несколько шагов – и вернулся назад. Как он ни пестовал собственную чёрствость, тут всё-таки не выдержал. Хотя прохожим с бранью и ворчанием приходилось обходить его, а то и натыкаться, он опустился на колени рядом с девочкой. — Ну-ну, — сказал он, приподняв шляпу. Его заросшее щетиной лицо и уродливый ожог напугали девочку так, что она икнула и судорожно прижала к себе леденец, но своей цели он добился — плакать она перестала. — Ты потерялась? Девочка подумала, сочла за лучшее не отвечать страшному человеку и стала потихоньку пятиться назад. Цугэ вздохнул: — Я тебе помогу маму найти. Это девочку немного успокоило, но, когда он попытался расспросить её, где она в последний раз видела родителей, смогла только неопределённо указать в сторону лотков со сластями, а на вопрос, кто её родители, отвечать не захотела. — Давай я тебя на плечи посажу, — предложил Цугэ. — Будешь высоко сидеть и сразу кричи, как увидишь маму. Или папу, кто там у тебя. Договорились? Это девочке пришлось по душе, она даже заулыбалась и протянула руки. Цугэ, помедлив мгновение, снял шляпу, — широкие поля помешали бы усадить ребёнка на плечи. Конечно, он рисковал, и один раз его уже едва не изловили, но у ворот управы никто вроде бы не выкликал его имя. Девочка же окончательно перестала бояться. Она вертела головой, обозревая рынок с высоты роста Цугэ, и, похоже, была совершенно довольна положением дел. — У неё куртка жёлтая, — даже сообщила она. — Смотри внимательно тогда, — сказал Цугэ и двинулся вперёд, а девочка уже охотно начала рассказывать: — Мне мама купила леденец. А орехи не стала. Ты знаешь, что от орехов все зубы будут чёрные? Мимо сновали люди. Кто-то мельком поглядывал на девочку на плечах у рослого мужчины, но, если б Цугэ захотел, он мог бы умыкнуть ребёнка, и никто бы этого не заметил. Ему стало не по себе от этой мысли, будто она вернула его во времена службы стражником, когда он ещё переживал из-за подобных вещей. Всматриваясь в лица людей, он, наконец, увидел одно, полное тревоги. Одетая в крестьянское платье пожилая женщина ходила туда-сюда вдоль торговых рядов. По возрасту она годилась девочке в бабки, и та в самом деле крикнула: — Бабушка! Женщина обернулась, и, когда её взгляд остановился на Цугэ, в нём вспыхнуло такое облегчение и такой ужас, что тот поспешил сказать: — Не теряй внучку, мать. — И передал девочку, которой уже понравилось кататься у него на шее, в руки бабушки. Но девочка продолжала вертеть головой, а женщина в тревоге спросила: — А где Ниэниэ? Где её мама? Что с ней? Кто ты такой? — Я мимо проходил, — неприязненно буркнул Цугэ, думая, что пора бы уже уйти. — Пампушка, — грозно спросила женщина у внучки. — Ты где была? Где мама? Девочка пробормотала что-то невнятное, и Цугэ пришлось объяснить, что он нашёл её одну в толпе. — Благослови тебя небесные владыки, — смягчилась женщина. — И тебя, и всех твоих предков. Какой ты человек хороший! Пампушка, — теперь в её голосе зазвенел металл, — ты меня и мать в могилу хочешь раньше времени свести? Убежала от мамы? Уголки рта девочки поползли вниз от обиды, в глазах набухли слёзы, и Цугэ снова сел на корточки: — Так, не реви, — мягко сказал он. — Хочешь увидеть маму? Пампушка закивала. — Тогда вытри нос давай, — немного успокоившаяся девочка послушалась, — и вспоминай, где её видела. — Она мне купила леденец, а орехи не стала, — повторила Пампушка. — Потом там были бусы. Потом её рисовали. А потом она исчезла. Ничего более внятного Цугэ так и не смог от неё добиться. — Надо к страже, — сказал он, выпрямляясь. Женщина замялась немного и сказала: — Да не послушают, сынок. Я её ищу часа два, не больше. — Какая разница. Она же не