Малышка

В шестнадцать Гермиона Грейнджер была уверена как минимум в трёх вещах: она закончит школу с золотой медалью, никогда не закурит и не влюбится в Беллатрикс Блэк. Последнее оказалось самым большим заблуждением в её жизни. И она была готова проклясть себя за это. Они жили через два дома. Достаточно далеко, чтобы утренний маршрут Гермионы до школы не пересекался с тем, как Беллатрикс выходила из дома, если Беллатрикс вообще выходила из дома до полудня. Достаточно близко, чтобы из окна спальни Гермиона могла видеть кусочек чёрной черепичной крыши и, если сильно напрячь воображение, представить, чем занята высокая, вечно недовольная выпускница за стеной. Беллатрикс была красива той опасной красотой, которой в учебниках по биологии нет объяснения. Острые скулы, тёмные волосы, падающие на плечи тяжёлой волной, губы, которые никогда не улыбались, только кривились в насмешке или сжимались в тонкую линию. Она одевалась так, будто каждый выход из дома был выходом на подиум, и даже в растянутом свитере умудрялась выглядеть так, словно только что небрежно скинула мантию королевы. Гермиона терпеть не могла эту её манеру, смотреть сквозь людей, будто они были мебелью. Особенно когда Беллатрикс смотрела сквозь неё. «Малышка», называла её Беллатрикс в те редкие моменты, когда им приходилось общаться. Только по делу. Только коротко, сухо и с таким выражением лица, будто само существование Гермионы Грейнджер в её поле зрения было досадной случайностью. И Гермиона ненавидела это прозвище. Ненавидела, как оно отскакивало от зубов Беллатрикс. Ненавидела то, как её сердце пропускало удар каждый раз, когда она его слышала. Андромеда, младшая сестра Беллатрикс, была её одноклассницей. Светлые волосы, мягкие жесты, совершенно другой человек и Гермиона благодарила судьбу за это каждый раз, когда переступала порог их дома. Она приходила к Андромеде готовиться к контрольным по алгебре и литературе, сидела на пушистом ковре в гостиной, и иногда случалось чудо или катастрофа, дверь на втором этаже открывалась, и по лестнице спускалась Беллатрикс. Гермиона училась не поднимать головы. Училась делать вид, что её не пробирает холодом от одного только звука шагов. Училась не замечать, как Андромеда бросает на неё быстрые, понимающие взгляды и ничего не говорит. Она никогда не рассказывала Андромеде о том, как в прошлом месяце Беллатрикс застала её одну в коридоре. Гермиона пришла пораньше, думала, что никого нет. И вдруг, дверь открылась, и Беллатрикс вышла в одном халате, мокрыми волосами откинула со лба, и они оказались лицом к лицу. — О, — сказала Беллатрикс. — Ты. Где Андромеда? — Я… её нет. Она просила прийти к трём, я пришла раньше, чтобы… — Не важно. Беллатрикс прошла мимо, и в тесном коридоре её плечо задело плечо Гермионы. Одно мгновение. Кожа прохладная, духи горькие, как миндаль. Гермиона перестала дышать на пять секунд. Беллатрикс замерла на секунду или Гермионе только показалось? И пошла дальше, даже не обернувшись. «Андромеда в своей комнате», —бросила через плечо, прежде чем захлопнуть дверь в ванную. Гермиона простояла в коридоре ещё минуту, чувствуя, как горит плечо. Нарцисса, самая младшая из сестёр, была странным ребёнком. В тринадцать лет она смотрела на мир с таким спокойствием, что это пугало. Однажды, когда Гермиона сидела на крыльце после школы и ждала, пока Андромеда соберёт вещи, Нарцисса вышла с чашкой чая и села рядом. — Ты нравишься Белле, — сказала она, не глядя на Гермиону. Гермиона рассмеялась. Громко, неестественно. — Что? Нет. Она меня терпеть не может! Нарцисса отпила чай. — Она никого не называет «малышкой». Только тебя. И она вообще не разговаривает с младшими. А с тобой разговаривает. — По делу. — Она считает, что всё, что не касается её, не дело. — Нарцисса пожала плечами. — Думай что хочешь. Больше они к этому разговору не возвращались.

