Владыка тварей

В харчевне звучат старая легенда и новая сказка; Тайсэн и Цугэ встречаются вновь

— …Разбойник уже думал, что судейский решил отдать его на поживу призраку. Смерть дышала ему в лицо: одна прядь волос обернулась вокруг его запястья, другая сдавила шею… Во всём нижнем зале стояла тишина, и даже с верхней галереи заглядывали вниз слушатели. Чиновница за одним из столиков застыла с кусочком маринованной черемши в руке. — Но тут-то судейский и раскрыл свой хитрый замысел! Он сдёрнул со своего товарища куртку и закричал: “Смотри, привидение! Перед тобой убийца по слову самого наместника неба!”. А всем известно, что императорский указ могущественней любого заклинания. Не зря заклинатели пишут свои колдовские слова красной тушью по жёлтой бумаге, будто правительственный указ. Слушатели подались вперёд. Чиновница закинула в рот черемшу. — Призрак в ужасе заверещал, но было поздно. В один миг разбойник выхватил нож и пронзил чёрное сердце. В этот миг по всей улице повеяло страшным холодом — таким, что иней осел на волосах и одежде и у судейского, и у разбойника. Но, когда они смогли разлепить смёрзшиеся ресницы — никого рядом уже не было. Призрак исчез! — закончил свой рассказ Цугэ и хлопнул чарку. По зале пронёсся вздох, а затем раздался самый приятный для сказителя звук — хлопки ладоней. Сперва редкие, они становились всё чаще и громче, словно бьющий по крыше дождь. Кто-то даже постучал по столу в знак одобрения. Но приятнее всего, конечно, оказалось звяканье монет, упавших на циновку. — Спасибо, достопочтенные, — сказал Цугэ, собрав монеты. — Моё выступление закончено, но я останусь промочить усталое горло. Если кто захочет продать мне историю, новую или старую, я щедро заплачу. Харчевня вновь наполнилась звяканием посуды и гулом разговоров. Цугэ и в самом деле немного устал, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как тяжко ему приходилось всего несколько дней назад. Он долго приходил в себя после заварушки на ярмарке. Ещё две ночи после неё он лежал пластом в бедном домике Ниэниэ и блевал чёрной желчью на её циновки. Это, конечно, позволяло ему не раздумывать о том, каким образом он одолел колдуна-художника, но и за победу, и за пустоту в голове приходилось расплачиваться: он до сих пор осторожно подходил к выбору еды. Это было тем печальнее, что он обретался в Западном Предгорье, обители перца. Лапша, которую ему принесли сейчас, была молочно-белой, а не красной от специй, как он обычно предпочитал, и это прискорбное зрелище вызвало у подавальщика осуждающий взгляд, а у самого Цугэ — печальный вздох. Впрочем, гневит небо тот, кто недоволен миской лапши на обед. Усевшись в дальнем углу за раскрашенным столбом, поддерживающим галерею, Цугэ наполнил чашку чаем, чтоб подостыл немного, вдохнул густой пар, валивший от миски, и уже взял в руку палочки, когда напротив него уселся старик. Судя по одежде и рукам, это был крестьянин. Вежливо поклонившись сказителю, он сразу спросил: — Знает ли почтенный историю о первом императоре и последнем Владыке? — Смеёшься? — фыркнул Цугэ. — Вот уж легенда, которую слышал даже младенец в люльке. Он собирал истории в надежде услышать что-нибудь новое о пожаре в “Тысяче журавлей”, так что первый император и вообще был ему не нужен, а уж вместе с такой наглостью — особенно. Цугэ втянул в рот лапшу и принялся есть, показывая, что разговор окончен. Старик хитро улыбнулся: — Тогда почтенный наверняка знает, что первый император и последний Владыка были братьями? Теперь-то Цугэ пришлось, проглотив еду, сказать: — Твоя взяла. Рассказывай. — А что дашь? — Пять медяков устроит? — У нас в деревне эту историю рассказывают так, — охотно начал старик. — В древние времена, когда твари бродили по земле, а империей правили Владыки, эти злые заклинатели передавали тайны своего мастерства из поколения в поколение. Но никогда не знаешь, с пятном родится ребёнок или нет. Так что Владыки искали по всей империи детей с меткой и усыновляли или удочеряли, как у нас сейчас поступают, если у супругов нет детей. Вот и получилось, что