Владыка тварей

Бедствие в набитом битком заведении; впервые появляется старый знакомый

На постоялом дворе выдался очень суетливый день — почти такой же горячий, как дни перед императорским экзаменом, когда толпы кандидатов устремляются в столицу. В этот раз людские потоки потекли на юг из-за праздника. Ведь где отмечают что-то— там зарабатываются деньги, заключаются сделки, заводятся знакомства. Это притяжение действовало на всех. В маленькой обеденной зале жадно ели лапшу несколько работяг. Рядом пил чай странствующий монах. За отдельным столом ужинала женщина в богатой купеческой одежде в сопровождении двух столь же роскошно одетых молодых мужчин. За другим ждал своего заказа офицер императорской армии. На кухне кипела работа, а мальчик-подавальщик сбился с ног, обслуживая постояльцев. Он чуть ли не бегом притащил огромный поднос к дальнему столику, где устроился крошечный сухой старичок в шапке астролога, и выставил перед ним миску тушёных овощей, лапшу, тонко порезанное мясо, паровые булочки, блюдо с несколькими ломтями дыни и чайник подогретого вина. — Маловаты у вас порции, — заметил астролог. — Давай-ка ещё булочек. Поклонившись, мальчик побежал на кухню: — Лисичка! Ещё булочек! Кухонная работница, резавшая тесто для лапши среди горячего пара, застонала. Её мать, хозяйка заведения, трудилась рядом с ней, без устали жаря мясо. Её маленькие жёсткие ладони так и мелькали, вооружённые то ножом, то кувшином масла, то палочками. Хозяин постоялого двора уже шёл жене на помощь — как раз спустился со второго этажа. Грузно переваливаясь и протирая покрытую испариной лысину, он поспешил к двери кухни, но появление нового лица отвлекло его. В и без того набитый битком зал вошёл человек в доспехе стражника, вооружённый драконьим клинком, чуть не царапающим потолок, да ещё и крикнул во всю мощь лёгких, так что постояльцы заоглядывались: — Хозяин, место для ночлега осталось? — Как раз последнее, — кротко отозвался тот, подхватывая у Лисички поднос. — Отлично, неси чего-нибудь пожрать. Я с утра на ногах. Стражник уселся рядом с работниками, прислонил к столу драконий клинок, отвязал ножны с мечом и снял с предплечья ручной самострел, так что его соседям пришлось подвинуть свои миски. В это время пришёл в зал ещё один постоялец, чиновник налогового ведомства. Однако все отдельные столы были уже заняты. Чиновник — бледный, изнурённый подсчётами мужчина в очках, — остановился в растерянности, не желая садиться за общий стол со странствующими работниками и стражником. Офицер любезно пригласил его: — Разделите место со мной. Правда, большую часть стола уже была занята старинным мечом. К такому оружию надлежало проявлять уважение и не кидать его на скамью или тем более на землю. Так что чиновнику, когда тот раздобыл себе миску лапши, пришлось скромно ютиться за уголком стола, особенно когда хозяин принёс офицеру его ужин. — Откуда и куда направляется господин чиновник? — Из Тихой Излучины в столицу. — Тихая Излучина! — обрадовался офицер. — Я еду с севера, с границы, но даже до нас дошли слухи о вашем громком деле. Чиновник же в ответ по-настоящему расстроился: — Ох. Даже там уже знают о нашем позоре. — Я бы не сказал, что советник Ван — позор именно вашей провинции, — тактично отозвался офицер. Чиновник вздохнул и поправил очки. Эти слова немного утешили его: — Ну да, он родом не из Восточного Предгорья. Но всё-таки он именно у нас жил много лет после того, как вышел в отставку. Все знали, что он забрал себе огромную власть, и никто ничего не мог поделать. И вот представьте, — он так опечалился, что даже отложил палочки, — полгода назад его казнили, да сколько ещё велось следствие, и всё это время нам напоминают о том, что… Офицер, хоть и опечаленный