***

Вечеринка у Антонина Долохова случилась в конце октября. Гермиона пошла только потому, что Андромеда сказала «будет весело», а Гермиона хотела быть там, где была Андромеда, потому что рядом с Андромедой иногда появлялась Беллатрикс. План был дурацким. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать. Дом Долохова оказался огромным особняком за городом, с большим садом, который в темноте казался лесом. Внутри играла музыка, пахло дешёвым виски и дорогими духами и Гермиона сразу почувствовала себя не на месте. Она была младше большинства гостей на два-три года, и это чувствовалось так же отчётливо, как дурацкая блузка, которую она выбрала утром, трижды передумав и оставшись в чёрном свитере. Рон Уизли, одноклассник с вечно мокрыми ладонями и честными, как у золотистого ретривера, глазами, появился ниоткуда и прилип к ней, как банный лист. Он приносил ей пунш, что-то рассказывал, и Гермиона кивала, не слушая, потому что всё её внимание было приковано к другому концу комнаты, где Беллатрикс смеялась над чем-то с Антонином Долоховым. Она пила. Много. Гермиона видела, как бутылка темного рома переходила из рук в руки, как запрокидывалась голова Беллатрикс с длинной красивой шеей, как смех становился громче, а взгляд расфокусированнее. «Не смотри на неё», — сказала себе Гермиона. И продолжала смотреть. К полуночи Рон набрался смелости и положил руку Гермионе на талию. Она не отодвинулась, просто потому, что не успела. Потому что в следующую секунду перед ними возникла Беллатрикс Блэк, вся в чёрном, с распущенными волосами, с глазами, которые смотрели на руку Рона так, будто он только что оскорбил её королевское величество. — Потанцуем, малышка, — сказала она и выдернула Гермиону из его объятий с такой лёгкостью, будто та весила не больше пуха. Они не танцевали. Беллатрикс тащила её через толпу, сжимая запястье так, что кости захрустели, и Гермиона почти бежала следом, спотыкаясь о чужие ноги, чувствуя на себе недоумённые взгляды. Андромеда улыбнулась краешком губ и сделала вид, что ничего не видит. Нарциссы нигде не было, её не пустили на вечеринку и Гермиона внезапно пожалела об этом, потому что Нарцисса бы поняла. Нарцисса бы точно поняла. И точно, потом бы сказала что-то такое, от чего Гермиона опять месяц не будет спать. — Куда мы? — спросила Гермиона, когда они влетели в коридор. — Заткнись. Беллатрикс втолкнула её в какую-то комнату, полупустую, с пыльными стульями, забытой чьей-то курткой на спинке и большим зеркалом в тяжёлой раме. Музыка сюда доносилась приглушённо, как сквозь воду. Гермиона не успела испугаться. Потому что Беллатрикс целовала так, будто хотела уничтожить. Она навалилась всем телом, прижала Гермиону к стене и поцелуй был жёстким, почти грубым, пахло ромом и чем-то сладким, что принадлежало только Беллатрикс. Гермиона ахнула, но звук заглох, не родившись, и руки сами поднялись, чтобы вцепиться в чёрную шёлковую рубашку, сжать пальцами холодную ткань, потянуть на себя. Беллатрикс целовала её так, будто ждала этого всю жизнь. Будто все «малышка» и все равнодушные взгляды были только для того, чтобы сейчас, вот здесь, разбиться о этот поцелуй вдребезги. Холодные пальцы скользнули под свитер. Гермиона вздрогнула от прикосновения к коже — пальцы были ледяными, и она почувствовала их на пояснице, на рёбрах, а потом выше, и свитер пополз вверх и спустился с одного плеча, обнажая ключицу и край бюстгальтера. Беллатрикс отстранилась на долю секунды, чтобы посмотреть на открытую кожу, на сбившееся дыхание, на глаза Гермионы, которые, должно быть, выглядели так, будто она увидела привидение. И снова поцеловала, медленнее, глубже, с языком и тихим стоном, который Гермиона почувствовала на своих губах. А потом всё кончилось так же быстро как и началось. Беллатрикс отшатнулась, как от удара током. Попятилась, упёрлась спиной в стену напротив, зажмурилась, и Гермиона видела, как тяжело поднимается её грудь, как дрожат пальцы, как на лице сменяются эмоции, от похоти до ужаса, от ужаса до злости, от злости до чего-то, что было похоже на облегчение. — Блять, — выдохнула Беллатрикс. И улыбнулась. Криво, как-то совсем не королевски. Она