в семье одного могущественного Владыки родился мальчик без родимого пятна. И, хотя сын Владыки рос и умным, и благородным, его отец усыновил другого ребёнка, из низкой семьи, зато с даром повелевать тварями. Первого звали Хон Тиан, а второго — Хон Хайтан. — Хон Тиан? — не удержался Цугэ. — Первый император, что, был из рода Владык? — Так у нас рассказывают, — пожал плечами крестьянин. — Но мудрецы говорят, что низкий может стать благородным, а благородный низким. А можно так и остаться с чем был. Хон Тиан увидел всю мерзость заклинаний Владык и стал сочувствовать народу, хотя должен был унаследовать дома, груды золота и весь скарб отца. А Хон Хайтан завидовал брату за то, что он урождённый и любимый сын отца, которому достанутся все богатства, хотя сам он по обычаю должен был унаследовать все книги и заклинания семьи, а ведь это важнее любого золота. Наверное, потому что завистнику сколько ни дай — всё будет мало. Или потому что Хайтан был чёрным от злобы, а Тиан — золотым от доброты. И однажды Хайтан смог напакостить брату. Обвинил его в преступлении и непослушании воле отца. И пришлось Тиану бежать из отчего дома. Цугэ подумал, что для действительно хорошей истории тут не хватает подробностей, но потому сказания и продавали сказителям — чтобы они разукрасили их как следует и понесли дальше по миру. Но что есть, то есть — он не ожидал, что у всем известной легенды была и такая версия. — Так Тиан и оказался в лесу, где нашёл себе отважных братьев, — заключил старик. — А остальное у нас как везде в империи рассказывают: он собрал соратников и поднял восстание. А в конце концов даже с собственным братом сразился, чтобы навести на земле порядок. — Я тебе даже шесть заплачу, — расщедрился Цугэ. Интересно, подумал он, есть ли в сказке капля правды. Или людям просто хочется подтолкнуть противоположности поближе друг к другу? Поев, он вышел из полумрака харчевни на шумную, залитую солнцем улицу. Белая Река кипела вокруг него. Последний раз Цугэ был в этих краях почти шесть лет назад и немного не добрался до города — остановился в “Тысяче журавлей” с известными последствиями. Когда он сбежал с каторги, то сделал огромный крюк, лишь бы не появляться в Белой Реке. И вот судьба всё-таки привела его сюда. Поглядывая в зазоры между волокнами своей плетёной шляпы, он двинулся по улице. То и дело мимо него проходили торговцы, пробегали посыльные, проплывали носилки и просто двигались потоки прохожих. Этой суете было всё-таки далеко до столичной, но сейчас, когда он успел пошататься по дорогам в одиночестве, как бродячий пёс, провести десять дней в одеянии сказителя и вдобавок проваляться двое суток в тихом домике Ниэниэ, общаясь только с ней да с Пампушкой, ему было трудно выдерживать такое скопление людей. Подумать только, живя в столице, он совершенно перестал их замечать, а теперь приходилось привыкать заново. Тем более что Цугэ порядком устал драть горло и глазеть на людей: он с самого утра ходил по харчевням, лапшичным и другим заведениям всех сортов в надежде собрать подцепить стоящие сведения. Не идти же ему с вопросами в управу! На улицах неспроста было так много народу: город готовился отмечать день поминовения. Повсюду висели бумажные украшения — на третий день, в конце праздника, их кинут в огонь. Дети то и дело пробегали мимо с бумажными же вертушками на палочках. Некоторые уже хвастались перед сверстниками подаренной в этом году куклой: кому-то по возрасту подарили только мальчика или девочку, а кому-то уже полагался чиновник. К совершеннолетию у каждого будет полный набор, отражающий все сословия империи, от императора до крестьянина. В детстве Цугэ, как и любому ребёнку, тоже дарили таких куколок, и он увлечённо делал для них бумажные накидки, вырезал крошечные мечи и мотыги… Повсюду сидели мастера, готовые вырезать фигурку предка, стояли и лотки с готовыми. Цугэ остановился возле одного из них. Лоток был сколочен второпях, и доски ещё пахли свежеобструганной древесиной, а на них стояли и раскрашенные большие статуэтки, и крошечные, и деревянные, и