тем, что узнать всю историю, как видно, не судьба, слегка поклонился: — Прошу меня простить. Я не хотел вас расстроить. Чиновник смутился и снова взялся за палочки: — Это вы простите меня. Вы приехали издалека и проявили законное любопытство. Он уже был готов рассказать о знаменитом деле, но новое появление отвлекло его. Да и не только он, а почти все постояльцы невольно оглянулись на женщину, спустившуюся по лестнице со второго этажа, — настолько она поражала красотой. Совершенный овал лица, белая, словно фарфор, кожа, изящная фигура и тонкие руки, касавшиеся, кажется, лишь кистей для каллиграфии и музыкальных инструментов… Хотя обрамляла эту красоту довольно скромная одежда, любому было видно, что женщина — куртизанка или певичка высокого класса. Увы, красавица была печальна: её взгляд тревожно перебегал с одного постояльца на другого, пока едва слышный вздох разочарования не сказал, что того, кого искала, она не нашла. — Хозяин, — сказала она негромко, и тот, хотя был весьма крупным мужчиной, перелетел из кухни к лестнице в мгновение ока. — Хозяин, это все постояльцы, что приехали сегодня? — Все до единого, госпожа, даже слуги. Вам угодно искать кого-то? — Человек, которого я жду, не приехал, — обронила женщина. — Хотя должен был прибыть ещё утром. Я хочу остаться здесь ещё на ночь, может быть, на две. — Конечно, госпожа, как пожелаете! Женщина слегка улыбнулась. Мужчины, сопровождавшие купчиху, так и выворачивали шеи, глядя на красавицу, пока не получили от своей спутницы по тяжёлому подзатыльнику: — Ведите себя прилично! Не то ужинать будете на конюшне. Оба насупились и опустили глаза в свои тарелки, но один всё же посмел возразить: — Да мы чего, матушка? Ничего и не сделали… — Поговори мне ещё! Когда красавица скрылась на втором этаже, офицер обернулся к своему собеседнику: — Я надеялся, что вы расскажете, как удалось его разоблачить. Говорят, он продавал за огромные деньги самые высокие посты, — тут он даже понизил голос, не решаясь говорить о таком вслух, — что у него везде были свои люди. Совершенно везде. Ни чувствительность чиновника, ни таящаяся в теме опасность не могли удержать его любопытство в узде. — Это правда. Говорят, что несколько человек, пытавшихся его разоблачить… — чиновник тоже понизил голос и даже наклонился вперёд, — погибли самым загадочным образом. После суда в отставку отправили страшное количество самых высоких лиц. Но увы, я не знаю, как удалось передать бумаги в столицу. — Лицо офицера выразило разочарование, и чиновник утешил его: — Может быть, кто-нибудь в Тихой Излучине вам расскажет. Я знаю только, что их удалось доставить в столичную управу, и тамошний молодой судья дал делу ход. — Мне, к сожалению, туда не по пути. Лисичка тем временем — миловидная девушка и впрямь напоминала лисицу лукавым разрезом глаз, — вынесла молодому стражнику тарелку лапши, и он не преминул похвалить и ужин, и постоялый двор, и её саму, так что она даже задержалась, чтобы переброситься с ним парой слов. — А куда вы держите путь? — спросил чиновник. — В столицу, — офицер явно надеялся, что ему зададут этот вопрос. — Этого недостойного солдата приставляют к награде. — Мои поздравления! Какая честь сидеть за одним столом с таким храбрым воином. Офицер был так доволен, что угостил чиновника вином и после первой чарки уже стал делиться мечтами о будущем: — Если награда будет большая, останусь в столице и семью туда перевезу. Устал я от севера. Дверь открылась вновь, впуская двоих путешественников — старика со старухой в поношенной дорожной одежде. На этот раз с кухни выглянула жена хозяина: — Мест нет. — Совсем ничего? — переспросил старик. — Но уже стемнело, час поздний, и… — Свободная постель от этого у нас не появится, — пожала