выпрямилась, поправила рубашку, которая на самом деле не нуждалась в поправке, и вышла из комнаты, даже не взглянув на Гермиону. Гермиона сползла по стене на пол. Сидела на холодных досках, чувствуя, как горит плечо, то самое, где спустился свитер. Губы онемели. Всё тело дрожало. Через десять минут за ней пришла Андромеда. Посмотрела на потрясенный вид, на красные губы, на свитер, который съехал набок, и сказала только: — Поехали домой. Две недели спустя Гермиона всё ещё не могла смотреть на людей. Беллатрикс исчезла из её жизни так же внезапно, как и появилась в тот вечер. В школе, она иногда заходила забрать Андромеду, но теперь не заходила. Гермиона видела её раз, через окно библиотеки: чёрная машина, тёмные волосы, рука, лежащая на руле. Беллатрикс смотрела прямо перед собой, и, если поворачивала голову, точно не в сторону библиотеки. Игнорирование было настолько демонстративным, что даже Андромеда заметила. — Она не спит, — сказала Андромеда на перемене. — И не ест. Или ест, но я не вижу. Она закрылась в комнате и слушает музыку. Очень громко. — Мне всё равно, — сказала Гермиона и уткнулась в учебник по химии. Андромеда вздохнула и не стала спорить. На пятнадцатый день Гермиона получила сообщение. Номер был неизвестным. Текст: «Твой свитер у меня». Гермиона перечитала три раза. В ту ночь на ней был чёрный свитер крупной вязки. Он никуда не делся. Она его нашла утром на полу в своей комнате, мятый, но на месте. Ответила: «Ты ошиблась». Через три минуты: «Ты пахнешь ванилью. Это отвратительно». Ещё через две: «Я не об этом хотела написать». Гермиона уставилась в экран, чувствуя, как в груди разгорается глупый, нелепый огонь. Она ещё не поняла, кто это, но уже знала. В её телефоне не было номера Беллатрикс. Не могло быть. Откуда? Через пять минут пришло новое сообщение. Оно было явно не для неё: «Андромеда, блять, дай мне её номер по-хорошему. Мне нарыл Долохов, но я не уверенна, что это ее номер. Я не шучу, я перекопаю весь дом и ты знаешь, что я это сделаю. Ты спишь с этим телефоном, я видела. Я буду писать тебе каждые пять минут, пока ты не ответишь». Гермиона засмеялась. Громко, прямо на уроке. Учитель обернулся. — Мисс Грейнджер, вам смешно? — Нет, сэр. Извините. Она спрятала телефон под партой и дописала: «Это Беллатрикс?» Через секунду: «Я не знаю, кто это». Через двадцать секунд: «Да». Ещё через минуту: «Не смейся». Гермиона не смеялась. Она смотрела на экран, и пальцы дрожали, когда она набирала: «У меня есть свитер. Он дома». Долгое молчание. Десять минут. Двадцать. Гермиона уже решила, что Беллатрикс передумала, когда пришло: «Я знаю. Я просто… вру. Я хотела придумать причину написать, но я никогда не умела врать. Я умею только молчать или нападать. Прости, что напала. Не знаю, за что извиняюсь. За тот вечер? Я не жалею. Но должна была спросить. Ты была пьяна?» Гермиона набрала: «Я вообще не пила. Рон приносил пунш, но я делала вид, что пью». Ещё одно долгое молчание. «Рон? Тот рыжий, который лапал тебя за талию? Я хотела сломать ему пальцы». «Ты не сломала». «Потому что ты была рядом. Я забыла, как дышать». Гермиона смотрела на эти слова. Перечитывала. Не верила. Так началась их переписка. Беллатрикс писала странно, урывками, обрывками, иногда в три часа ночи, иногда посреди урока, но у Гермионы сложилось впечатление, что у Беллатрикс занятияй вообще не было. «Я прогуливаю», — подтвердила та на третий день. «Зачем мне университет? Я открою магазин». «Чего?» — спросила Гермиона. «Одежды. Чёрной. Я буду шить платья. Тебе сошью». «Я не ношу чёрное». «Будешь». В этих сообщениях не было логики. Беллатрикс могла написать что-то нежное, а через час прислать гневный монолог о том, как Гермиона плохо ест на завтрак. Могла признаться, что ей снятся кошмары, а потом удалить сообщение до того, как Гермиона успеет прочитать. Но Гермиона успевала. Успевала прочитать и про «Ты единственная, кто меня не боится», и про «Я думаю о тебе каждую минуту, и это бесит», и про «У тебя красивые руки. Я помню, как ты вцепилась в мою рубашку. Я сохранила её. Не стирала. Там твой запах. Это отвратительно». «Ты повторяешься», — написала как-то Гермиона. «Не твоё дело».