глиняные. Здесь были все ремёсла: портной вдевал нитку в иголку, стражник грозно топырил усы, чиновница стояла со свитком в руке. Цугэ задумчиво взял фигурку, изображавшую мастерицу боевых искусств: она застыла в сложной позе, а на постаменте было оставлено пустое место, чтобы написать имя. Были здесь и фигурки дознавателей — мужская и женская, обе одинаковым жестом поднимали бирку управы. Цугэ протянул было руку к ним, но не стал касаться. Хватит думать о нём, сказал он себе. То, что он, не задумываясь, бросился на помощь фальшивому Тайсэну в палатке художника, злило его до сих пор. Отдельно стояли условные предки — фигурки без узнаваемых черт и места для подписи, чтобы почтить тех, кого в своём роду не знаешь. Цугэ погладил одну из них по макушке и пошёл дальше. У него всё равно нет дома, а, значит, нет и домашнего алтаря. Кроме того, он почти забыл, как это делается. На каторге почитать предков не полагалось. Да и сам он не хотел оглядываться назад, на длинный ряд родичей. Конечно, так положено, но отвечать благодарностью на предательство Цугэ претило. Хотя слова путешественника из странного сна, что приснился ему в дороге, продолжали тревожить его, он ушёл от лотков с фигурками и предпочёл попытать счастья в ещё одной харчевне, а потом просто на уличных перекрёстках. Пара услышанных им историй могла бы украсить собрание любых сказаний, но ничего полезного Цугэ не узнал, разве что заработал несколько монет и проголодался. Мысли о том, что он подглядел настоящий заклинательский жест в собственном сне, начали упорно просачиваться к нему в голову. Он предпочитал отмахиваться от них — были дела поважнее, да и не мог он пойти к заклинателям или монахам и рассказать всю правду. Но от этой истории веяло холодком, как на улицах Яблоневой Запруды ночью. Цугэ чувствовал, что кошмары могут выйти ему боком, когда он меньше всего будет этого ждать. Поэтому, когда, выйдя на площадь, он заметил рядом со сценой — пока ещё пустой, — нескольких гадателей, расположившихся на циновках, то, подумав, подошёл к ним. Один раскидывал связку прутьев и толковал судьбу по их узору, другая читала будущее по лицу, а третий, щуплый, близоруко прищурившийся старичок, сидел под табличкой “Толкование снов”. Он-то и заинтересовал Цугэ. — Мне постоянно снятся кошмары о том, что я — не я, а другой человек, — сказал Цугэ, кинув в чашку деньги. — Что я — тёмный заклинатель, который поднимает из земли войско мертвецов, управляет тварями и готовится к сражениям. Иногда я просто разговариваю с людьми, которых никогда не знал. Пожевав губами, гадатель ответил: — Этот сон символизирует, что ты скрываешь в душе что-то тёмное. Может, на самом деле это и не зло, но ты боишься выпустить это наружу, боишься, что твою тайну кто-то узнает. Тебе не следует этого бояться, иначе зло в тебе и правда восстанет, как те мертвецы. Ведь то, что хранится в темноте слишком долго — оживает. Цугэ усмехнулся: — Хорошая история, старик. А что если я тебе скажу, что я повторил жест из сна — и он сработал? Гадатель вдруг широко раскрыл глаза: — Скажу, что, если тебе удалось сотворить заклинание, то либо ты подсмотрел жест в дневном мире, либо… у тебя есть дар, о котором я даже говорить не хочу. Лучше уходи. Цугэ легко поднялся на ноги. Слова гадателя не особенно напугали его — никакого дара, как у Кэньдан, у него никогда не было. Однако цепкий взгляд старика вдруг напомнил ему о художнике Го Цинкае, одиноко ждущем внучку даже после смерти. Заклинатели и горожане не знали, где живёт сейчас его родня. Впрочем, какое ему дело? Цугэ свернул в сторону рынка и шёл, лениво окидывая взглядом прохожих… пока в толпе не мелькнуло знакомое лицо, которое он меньше всего ожидал здесь увидеть. Он поспешно надвинул шляпу пониже. По рынку посреди города Белая Река бродил Сантё. Спрятавшись за лотком с бумажными украшениями, Цугэ наблюдал, как его друг прогуливается, оглядывает толпу и иногда расспрашивает торговцев. Завидев стражника, он и с ним о чём-то поговорил. Вид у Сантё был усталый, даже осунувшийся, а его взгляд выдавал