плечами хозяйка. — Всё занято. Старики растерянно переглянулись. Хозяин услышал разговор и вышел к ним, вытирая руки о тряпицу: — Разве что на конюшне ещё осталось место, хотя там уже спят слуги, — предложил он, хотя ему самому неловко было говорить такое пожилым людям. — Или на крыше. Правда, там сейчас уже холодно… — Что ж, конюшня лучше, чем ничего, — сказала старуха, но тут стражник, который набил рот лапшой и только теперь сумел прожевать её, обернулся и сказал: — Я на крыше посплю. Старики стали было отказываться, но он лишь покачал головой: — Пустяки. Я молодой, мне холодно не будет. — Спасибо, сынок, — поблагодарила старуха. — Хозяин, ты уж налей ему чарку вина, чтоб мальчик не замёрз. — Пусть господин стражник сперва своё имя в книгу впишет, — заметила хозяйка. — А то комнатами он меняется, а ещё не отметился по чести. Стражник, который как раз втянул ещё лапши, попросил с набитым ртом: — Красавица, запиши за меня, а? Дай поем спокойно. Дан Рэнке, стражник, провинция Западное Предгорье, следую на место службы. Строгая хозяйка поджала губы, но всё же сжалилась, отошла к конторке, которая располагалась прямо в обеденной зале, и отметила постояльца. Когда Лисичка пробежала мимо неё с пустым подносом, она сказала: — Стражник доест, — проводи его к выходу на крышу. Но чтоб никаких вольностей! И где Сайнэ прохлаждается? Почему вместо него с подносами бегаешь ты? — Не время, матушка, астролог ещё вина просит! — крикнула Лисичка. Забежав на кухню, она заглянула в подсобку: — Сайнэ, она заметила. Быстро дуй в зал! Маленький подавальщик спрятался среди мешков риса, чтобы сжевать булочку. Ел он, уткнувшись в книгу с пробуждающим аппетит названием “Хитроумные убийства гвоздями”. — Ну вот, — проворчал он и откусил от булочки напоследок, а Лисичка бросилась греть вино для астролога. К счастью для неё, после двух подносов еды и третьего чайника вина тот угомонился и отправился в свою комнату. Зато купчиха, подобрев после ужина, принялась спрашивать: — А есть ли тут развлечения, достойные людей образованных? Я хочу послушать сказителя или музыканта! Хозяин развёл руками, но тут-то и пригодились “Хитроумные убийства гвоздями” — Сайнэ сел на циновку и заявил: — Я не сказитель, но расскажу историю про загадочное убийство! Лисичка прошипела ему на ухо: — Ты ж не знаешь, чем там дело закончилось. — Ну уж придумаю что-нибудь. Ты знай наливай ей почаще. Офицер и чиновник уже прикончили вместе один кувшин вина и прониклись после этого таким расположением друг к другу, что задумались и о втором. — Давайте-ка послушаем! — воскликнул чиновник, протирая запотевшие очки. Да и прочие постояльцы обрадовались появлению сказителя. Даже монах устроился поудобнее. Только Дан Рэнке поднялся со своего места. — Позвольте я покажу вам путь. У господина стражника, наверное, хватает своих историй о загадочных убийствах, — заметила Лисичка. — Да я книжку уже читал, — признался тот. — Хорошая история, но уж очень спать охота. Девушка провела его по лестнице на второй этаж. По тёмному коридору они миновали двери дорогих комнат и добрались до шатких деревянных ступенек, ведущих ещё выше, на крышу. — Вот и выход наверх. — А ночь-то и правда холодная будет, — заметил Рэнке, уже ступив на лестницу. Лисичка окинула его взглядом, подалась вперёд и шепнула: — Если смогу, то занесу тебе одеялко. Тогда точно не замерзнёшь. Молодой стражник немного смутился, даже глаза опустил, но уголки его губ так и норовили разъехаться в улыбке. — Я отвечу самой горячей благодарностью. Он уже хотел коснуться щеки Лисички, но девушка ловко увернулась и ускользнула от него в темноту коридора, посмеиваясь. Однако это ничуть его не расстроило: он видел, что девушке понравился, так что на крышу поднялся