***

Через месяц Беллатрикс появилась у школы на чёрном «ягуаре».Гермиона выходила после шестого урока, и машина стояла прямо у входа, вызывающе, незаконно, очень по-беллатриксовски. Окно опустилось, и Блэк, в тёмных очках, с идеальной укладкой, даже если она не спала третью ночь, махнула рукой. — Садись. — У меня автобус. — Отменён. Я позвонила в департамент. Гермиона моргнула. — Ты не могла позвонить в департамент. — Садись, Грейнджер. Андромеда вышла следом, посмотрела на машину, на сестру, на Гермиону. Улыбнулась той самой понимающей улыбкой и распахнула заднюю дверь. — Не-а, — сказала Беллатрикс. — Ты сзади. Андромеда подняла бровь, но перечить не стала. Открыла заднюю дверь, Нарцисса уже сидела там с книгой, и сёстры молча переглянулись. Никто ничего не сказал. Гермиона села на переднее сиденье. Беллатрикс поправила ремень безопасности, и её пальцы задержались на секунду дольше необходимого, на ключице, там, где свитер спустился в ту ночь. Гермиона замерла. Беллатрикс убрала руку и включила зажигание. Они не говорили всю дорогу. Только музыка, что-то тёмное, с низким женским вокалом. Андромеда и Нарцисса перешёптывались на заднем сиденье. Гермиона смотрела на профиль Беллатрикс, острый нос, сжатые губы, рука, лежащая на рычаге переключения передач, в двух сантиметрах от её колена. «Можешь взять за руку», — пришло сообщение от Беллатрикс на телефон. Гермиона подняла глаза. Беллатрикс смотрела на дорогу. Она взяла. Холодные пальцы переплелись с её тёплыми и Беллатрикс выдохнула так, будто только что нырнула в ледяную воду. Они не называли этого отношениями. Беллатрикс забирала её после школы каждый день. Иногда они ехали молча. Иногда Беллатрикс рассказывала о бизнес-плане, магазин, ткани, выкройки, и Гермиона слушала, удивляясь, как можно говорить о чём-то с такой страстью, с такой злой, почти агрессивной любовью. Иногда Беллатрикс останавливала машину у пустыря и просто сидела, глядя в лобовое стекло, пока Гермиона не начинала смотреть туда же, на пустоту, на что-то невидимое, что было только у Беллатрикс внутри. Они не целовались больше ни разу. Был один вечер, за неделю до выпускного Беллатрикс. Гермиона пришла к Андромеде, но Беллатрикс спустилась в гостиную, сказала сестре «выйди» и закрыла дверь. Они стояли друг напротив друга. Беллатрикс была в чёрном шёлковом халате, с влажными после душа волосами. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Беллатрикс, глядя куда-то мимо Гермионы, — я не умею… это. Чувства. Я не умею их называть. Я не умею быть нежной. Я умею только разрушать. И если ты ждёшь, что я стану другой, то не стану. — Я не жду, — сказала Гермиона. — Ты должна ждать большего. — Я жду тебя. Беллатрикс подняла глаза. В них было что-то такое, от чего Гермиона забыла, как дышать. Опять. — Я не могу поцеловать тебя, — сказала Беллатрикс. — Потому что если я начну, я не остановлюсь. А ты ещё в школе. — Я закончу через год. — Год это долго. — Я подожду. Беллатрикс рассмеялась, коротко, горько. — Ты глупая, Грейнджер. — Знаю. Она не поцеловала. Но Гермиона чувствовала её взгляд на своих губах весь вечер. Выпускной Беллатрикс прошёл в конце мая. Гермиона не пошла, не пригласили, и она не напрашивалась. Но вечером, сидя за столом с учебником истории, она услышала, как к дому подъехала машина. Выглянула в окно, чёрный «ягуар», Беллатрикс в выпускном платье, чёрном, конечно, с букетом