Дешевое зрелище

Беллатрикс Блэк проснулась в пять утра, как делала это последние пятнадцать лет. Никакого будильника, только внутренний хронометр, откалиброванный годами дисциплины, поднимал её за десять минут до сигнала. Она села на край кровати, поправила идеально отглаженную пижаму и на секунду замерла, глядя в темноту спальни. В этой комнате не было ничего лишнего. Белые стены, чёрная мебель, стопка академических журналов на прикроватной тумбочке. Ни одной фотографии, ни одного мягкого пледа, ни одной безделушки, которую можно было бы назвать «милой». Беллатрикс не признавала милоту так же, как не признавала спонтанность, сантименты и любовь. « Любовь — это химическая реакция, придуманная для оправдания иррационального поведения», произнесла она вслух, проверяя голосовые связки перед лекциями. Она была профессором экономической теории в одном из самых престижных университетов Лондона. В свои тридцать два года Беллатрикс Блэк имела две докторские степени, семь опубликованных монографий и репутацию человека, который не улыбается на экзаменах даже самым любимым студентам. Её лекции называли «сухим вином академической мысли», на любителя, но ценители плакали от восторга. В мире, где царил хаос человеческих отношений, Беллатрикс построила порядок. Экономика была её религией. Спрос и предложение, эластичность, теории игр, рациональный выбор: вот что действительно управляло миром, а не эти глупые бабочки в животе. Она приняла душ ровно за семь минут. Три минуты на мытьё, четыре на кондиционер и тело, высушила волосы до состояния идеальной гладкости, которая могла быть при ее волнах, и надела форму: чёрные брюки, белая блузка, жакет строгого кроя. Никаких украшений, кроме старых золотых часов, доставшихся от отца. Часы показывали точное время и не имели секундной стрелки, потому что секундная стрелка создавала ненужную суету. Кухня была продолжением её личности. Белый холодильник, гранитная столешница, кофемашина, которую она калибровала лично. Беллатрикс сварила эспрессо, чёрный, горький, без сахара. Сахар был слабостью. А слабость размягчала. Она пила кофе, просматривая новости экономического дайджеста, когда телефон завибрировал. Имя на экране заставило её губы дрогнуть в подобии улыббы, той самой, которую никто не видел, кроме одного человека на свете. Нарцисса: «Ты помнишь про пятницу?» Беллатрикс поставила чашку и ответила, набирая текст с той же скоростью, с которой подписывала студенческие работы. Беллатрикс: «Что в пятницу?» Нарцисса: «Не смей. Я знаю, что ты помнишь. Пятилетие клуба. Ты обещала.» Беллатрикс помнила. Она помнила об этом уже три месяца, с того самого дня, как Нарцисса вручила ей приглашение из плотной чёрной бумаги с серебряным тиснением. И каждый день она придумывала новый способ отказаться. Идея клуба, принадлежащего её младшей сестре, была для Беллатрикс источником тихого, но постоянного раздражения. Нарцисса хрупкая, изящная, с лицом фарфоровой куклы, владела самым успешным ночным заведением в Лондоне. «Акромантул», так назывался клуб, и само название заставляло Беллатрикс кривиться. Пауки. Сестра назвала клуб в честь гигантских пауков. — Пошлость, — пробормотала Беллатрикс, откладывая телефон. Она любила Нарциссу. По-настоящему, глубоко, той единственной любовью, которую позволяла себе за все тридцать два года. Но она не понимала её выбора. Как можно? Образованная, умная, красивая женщина, опускается до управления стриптиз-клубом? — Это не стриптиз-клуб, — говорила Нарцисса при каждой их встрече. — Это театр. Театр тела и желания. Ты просто ничего не понимаешь в искусстве. — Я понимаю в искусстве всё, что нужно, — парировала Беллатрикс. — Я была в Лувре. Там нет шестов и купюр, засунутых в трусы. Они спорили об этом каждый раз. Спорили страстно, как могут спорить только сёстры, которые выросли в одной семье, но видели мир совершенно по-разному. Телефон завибрировал снова. Нарцисса: «Ты моя сестра. Моя старшая сестра. Я хочу, чтобы ты была рядом в этот вечер. Даже если будешь сидеть с лицом, как будто нюхаешь что-то неприятное.» Нарцисса: «Пожалуйста.» И это «пожалуйста» сломало Беллатрикс. Потому что Нарцисса никогда не просила. Она либо требовала, либо манипулировала, но «пожалуйста» от неё было редчайшей валютой, которой нельзя было пренебрегать. Беллатрикс: «Я приду. Но я не буду пить. И не буду танцевать. И уйду ровно в одиннадцать.» Нарцисса: «Конечно-конечно. Ты уйдешь ровно в одиннадцать. Я уже заказала тебе столик.» Беллатрикс не знала, что Нарцисса, отправляя это сообщение, улыбалась той самой улыбкой кошки, которая знала, что мышь уже в мышеловке, просто пока не поняла этого.