человека, который что-то ищет. Что-то определённое. Почти как у матери, потерявшей дочку в толпе. Цугэ хотел бы подойти к нему. Не без удивления он понял, что очень бы хотел. Неужто в его кругу своих находится далеко не только он сам? Но он, надвинув шляпу ещё ниже на лицо, развернулся и ушёл. Если Сантё и не выдаст его страже, не стоит ставить его перед таким выбором. Однако вид друга из прошлой жизни смягчил его. Вздохнув, он, прежде чем вновь пойти по харчевням, купил-таки палочку благовоний и свернул к храму, тонущему в вырезанных из бумаги домиках, фонариках, носилках, фигурках людей и просто гирляндах. Сейчас здесь пока почти никого не было — разве что ещё один путешественник в одежде бродячего торговца, сняв с плеч свой короб, остановился возле одного из простеньких алтарей для тех, кого праздник поминовения предков застал в пути. Здесь так или иначе находилась нужная фигурка для любого: на деревянной лестнице выстроились сверху вниз император и императрица, чиновник и чиновница, учёные люди, солдаты, торговцы, крестьяне… Несколько безликих фигурок сидели и сбоку, представляя тех, кто не вписался в золотую лестницу иерархии. На одной из таких кукол были маска и колпак с бубенцами, на другой — яркий наряд куртизанки. Кем ни был твой предок, ему или ей так или иначе нашлось место здесь. Цугэ сел на циновку возле алтаря, скрестив ноги, зажёг палочку, сложил ладони и немного помолчал, думая о Го Цинкае, а потом и помянул его имя вслух. Может, этот дым хоть немного ему поможет. Но помолиться о семье он не мог себя заставить. В храме стояла тишина, только где-то часто капала вода, а из-за ограды доносился гул праздничной толпы. Потом проскрипела по камням соломенная обувь бродячего торговца, окончившего свою молитву. — Обладая именем, мы продолжаем жить, — пробормотал Цугэ, наконец, положенные слова. — Обладая потомками, мы продолжаем жить. Обладая памятью, мы продолжаем жить. Я, почтительный потомок, приношу эти лучшие благовония, чтобы напитать моих достойных предков, насытить их память и напомнить об их именах. Пусть они живут в лесах и рощах, горах и долинах. Пусть направляют мой путь. Пусть никогда не озлобятся. Пусть не навредят живущим. Пусть никогда не будут забыты. Дымок от благовоний таял в воздухе, а его аромат растворялся во влажном запахе оттепели. Солнце клонилось к закату. Воздух уже наполнялся теплом весны, но были у этого и недостатки: циновка вымокла, что Цугэ обнаружил лишь когда штаны безнадёжно промокли. Однако пустяку сложно было испортить умиротворение, только-только распустившее клейкие листочки в его сердце. Он даже принялся напевать себе под нос по дороге в следующую харчевню. Штаны более или менее просохли, когда он добрался до, пожалуй, самого крупного заведения в городе: постоялого двора с большим обеденным залом в два этажа. Здесь ели и выпивали и постояльцы, и местные жители, желавшие отметить праздник особенно вкусным застольем. Прежде чем войти, Цугэ заглянул в окна, пытаясь понять, не сидит ли здесь Сантё. Знакомого лица он не заметил, но совершенно не обратил внимания на то, что в зале уже сидит сказительница. — Её немедленно взяли под стражу… — рассказывала та с местным говором, когда Цугэ вошёл в харчевню. Завидев зелёную шляпу, она запнулась. В щелях между волокнами настороженно блеснули глаза. Ещё бы: чужак мог принести из других краёв новые, ещё незнакомые здешним слушателям истории, и, если он решит устроить сказительский поединок, местной сказительнице несдобровать. Но Цугэ уверенно сделал жест, который сам пару дней назад подсмотрел у другого сказителя, и сел за стол, показывая, что не мешает работать товарищу по ремеслу. Сказительница слегка кивнула ему и продолжила рассказ. Вела она его мастерски: — Никто не пожелал вступиться за певичку. Конечно, некоторые ей сочувствовали, но кто захочет выбиться из общего ряда? Чего доброго, тебя примут за её любовника или, того хуже, тоже заподозрят в убийстве старика. Красавицу Цветущий Миндаль уже потащили в управу… — Сказительница возвысила голос и замолчала на пару мгновений, давая