жёлтых роз. Гермиона выбежала на крыльцо в тапочках и пижамных штанах. Беллатрикс смотрела на неё, долго и пристально. — Поздравляю, — сказала Гермиона. — Спасибо. Они стояли в пяти шагах друг от друга, и Гермиона чувствовала, что мир изменился. Беллатрикс больше не школьница. Беллатрикс теперь взрослая, с магазином, с будущим, с жизнью, в которой Гермиона была на год младше, всё ещё носила форму, всё ещё сдавала экзамены. — Я не буду тебя ждать, — сказала Беллатрикс. Гермиона замерла. — Я не буду тебя ждать, потому что я не умею ждать. Я буду рядом. Я буду открывать магазин и ты будешь приходить после школы. Я буду привозить тебя домой. Я не буду исчезать. Я просто буду здесь. — Это одно и то же, — тихо сказала Гермиона. — Нет. Ожидание подразумевает паузу. А я не ставлю на паузу то, что между нами. Я просто… — Беллатрикс запнулась, подбирая слово. — Я просто делаю следующий шаг. Один. А следующий сделаешь ты, когда придёт время. Гермиона шагнула первой. Обняла её, впервые за всё время. Чужая, холодная, пахнущая вишнёвым табаком и дорогими духами. Беллатрикс не обняла в ответ, просто замерла, будто не знала, что делать с человеческим теплом. А потом её руки поднялись и легли на спину Гермионы, неуклюже, неловко, как будто она впервые в жизни кого-то обнимала. — Ты пахнешь ванилью, — сказала Беллатрикс в её макушку. — Это отвратительно. — Иди к чёрту, Блэк. — Вместе пойдём.

***

Год пролетел быстро. Гермиона сдала экзамены, получила золотую медаль, выбрала университет, тот, что в городе, недалеко от магазина Беллатрикс. Она не говорила об этом вслух. Беллатрикс не спрашивала. Магазин открылся в конце мая. Маленький, на тихой улице, с чёрной вывеской и витриной, в которой висело единственное платье, тёмно-вишнёвого цвета, с длинным рукавом и открытой спиной. Гермиона пришла на открытие с цветами, жёлтыми розами, потому что красные казались слишком очевидными, белые слишком грустными. Беллатрикс стояла у стойки, поправляла манекен, и когда увидела Гермиону, ту самую, в свитере крупной вязки, с растрёпанными волосами, со своим дурацким букетом, у неё задрожали руки. — Ты ещё в школе, Грейнджер, — сказала она. — Уже нет. Последний звонок был вчера. Беллатрикс смотрела на неё долго, так долго, что гости начали оборачиваться. Антонин Долохов, который помогал с шампанским, поднял бровь. Андромеда, которая пришла с Нарциссой, улыбнулась и взяла сестру за руку, уводя в другой конец зала. — Ну что, малышка, — сказала Беллатрикс. Гермиона шагнула вперёд. Взяла Беллатрикс за холодные пальцы, ледяные, как всегда. Поднесла к своим губам, поцеловала костяшки. Один раз. Медленно. — Я здесь, — сказала она. — И я никуда не уйду. Беллатрикс выдохнула. И улыбнулась, по-настоящему, впервые, наверное, за всю свою взрослую жизнь. — Тогда иди сюда, — сказала она и потянула Гермиону за собой, не в дальнюю комнату, не в темноту, а за стойку, за кулисы, туда, где пахло тканью и шёлком, где на вешалках висели платья, которые она шила ночами, думая о карих глазах и ванили. Гермиона пошла. Они так и не назвали этого любовью вслух. Но когда Беллатрикс впервые, после долгих месяцев, поцеловала её в подсобке собственного магазина, медленно, почтительно, боясь сломать, Гермиона поняла, что слова вообще не нужны. Нужны были только холодные пальцы, которые наконец-то согрелись. И тихое «блять», выдохнутое в её губы, на этот раз счастливое.