с мечтательной улыбкой, и даже холод и скользкая черепица не смогли испортить ему настроение. Тем более что на самой террасе было сухо, и от ветра она была защищена, а большего ему и не требовалось. Рэнке снял оружие и часть доспеха, завернулся в походное одеяло и какое-то время боролся с дремотой, вслушиваясь в приглушённые голоса из обеденной залы и ожидая, не прошелестят ли лёгкие шаги Лисички. Но постепенно усталость и сытый желудок взяли своё. Пятна света из окон, падавшие на утоптанную землю внутреннего двора, исчезали одно за другим. Потом хозяин вышел с трубкой в руке и задул фонарь у конюшни. Рэнке крепко спал. Разбудил его звук, который он, открыв глаза, уже не мог спросонок вспомнить. С недовольным бурчанием он заворочался, получше закутался в одеяло и хотел снова провалиться в сон, но потом вспомнил: — Лисичка? Ему никто не ответил, и он снова закрыл глаза. Однако сон уже не шёл. Он замёрз, но дело было не в этом. От беспричинной тревоги сердце забилось быстрее, и вскоре Рэнке сел на своём жёстком ложе, протирая глаза. — Ну ладно, что это было? — пробормотал он. Во дворе было тихо и спокойно, но зато он учуял запах. Сна как не бывало. Он вскочил, скинул свои вещи с крыши вниз и, оскальзываясь на черепице, поспешил к люку. Из щелей уже тянуло дымком, но он всё равно рванул ручку — и не смог открыть. Кто-то запер люк изнутри. Рэнке уже хотел что есть силы орать "Пожар!", но это открытие заставило его передумать. Если кто-то запер люк, это не пожар, а поджог. Рэнке обошёл крышу по краю в поисках другого спуска. Вдоль окон второго этажа шёл широкий карниз. Вот только далеко. А единственный способ добраться до него — лакированный столб. Рэнке колебался недолго. В темноте в воздух посыпались искры, как будто внизу зажглась ярмарочная шутиха. Огонь вспыхнул чуть в стороне от главного здания. Кажется, это была подсобка — кухня или вроде того. Рэнке не мог разобрать в темноте, но ему хватило и этого. Надев стражницкие рукавицы, он стал спускаться. Пальцы и носки сапог скользили по дереву, он обхватил столб руками и ногами, как дерево, и тут же посадил несколько заноз — некоторые торчали из грубой ткани перчатки, а парочка больно впилась в плечо и колено. Он едва заметил эти пустяки. Зато очень хорошо почувствовал, когда ноги коснулись карниза и не смогли прочно встать на нём. Сверху, с крыши, эта полоска казалась куда шире. Он потерял равновесие и пошатнулся. Доска заскрипела и затрещала под ним. Пальцы заскользили по дереву, он ощутил, что его тянет вниз, пальцы уже хватали воздух... Но под руку попался металлический крюк для фонаря, торчавший из стены. Дрожа, Рэнке перевёл дыхание и пошёл по карнизу. Он всем телом прижимался к стене. Ветер трепал ему волосы, держать равновесие было так трудно, что ступни заныли, но он быстро добрался до ближайшего окна и постучал: — Просыпайтесь! Пожар! Просыпайтесь! В комнате кто-то вскрикнул спросонья, а Рэнке уже стучал в следующее окно. — Что случилось? Раздался испуганный визг. — Небесные владыки, дым! — Коридор весь горит! Заплакал ребёнок. И, наконец, раздался звонкий женский голос: — Я не могу открыть дверь! Её подпёрли или вроде того. — Я тоже! — Мы тоже! Кто-то из мужчин, судя по грохоту, попытался выломать дверь, но на это уходило драгоценное время. Другие бросились к окнам. Раздался треск промасленной бумаги. Люди высовывались из окон и жадно глотали воздух, но выбраться наружу не могли — слишком малы были проёмы. — Я сейчас спущусь и приведу стражу! — обещал Рэнке, пробираясь дальше по карнизу. Старик-астролог, мучительно закашлявшись, прохрипел: — Благослови тебя небо, сынок. Ты уж поспеши. — Сохраняйте спокойствие! — раздался надсадный, но по-прежнему сильный голос офицера. — Сейчас здесь