слушателям проникнуться напряжением. Некоторые даже вытянули шеи вперёд в ожидании развязки. — И тут хитроумный делопроизводитель заметил как бы между делом: “А ведь изо рта младшего сына пахнет миндалём”. По рядам слушателей пронёсся вздох. — Да! — торжественно кивнула сказительница. — Дело было вовсе не в том, что, умирая, купец хотел указать на Цветущий Миндаль. Затруднительно было бы сделать это со спицей в сердце! Просто Сэй Таньцу так любил грызть миндаль, что всегда носил с собой мешочек с орехами и обронил один на месте преступления. Вот таков он был, делопроизводитель Тии Тайсэн. — Цугэ вздрогнул. — Теперь он дознаватель аж в самой столице. Так что всё, что я вам рассказала — чистая правда! Слушатели захлопали и застучали по столам, а Цугэ даже не заметил, что к нему уже в третий раз обращается подавальщик. — Господин сказитель, — уже с заметным раздражением повторил он. — Вы есть-то будете? Цугэ молча встал, отмахнулся от него и вышел из харчевни. Он мог бы расспросить сказительницу. Да, история про миндаль старше империи, и, если её действительно кто-то расследовал, то не Тайсэн. И всё же сказительница — местная и явно любит истории о преступлениях, раз так умело их рассказывает. Он пообещал себе непременно так и сделать, найти её… но потом. Ему нужно было переварить само упоминание Тайсэна. Он всё это время довольно уверенно ненавидел его — или хотел ненавидеть. Но колдун-художник показал ему, что он чувствует на самом деле. И это было весьма и весьма неприятно. Настолько неприятно, что Цугэ не желал об этом думать, но всё равно невольно задавался вопросом: а как он поведёт себя, если встретит настоящего Тайсэна? Если тот будет связан и беззащитен, как видение в палатке? А если, наоборот, он придёт вооружённый биркой и дубинкой, как в первый день нового года? На улице уже темнело. В небе сиреневый цвет мешался с жёлтым и красным, а на западе набухало серое облако, как будто к праздничному столу подали красивое сложное блюдо, но к концу застолья все его выложенные один на другой слои смешались, а один из гостей ещё и кинул на остатки еды салфетку. Мимо пробежала стайка детей с куклами, изображающими воинов. У домов уже выставили алтари для второго дня праздника: и богато украшенные, расписанные позолотой, с изысканными лакомствами в качестве подношений, и самодельные, где губы грубо вырезанных из дерева предков были подмазаны простой кашей. На площади прямо возле управы сидела компания с несколькими кувшинами вина и пела песни. Взяв себя в руки, Цугэ вернулся на постоялый двор. Правда, сказительница уже ушла, но, прежде чем заступить на её место, он выспросил у подавальщицы, где её отыскать. А слушатели в это время уже требовали: — Рассказывай! Новая история! Новая история! Цугэ уселся на циновку, начал с традиционной просьбы позволить ему промочить горло, и, когда ему поднесли чарку, начал: — По случаю праздника этот скромный и неумелый сказитель расскажет вам историю о родственной любви. Доводилось ли вам слышать о мудром судье и меловом круге? — Не доводилось! — крикнул кто-то с галереи. — Тогда слушайте. Случилось так, что под одной крышей жили богатая госпожа и бедная служанка. Госпожа Ци, жена богатого торговца, была чёрной от преступных намерений, а добродетель служанки Сан светилась, как золото, но одна ела с серебра лучшее мясо, а другая ела с дерева тёртую редьку, — начал Цугэ. — Госпожа Ци втайне от мужа присваивала его деньги и всячески его обманывала. Однажды он обо всём узнал, и госпожа Ци поспешила объявить, что беременна. Но не затем, чтобы задобрить мужа, хотя он и обрадовался, ведь до сих пор у них не было детей. На самом деле цель госпожи Ци была куда страшнее простого обмана… Цугэ сделал небольшую паузу и обвёл взглядом зал, убеждаясь, что завладел вниманием слушателей. В этот миг один из подавальщиков протиснулся за стойку к хозяину и вполголоса сообщил: — У нас сидит дознаватель Тии! Он приехал в город! — Надо ещё историю про него попросить, — шепнул хозяин. — Может, побольше на чай даст. Цугэ запнулся. Произошло