могла бросить дочь посреди ярмарки одну? — Нет, моя Ниэниэ так бы не поступила. Она хорошая мать. — Значит, дело нечисто. Женщина устало вздохнула: — Ну… словом, не послушают нас. Пойду расспрашивать торговцев, может, кто что видел. — Что, слава дурная? — понял Цугэ. — Или со стражей поссорилась? Женщина поджала губы, покосилась на встревоженную внучку, но всё-таки призналась: — Она работала в весёлом доме. Ты не подумай, — заторопилась она, — она славная девушка и Пампушку правда любит. Попала она туда из-за долгов деда, будь он неладен. И, между прочим, работала не где-нибудь, а в “Цветке жимолости” в Тихой Излучине. Лучшее заведение во всей провинции! Она все долги выплатила, как хорошая внучка и дочь, а как Пампушка родилась, так ушла сразу, чтобы дочери не заниматься тем же ремеслом, и… — Я понял, — остановил её Цугэ, уже разворачиваясь, чтобы уйти. — Она хорошая девушка. А стража тут причём? — Так всё равно узнали, — махнула рукой женщина. Пампушка переводила взгляд с неё на Цугэ и обратно и дёргала бабушку за подол куртки. — Ладно, ты прости, что заболтала, пойду расспрашивать. Цугэ отвернулся. Женщина пошла прочь, ведя девочку за руку. Ему вдруг вспомнилось прошение, которое он написал в тюрьме. Дракон Правосудия помог ему сбежать. Или, по крайней мере, до сих пор не чинил препоны. Ну и что с того? Из всех знакомых неожиданно пришла на ум Найши, которая в первый день их знакомства пошла отбивать незнакомую девушку у охотницы за свежим мясом. Какой бред, сказал он себе и пошёл прочь. Но вместо этого остановился и стоял на месте несколько мгновений, пока не выругался вполголоса и не крикнул: — Погоди, мать! Я помогу. — Да ну, зачем тебе… — стала отнекиваться женщина, но Цугэ жестом остановил её и сказал не терпящим возражений тоном: — Пойдём сперва к художнику. Может, он её вспомнит. Художник, молодой парень с улыбающимися глазами, не просто вспомнил женщину — он вынес её готовый портрет. — Я сказал ей немного подождать, пока закончу работу, она ушла пройтись, но так и не вернулась, — объяснил он с тревогой. — С ней что-то случилось? Цугэ задумчиво окинул взглядом рисунок тушью: миловидная женщина с немного небрежной причёской. Художник всю работу выполнил чёрной тушью. Только куртка женщины была подкрашена жёлтым тоном, – в отличие от мужского портрета, который показывал Цугэ подавальщик. — Пока не знаю. Но теперь искать будет куда легче, — сказал он и, уговорив бабушку и внучку подождать его в покое под навесом, прошёлся вдоль ряда лотков и палаток сперва в один конец, а потом в другой. — Помню, помню, она купила дочке леденец, — сказала торговка сластями. — Кажется, примеряла у меня бусы, — сказал продавец украшений. — Проходила мимо. Хорошенькая, — покивал уличный акробат. — Не видела, — покачала головой женщина, жарившая орехи. Акробат, услышав это, даже удивился: — Она же ушла в твою сторону, у тебя лоток сразу за нами. Но женщина лишь развела руками: — Не видела. Цугэ этому совершенно не удивился — в толпе легче лёгкого не заметить прохожего. Но, обходя человека за человеком, как в былые годы службы в страже, он понял, что путь Ниэниэ обрывается прямо посреди улицы. Так или иначе её видели на пути от навеса художника до лотка с жареными орехами. Дальше не было ни одного человека, кто припомнил бы её хотя бы приблизительно. А нырнуть между лотками было вряд ли возможно — они стояли вплотную. Получалось, что одна половина ряда наблюдательна, а вторая считает ворон. Или что Ниэниэ растворилась в воздухе прямо посреди улицы. — Я бы запомнила, — покачала головой танцовщица с огнём, поглядев на рисунок. — Уверены? — спросил Цугэ, и тут его прервал оклик: — Эй, сказитель! К