будет стража, огонь в коридоре потушат или разберут стену баграми. Но Рэнке всё лучше понимал: он не успеет. Даже если стража прилетит сюда на крыльях, эти люди, скорее всего, умрут. Небо посветлело, стало из чёрного грязно-жёлтым от зарева. Рэнке не видел, что происходит во дворе, но в небо взлетали и разлетались кругом огромные тучи искр. Он всхлипнул и заторопился дальше. Руки у него тряслись. Они все здесь умрут. Кто-то ещё тоже понял это, потому что попытался выломать раму окна — но ничего не вышло. Женская рука вцепилась Рэнке в плечо. Он снова солгал: — Я приведу помощь. — Забери моего сына! — прорычала женщина. — Он мал, можно просунуть через окно! — Конечно, он кивнул. — Сяолинь, давай! Она подала ему плачущего и отчаянно извивающегося ребёнка. Мальчишке было не больше года от роду, но вырывался он так, что Рэнке чуть не упал вместе с ним. Только приступ кашля и сумел его утихомирить. — Его отец большой человек, — скороговоркой сказала женщина. Он толком не видел её лица — одни глаза да мокрую от слёз щеку. Из окна валил дым. — Если я не выберусь — он тебя наградит. — Не каркай! — крикнул Рэнке. Он был уже на краю карниза. — Сейчас всех вытащим, всё будет хорошо! Он с трудом разжал пальцы, мёртвой хваткой цеплявшиеся за стену, развязал свой пояс, молясь всем небесным владыкам, чтобы ветер не сбил его с ног вместе с плачущим мальчиком, и привязал дрожащее тельце к себе. Теперь нужно было спуститься по столбу вниз вместе с ребёнком. — Только не пинайся, малыш, я тебе жизнь спасаю, — пробормотал он, обхватывая столб руками и ногами. И, кажется, ребёнок понял его, потому что намертво вцепился в его воротник, икая и всхлипывая. — Всё будет хорошо, — повторял Рэнке, сползая вниз, — всё будет... — Помогите, помогите! Помогите, пожалуйста! — Небесные владыки, у меня дверь горит, дверь горит! Рэнке заплакал, но не остановился. Быстро смаргивая слёзы, он спустился до земли и бегом бросился к воротам. Откуда-то изнутри дома тоже раздавались крики и настойчивый стук — на первом этаже тоже были заперты люди. — Отвалите дверь, я тут с дочкой! — Мы горим! Мы горим! Валил густой дым. Рэнке было тяжело дышать, и на бегу он почувствовал, как на шею пролилось что-то влажное и тёплое. Это ребёнка вырвало прямо ему за воротник. — Держись, парень, мы почти выбрались, — шептал Рэнке, открывая ворота. Глаза у него резало от дыма. Слёзы мешали смотреть. Когда он вышёл с постоялого двора, то увидел алые отблески на металле. Всмотрелся — и еле разглядел фигуру в доспехе. Лица Рэнке рассмотреть не мог, но этот силуэт узнал бы из тысячи. — Прибыли! — обрадовался он и сам не сразу узнал собственный голос, так тот охрип. — Там людей кто-то запер, зовите подмогу, хватайте багры! — Да-да, сейчас, — растерянно ответил стражник. Рэнке сунул ему ребёнка: — Парня надо к лекарю, он наглотался дыма. — А ты куда? — Постараюсь ещё что-нибудь сделать. Вода есть? — Пока нет. — Давайте скорей, ну! — рявкнул Рэнке и пошёл обратно. На ходу он снял куртку и намотал на голову. От неё кисло пахло блевотиной, но даже такая влага была на пользу. Сквозь щель, которую он оставил себе для обзора, Рэнке осмотрелся. На земле у конюшни лежали какие-то тёмные кучки. Вблизи оказалось, что это мёртвые тела. Кровь ещё не впиталась в песок и влажно поблескивала в зареве пожара — кто-то убил этих людей. Рэнке даже не остановился возле тел — его больше волновали живые. Тяжело дыша сквозь ткань, он бежал — или, скорее, ковылял, — к зданию. Постоялый двор полыхал. Пламя уже пробилось на крышу. Из окон валил дым. Но люди ещё были там. Он слышал слабые голоса. Надо спешить. А потом он увидел язык пламени над подсобкой. Такой же, как бывает в очаге. Только этот поднялся выше крыши здания. Рэнке