то, чего он боялся больше всего. Его взгляд заметался по залу. Где он? Где же он? Молчание стало затягиваться. — Так что у неё была за цель-то? — спросил кто-то, и Цугэ взял себя в руки. — Несколько дней спустя она отравила мужа, — продолжил он. — У вдовы в руках оказалась не только её доля наследства, но и всё дело, все лавки, ведь их должен был унаследовать нерождённый ребёнок. Брат покойного, младший господин Ци, конечно, не стал спорить с этим священным обычаем, а у злодейки было время, чтобы найти младенца. Рассказ полился дальше гладко, но, рассказывая, как бедная служанка Сан понесла, Цугэ сквозь щели в шляпе обшаривал взглядом галерею. Тайсэн любил места наверху и всегда выбирал их. — И вновь судьба не улыбнулась ей: её избранник оказался коварным соблазнителем и бросил её, едва узнал о беременности. Госпожа Ци, узнав об этом, сперва лаской попыталась выманить ребёнка, но служанка была не из тех, кто продаст родную кровь. У него даже руки начали неметь, и казалось, что сердце не может колотиться сильнее. Цугэ так не боялся даже в ночь побега из тюрьмы, даже когда в двух шагах от него проходила стража, даже когда ему в плечо впились клыки нарисованного тигра. Тайсэн мог узнать его по голосу, по фигуре — и легко взять под стражу. — А госпожа Ци была не из тех, кто, раз решив, отказывается от замысла. Что же она сделала? Но гораздо страшнее для Цугэ было всё-таки наткнуться взглядом на знакомый силуэт. Снова увидеть Тайсэна. И одновременно он хотел, он должен был его увидеть. — Едва служанка Сан села в постели, чтобы привести в мир новую жизнь, госпожа Ци подкинула ей остатки яда и послала в управу… Пока Цугэ продолжал историю, за спиной у него шушукались подавальщики: — Ты уже видела? — Ага. Он из-за “Тысячи журавлей” приехал. — Да ну, врёшь. — Его спроси. — Так он же сам отчёт о том пожаре составлял, что ты можешь знать, чего он не знает? — А вот. Говорит, что расследование не окончено! — Да ладно. Он же на каторге давно… Голос Цугэ отдавался в каждом углу харчевни, но вдруг дал хрипотцу. Ему и так-то было далеко до настоящего мастера-сказителя, а тут дела пошли совсем плохо. Тайсэн возобновил расследование пожара в “Тысяче журавлей”? — Бледную и измученную женщину… всю в испарине… взяли под стражу, — сбившись, он облизнул губы и сжал кулаки. Ногти впились в ладони, и в голове у него немного прояснилось. — И она даже слова не могла вымолвить в свою защиту. А госпожа Ци устроила новый спектакль: позвав продажного врача, изобразила роды и присвоила сына служанки Сан. Тут его взгляд наткнулся на край рукава, лежащий на ограждении галереи. И, хотя это был даже не рукав синего одеяния дознавателя, что-то подсказало Цугэ: он нашёл того, кого искал. Его взгляд поднялся выше. Опираясь на локоть и задумчиво подперев подбородок ладонью, Тии Тайсэн сидел за столиком на галерее и слушал сказание. Сердце Цугэ ухнуло вниз. — …и служанку казнили бы за убийство господина Ци, но дело это разбирал прозорливый судья Ниэ. Чтобы выяснить, кто настоящая мать ребёнка, он приказал нарисовать на полу зала заседаний меловой круг, — с трудом продолжил он, — а затем сказал женщинам вступить в него и тянуть мальчика в разные стороны. Тайсэн вроде бы не изменился. Его причёска была всё так же тщательно убрана и увенчана простой шпилькой. Он опустил ресницы в задумчивости. Пальцы поправляли что-то на столе, — он постоянно так делал, когда о чём-то размышлял. Но если раньше Цугэ мог просто бездумно любоваться им, то сейчас смотреть на него было больно. Каждое биение сердца причиняло боль. Течение рассказа, конечно, продолжалось отвратительнее некуда. Но слушатели, умягчённые праздником и выпивкой, внимали благосклоннее, чем могли бы. Даже раздалось несколько возгласов на самом драматичном месте, когда Цугэ повысил голос: — Но служанка Сан не смогла причинить вред своему ребёнку и первой разжала пальцы! Тайсэн опустил взгляд вниз. Цугэ поспешно отвёл глаза, как будто они могли его выдать. — Тут судья Ниэ и объявил, что истинная мать ребёнка — служанка. С трудом Цугэ продрался через