нему подошли два стражника — седой мужчина и совсем зелёная девушка. — Чего народ расспрашиваешь? — спросил старший с обманчивой мягкостью. — Почему пристаёшь а людям? Кто таков? Танцовщица тут же показала, что обладает ещё и талантом фокусника, — растворилась в воздухе. Цугэ поправил шляпу, уговаривая себя не не делать глупостей: — Как господин стражник должен видеть, по ремеслу я сказитель. — Сказитель сам рассказывает, а не вопросы задаёт, — съязвила девушка с развязным видом. Очевидно, она полагала, что так будет казаться опытнее и взрослее. Цугэ улыбнулся: — На самом деле нам часто приходится собирать истории, госпожа стражница. Но сейчас я искал пропавшую женщину. Его любезный тон не смягчил седого стражника: — Кто разрешил? Ты что, в управе служишь, чтобы пропавших искать? — Она исчезла всего пару часов назад. Не стали вас попусту беспокоить. — А кто она тебе? — Любовница, — быстро ответил Цугэ. — Я хотел и сегодня с ней встретиться, да вот найти не могу, и дочка почему-то оказалась одна посреди ярмарки… Все эти детали утомили стражника, и он махнул рукой. — Ну, это пустяки. Значит, просто не ты один её любовник, — благодушно заметил он. Девушка же смотрела на Цугэ с подозрением, пока старший товарищ не толкнул её в плечо: — Пошли. Та уже начала открывать рот, и Цугэ заранее знал, что она скажет: "А сними-ка шляпу, сказитель". Понял это и седой стражник, и после этих слов он не смог бы не поддержать её — иначе стража потеряла бы лицо. А тащить сказителя в управу и без толку выяснять, кто он таков, ему явно не хотелось. Поэтому он хлопнул её по плечу и повторил: — Пошли. Нам ещё обход заканчивать. Цугэ судорожно перевёл дыхание, когда они отошли. Ему просто повезло. Стражница пыталась в чём-то убедить своего товарища, и тот пока отмахнулся на ходу... но только пока. Нужно убираться из города как можно скорее. Но сперва стоило рассказать старой матери о том, что поиски ни к чему не привели. Цугэ обнаружил её на второпях сколоченном помосте ярмарочной харчевни. Пампушка так устала, что спала, уткнувшись носом в скрещенные руки. Перед её бабушкой стоял одинокий чайник. Цугэ посчитал монеты, оставшиеся у него на низке, отвязал парочку и остановил подавальщицу: — Еды на эти деньги той женщине принеси. Паровых булочек там или лапшу. И, ворча на собственную расточительность, пошёл к столику. Конечно, даже большая тарелка лапши не скрасила женщине новости. — Если она просто исчезла, значит, это какое-то колдовство, — сказала она, сжимая влажное полотенце, которым полагалось вытереть руки. Пальцы у неё были узловатые и красные, разбитые годами тяжёлой работы. — Это ещё проверить надо, — грубовато отозвался Цугэ. — Может, на неё просто не обратили внимание. Женщина покивала. Её охватила растерянность, которую Цугэ часто видел на лицах людей в бытность стражником. Иногда, услышав страшную новость, человек просто замирал, как замёрзшая птичка. Он и поступил так, как безо всяких сомнений поступил бы в прошлой жизни. Резко хлопнув в ладоши, Цугэ заставил женщину очнуться и сказал: — Слушай, мать, я помогу. Завтра продолжим поиски. Ему стоило убегать из города, а он только что решил ещё сильнее мозолить страже глаза. Благодарная улыбка, озарившая лицо женщины, заставила его сердце ёкнуть, но не сделала положение дел лучше. Он был невесел, когда, попросив подавальщицу принести тушечницу, записал имя пропавшей — Линь Ниэниэ, — и всё её особые приметы. С каждым мгновением он всё сильнее возвращался в прошлое, но в этом тоже хорошего было мало. На прошлое он оглядываться не хотел. Возвращаясь на постоялый двор, он оставался мрачен, тем более что пришлось заранее заплатить за ещё одну