издал слабый стон и на миг забыл, зачем он здесь. Но голова у него так раскалывалась, что страх немного притупился. Он нашёл на земле у стены собственные вещи, которые недавно сбросил с крыши, подобрал меч. Разрубил деревянный засов на тлеющей двери, пинком вышиб её и оказался в обеденной зале. На него дохнуло жаром. Воздух так раскалился, что Рэнке дышал огнём. Столбы горели. Одна из балок крыши рухнула вниз, придавив стойку. В воздухе стеной стоял дым. Пламя лизало косяки, и рукав рубахи Рэнке затлел, а потом загорелся. Он с трудом сбил пламя на ходу. Ткань прикипела к обожжённой коже, но он даже не почувствовал боли. Слева была дверь в кухню, в глубине — коридор к комнатам первого этажа. Кухня была ближе всего. Пригибаясь, чтобы не дышать дымом, он пробрался мимо балки и развалин стойки, разрубил и вышиб дверь в подсобку — и оттуда на него дохнула стена пламени. Семью хозяина было уже не спасти. Шатаясь, Рэнке добрался до второй двери. Она уже выгорела сама. Рэнке почти ничего не видел из-за дыма и слёз. Перед глазами у него темнело. Лёгкие болели при каждом вдохе. Ткань на его лице тлела. Когда в коридор из комнаты вышел горящий человек, сперва ему показалось, что он бредит. Но человек побежал по коридору, размахивая руками и шатаясь, и упал почти у самой двери. Рэнке слышал его вой — глухой, утробный, монотонный. Или это он сам кричал, пока пытался найти кого-нибудь среди дыма? Горло так болело, что он знал — он и правда кричал. Кто-то ещё звал на помощь — далеко, слабо. Рэнке пошёл на голос, ничего не видя, пока что-то не сшибло его с ног и не погребло под собой. Пришёл в себя он от боли. Голова раскалывалась так, что ему всерьёз показалось: сейчас глазные яблоки вылезут из глазниц. Он поднял руку и упёрся пальцами в обгорелое дерево. В нос ударила кислая вонь — пока он лежал под обломками, его вырвало. Куртка, которой он обмотал голову, и всё лицо были покрыты засохшей коркой. Это был мой ужин, вдруг подумал он, последний ужин, что приготовили хозяева этого двора, и к горлу подступило рыдание — а вместе с ним новый приступ тошноты. Он успел повернуться набок и сдвинуть куртку с лица, прежде чем его вырвало. Ему показалось, что он целую вечность блевал, дрожа от слабости, и каждая судорога отзывалась мучительной болью в голове. Обожжённая рука тоже дала о себе знать. Но обруч, сдавивший лоб, был куда страшнее, и его это даже удивило. У него не было сил пошевелиться. Он так и смотрел на обуглившеееся дерево у себя перед глазами, на почерневший меч и лужицу рвоты — и не знал, сколько времени прошло, ночь сейчас или день и разбирают ли ещё пожарище. Он впал в тяжёлое забытьё, из которого его вывел глухой звук сверху. — Я здесь, — прохрипел он. — Я тут внизу. Балка вздрогнула, шевельнулась, и в его могилу хлынул дневной свет. Прямо над ним вспыхнуло ослепительно белое небо в проёме обрушившейся крыши постоялого двора. А потом над ним склонились люди в шлемах стражников. Рэнке перевёл взгляд с одного на другого, ища того, кому он передал ребёнка — и не узнавая. — Как там мальчишка? — просипел он. — Имя? — Ребёнка? Не знаю. — Твоё имя, — отрезал стражник. — Дан Рэнке. Тут подоспело ещё несколько человек. — Дан Рэнке? Стражник? — Смотрите, меч! Они переглядывались, вновь смотрели на грязного Рэнке и его оружие и снова друг на друга. — Кто-нибудь ещё выж… — начал было он, но не смог договорить — зашёлся в приступе кашля, а потом ещё одной рвотной судороге, после которой мучительно застонал от вспышки головной боли. Его подняли на ноги, и он услышал слова, которые сперва совсем его не насторожили: — Мы отвезём тебя в управу. Надо разобраться в том, что произошло. Только когда на его руках сомкнулись кандалы, Рэнке понял, что стал подозреваемым.