справедливую кару для злодейки, награду для героини и свадьбу в конце. Когда этот позор наконец-то закончился, он собрал деньги — довольно неплохие с учётом того, как скверно он выступил, — и вышел из харчевни, не выпив напоследок ни чарки вина, ни чашки чая. Снаружи уже стемнело, и только пара фонарей освещала вход в харчевню, да рынок вдали переливался огнями. Сделав пару шагов в сторону от дверей, Цугэ стащил шляпу, отбросил подальше и закрыл лицо руками. Он сам был удивлён тому, что от одного вида Тайсэна его трясёт, как в лихорадке. Хотя сказать “удивлён” было бы сильным преуменьшением. Он ощущал настоящий ужас. Эта громада чувств была для него слишком сложна и велика. Он тонул в их мешанине и не мог разобраться, что к чему относится, что думать, что делать, где небо и где земля. Он опустился на корточки, прислонился спиной к стене харчевни, уткнулся лицом в скрещенные руки и просидел так, переводя дыхание, пока ему в щёку не ткнулось что-то тёплое и влажное. Цугэ вскочил на ноги — но это оказалась всего лишь лошадь. Он отошёл к коновязи и сам этого не заметил. Лошадь в надежде на лакомство попыталась сунуть морду к нему в рукав. — Нету ничего. Уж извини. — Он погладил её по носу. Тут ему подумалось, что, раз Тайсэн расспрашивает местных о пожаре и говорит, что расследование продолжается, то с ним стоит поговорить. Это риск, и большой, но дело стоит того. Если кто и поверит ему, так это Тайсэн. Он знал это и без историй про миндаль. Тут же его кольнула куда более неприятная мысль: и это несмотря на то, как он обошёлся с Тайсэном… и что собирается сделать. Тот, как всегда, походил на ледяную статую, но кому, как не Цугэ, знать, что Тайсэн хорошо умеет скрывать свои чувства. Задумчиво потрепав лошадь по холке, Цугэ сказал себе, что ему нужно взвесить все за и против. Но обычно в душе он принимал решения быстро. И в этот раз он уже знал, что хочет сделать. Да и времени у него было мало — действовать нужно внезапно, иначе Тайсэн успеет поднять шум. Он нашёл в темноте шляпу, вытер её подолом одеяния, вернулся в харчевню и поймал за рукав подавальщицу. — Сестрица, а дознаватель Тии здесь остановился? Этот скромный сказитель хочет расспросить его о столичных расследованиях. — Надеюсь, господин сказитель нам перескажет, — заметила девушка. — Да, он в дальней комнате, называется “Сливовая роща”. Это заходишь во внутренний двор, идёшь по дальней лестнице и налево до конца. Только он ещё на галерее сидит, можно, наверное, и сейчас подойти. — Пожалуй, — согласился Цугэ. — Пойду посмотрю, может, он уже поужинал. Не отвлекать же от еды человека. Однако он, конечно, не отправился на галерею, а прошёл сквозь нижний зал во внутренний двор. И вздрогнул: ему показалось, что никогда он не видел здания более похожего на “Тысячу журавлей”. Такие же деревянные балки, чернеющие на фоне белой штукатурки, такие же ровные ряды окон, такой же широкий карниз, отделяющий первый этаж от второго — хорошо знакомый ему карниз. Цугэ вздохнул. Только окна здесь были заметно больше, чем в “Тысяче журавлей”. Может, их расширили после того пожара? Так или иначе, он представлял себе, где должна располагаться комната Тайсэна. И понимал, что не стоит и пытаться взломать замок — опытный дознаватель может заметить, что кто-то поковырялся в скважине шпилькой. “Что ж, — сказал себе Цугэ. — Вот и пригодится опыт”. Он затянул покрепче завязки шляпы, сдвинул её назад, чтоб не мешала, упёрся носком сапога в раму окна на первом этаже и дотянулся до железного крюка, свисающего с карниза. Таких было много вдоль всего здания — чтобы вешать фонари. Цугэ подтянулся, ухватился другой рукой за край карниза и повис в воздухе. Дальше было самое сложное — подтянуться и выбросить тело на карниз. Для архитектурного украшения он был широк, но для того, чтобы на него забираться, подходил не особенно, а Цугэ давно ничего подобного не делал. Вдобавок ему мешало длинное одеяние, и сперва пришлось спрыгивать обратно на землю, чтобы потереть ноющие ладони, подоткнуть подол и повыше засучить рукава. На второй раз, когда