ночь. Отправиться в путь он сможет только послезавтра. Запас денег таял. Подавальщик Ли, остановившийся с подносом передохнуть, тоже выглядел расстроенным. — Что, усач снова не пришёл? — подначил его Цугэ. — Вообще-то так и есть, — пожаловался тот. — С другим, что ли, загулял, а меня даже не предупредил. Чем сильнее человека любишь, тем сильнее он об тебя ноги вытирает. — Он слегка подкинул поднос и поймал в воздухе. — Но это значит, что в моей постели холодно, и ты можешь её согреть, если хочешь. Когда я работать закончу. Цугэ тут же согласился. Конец дня прогнал мрачные мысли последних часов. После бурной игры в тучку и дождик он впервые за долгое время заснул крепко и быстро под сонное дыхание Ли, уткнувшегося носом ему в плечо. Но, когда начался сон, он, ещё не осознавая, что спит, почувствовал тягостный, тоскливый страх. Эти видения посещали его всё чаще. Обычно их заполняли твари, сражения и смерть. На этот раз всё было иначе, но он нутром почуял, что это один их тех самых снов. Он видел, как его руки — не такие, как в жизни, с широкими ладонями и обломанными ногтями, а холёные, украшенные перстнями, — крутят в пальцах чёрный камень. Он сразу понял, что это за вещь, хотя камень, который монах Ке извлёк из тела настоятеля, отличался от этого. Тот был шершавый и грубый. Сейчас он ощущал подушечками пальцев почти идеально гладкую поверхность. Почти. Его ноготь зацепился за выемку. — Плохой образчик, — сказал Цугэ чужим голосом, звучным и уверенным, и начертил на поверхности камня замысловатый знак. Камень задрожал в его руке и рассыпался в пыль. Стряхнув прах с ладони, он поднял глаза и увидел, что на него смотрит молодой мужчина, облачённый в богато украшенный доспех. Цугэ видел что-то такое на красочных свитках, посвящённых древним сражениям. На нагруднике красовалась чеканка, — две бьющиеся друг с другом птицы, — выполненная с необычайной соразмерностью. Такой же совершенной была строгая красота воина. — Ты слишком требователен, — заметил он. Его речь тоже звучала по-старинному, но Цугэ понимал её по наитию. От ощущения, что он не только над своим телом потерял власть, но даже в разум ему вливаются совершенно чуждые вещи, стало жутко — а он не мог убежать, не мог проснуться, не мог даже хватать ртом воздух. Его голос прозвучал совершенно спокойно, когда он ответил: — Для моего брата — только самое лучшее. К тому же, их тут ещё много. Вот этот, думаю, сойдёт. Он взял ещё один камень из позолоченной шкатулки. Её крышка изнутри была отполирована до зеркального блеска, и Цугэ увидел в ней отражение своего лица. Точнее, чужого лица. Ничего страшного не было в этом совершенно обычном лице с подстриженной бородкой и чуть припухшими от усталости глазами. Но Цугэ охватил такой ужас от того, что он заперт в чужом теле с чужим лицом, что он проснулся. Стояла глубокая ночь. Цугэ медленно сел в постели, осторожно убрав с плеча руку мирно спящего Ли и скинув тяжёлое одеяло. Вытер пот со лба, хотя в комнате было холодно: маленькая жаровня остыла, ни один уголёк не светился в темноте. Цугэ даже коснулся следа ожога на щеке, и впервые ощущение нечувствительной, стянутой кожи рубца под пальцами обрадовало его. Вот бы посмеялся он в те дни, когда щека горела от боли, а глаз слезился от едкой пакости, которой он стравил с лица клеймо, если б кто-нибудь сказал ему, что настанет пора благодарить небо за шрам. Это определённо был он, и никто другой. Но, встав с постели, нащупав кувшин с водой и напившись, он ещё не мог выкинуть сон из головы. Не только потому что эти видения чужой жизни наводили на него ужас. А потому что он узнал лицо в зеркале. Это был паломник, приснившийся ему на дороге.