всё только пошло как надо, дверь во двор скрипнула, и пришлось срочно спускаться на землю. С бьющимся сердцем Цугэ одёрнул подол и расслабленно убрал ладони в рукава, делая вид, что наслаждается вечерней прохладой. Но это был не Тайсэн, а две женщины, которые прошли мимо него, беседуя, и скрылись за дверью постоялого двора. Едва они перешагнули порог, как Цугэ снова быстро заткнул подол за пояс, засучил рукава и ухватился за крюк. Наконец, он забрался на карниз. Но здесь его было видно как на ладони, и он поспешил мелкими шагами пройти до окна. Он двигался всё быстрее, поглядывая во двор, пока под ногой не хрустнула доска. Карниз оказался не так уж и крепок. Цугэ задержал дыхание и замер. И снова услышал голоса. Кто-то уже шёл ко двору, уже вышел на открытое пространство, стоит поднять голову — и они увидят прижавшегося к стене взломщика. Цугэ, вытянувшись, как фехтовальщик в выпаде, перенёс вес с одной ноги на другую, сделал длинный шаг — и оказался возле крайнего слева окна. Вытащив нож, он надрезал бумагу. Голоса звучали уже прямо под ним, это постояльцы шли в свои комнаты. Мужчина и женщина — и мужской голос принадлежал не Тайсэну. Цугэ подождал, пока они пройдут, и протиснулся внутрь. Голова пролезла, а плечом он крепко надорвал оконную бумагу. Пришлось торопливо приладить её на место, не зажигая света в тёмной комнате. Снизу будет не заметно. По крайней мере, не особенно. Следующие, быть может, полчаса он провёл, готовясь встретить Тайсэна. Руки успели отдохнуть, сонный порошок был наготове. Он скинул проклятую шляпу и длинное одеяние и заранее положил на постель свой пояс, а впридачу к нему нашёл в вещах Тайсэна пару его поясов. И всё равно, когда за дверью раздались, приближаясь, шаги, и половица скрипнула совсем рядом, он почувствовал себя беспомощным и перепуганным. Легче было бы ещё раз оказаться посреди пожара, чем встретиться с Тайсэном лицом к лицу. Заскрежетал замок. Открылась дверь. Тайсэн сделал шаг, и Цугэ тут же выставил вперёд ладонь — и дунул. В темноте лицо его бывшего напарника лишь смутно белело, но он хорошо слышал, как тот вдохнул, закашлялся и издал слабый стон. Порошок действовал почти мгновенно, и Цугэ сразу подхватил обмякшее тело, поспешно втащил в комнату и закрыл дверь. Чисто сделано. Он подтащил Тайсэна к постели. Верёвки у него не было, так что он почёл за лучшее привязать его поясами к раме кровати за руки и за ноги. В темноте до него доносилось судорожное, тяжёлое дыхание. Цугэ нашёл фонарь, зажёг его и поднёс поближе к постели. Несколько минут он ждал, пока Тайсэн очнётся от неестественного, больше похожего на обморок сна. В слабом свете фонаря кожа спящего казалось особенно бледной, а черты лица — особенно чистыми и чёткими, будто вырезанными из светлого нефрита. Губы слегка приоткрылись, и Цугэ поймал себя на желании коснуться их. “До чего хорош, — подумалось ему. — Даже неправильно как-то”. Глядя, как Тайсэн спит, он размышлял и о том, что сказать, когда тот очнётся. Он хотел, конечно, извиниться за нападение. За то, каким образом сбежал из темницы. Да и вообще за всё, что сотворил с Тайсэном. Он собирался как-нибудь язвительно пошутить, — правда, шутки на ум не шли. Он искал способ заговорить так, чтобы одновременно и повиниться перед ним, и не выдать своей слабости… Наконец, он нашёл замечательные слова, гордые, остроумные и одновременно неравнодушные, лучше не придумаешь. Тут дыхание Тайсэна стало легче, глубже, и Цугэ увидел слабый блеск глаз из-под ресниц. Его пленник пытался изучить обстановку, не выдавая, что очнулся. Цугэ на всякий случай закрыл ему рот ладонью. Это оказалось просто, а вот заговорить — куда сложнее. Он сглотнул ком в горле. Всё, что он придумал минуту назад, совершенно вылетело у него из головы. Наконец, он выдавил: — Я здесь, чтобы поговорить. Я уберу руку, если обещаешь не кричать. Уговор? Тайсэн помолчал мгновение. Цугэ чувствовал, как сжались губы под его ладонью. Наконец, его пленник кивнул. Убрав руку, Цугэ сказал: — Я расскажу тебе, что на самом деле произошло в “Тысяче журавлей”.