***

День тянулся медленно. Беллатрикс провела две лекции, для первого и третьего курсов, и на каждой из них чувствовала, как её мысли ускользают в нежелательном направлении. Она думала о пятнице. О клубе. О том, как пережить этот вечер с минимальными потерями для достоинства. — Профессор Блэк? — голос с первой парты вырвал её из размышлений. — Вы сказали, что эластичность спроса зависит от наличия заменителей, но разве временной фактор не важнее? Беллатрикс моргнула. Она действительно отвлеклась. Это было настолько нехарактерно, что она почувствовала лёгкий укол раздражения, на себя, на студента, на Нарциссу с её дурацким клубом. — Временной фактор, мистер Корнер, является производной от наличия заменителей. Чем больше времени у потребителя, тем больше заменителей он может найти. Это базовое понятие, которое было пройдено на прошлой лекции. Я рекомендую вам освежить материал, прежде чем задавать глупые вопросы. Студент покраснел и уткнулся в конспект. Беллатрикс мысленно похвалила себя за то, что её маска профессионализма осталась непроницаемой. Никто не должен знать, что железная леди экономического факультета отвлекается на мысли о клубе своей сестры. После лекций она отправилась в свой кабинет, небольшую комнату на четвёртом этаже, где стены были заставлены книгами, а окно выходило на серое лондонское небо. Она села за стол, включила ноутбук и попыталась проверить курсовые работы, но буквы сливались. Вместо этого она открыла сайт клуба «Акромантул». Просто чтобы знать, с чем иметь дело. Исключительно из аналитических соображений. Сайт был выполнен в тёмно-фиолетовых тонах. Главная страница содержала видео, силуэты танцующих девушек, подсвеченные неоном. Беллатрикс скривилась, но не закрыла вкладку. Она пролистала раздел «Артисты», читая описания, написанные пафосным, почти поэтическим языком. «Лаванда Браун — чувственность в чистом виде.» «Панси Паркинсон — холодный огонь сцены.» «Дафна Гринграсс — аристократичная грация.» Беллатрикс фыркнула. Как можно описывать раздевание в таких высокопарных выражениях? Это обман потребителей. Чистой воды маркетинг. Она уже собиралась закрыть вкладку, когда её палец замер над трекпадом. В самом низу страницы, почти в подвале сайта, было указано имя. Маленьким шрифтом, без пафоса. «Гермиона Грейнджер — выпускница юридического факультета. В клубе с 2022 года. Звезда всех программ» Беллатрикс почему-то запомнила это имя. Она не знала почему. Может быть, потому что оно было единственным, не приукрашенным эпитетами. Может быть, потому что в нём звучало что-то древнегреческое, что-то из тех трагедий, которые она читала в юности, пока другие девочки читали любовные романы. Она захлопнула ноутбук с резким, почти агрессивным движением. — Довольно, — сказала она пустой комнате. — Ты взрослая женщина. Соберись. Беллатрикс достала из ящика стола стеклянную бутылку с водой, сделала ровно три глотка и вернулась к работе. Курсовые были проверены. Статьи отрецензированы. Расписание на следующую неделю составлено. К пяти часам вечера она чувствовала себя почти нормально. Почти той Беллатрикс, которая не верит в любовь и не отвлекается на ерунду. Дома она приготовила ужин: куриную грудку с овощами, без соли, потому что соль задерживает воду, и съела его под подкаст о поведенческой экономике. В десять вечера она легла спать. В пять утра снова проснулась. Так прошла вся неделя. Рутина. Порядок. Безопасность. А в пятницу всё рухнуло. Весь выстроенный мирок улетел в бездну, да такую прекрасную, что хотелось треснуть себе по голове.

***

Беллатрикс стояла перед зеркалом в своей спальне и ненавидела себя за то, что уже двадцать минут выбирает наряд. — Это просто семейное мероприятие, — шипела она на своё отражение. — Ты идёшь поддержать сестру. Это не свидание. Ты не должна выглядеть привлекательно. Она остановилась на том, что носила всегда: чёрные брюки, белая блузка, жакет. Единственным компромиссом стали туфли на невысоком каблуке вместо привычных балеток. И серьги крошечные бриллиантовые гвоздики, подарок матери. Беллатрикс надевала их только по особым случаям, и пятилетие клуба сестры, как бы она ни относилась к этому заведению, было особым случаем. Нарцисса прислала за ней машину, чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Водитель, молодой человек с безупречными манерами, открыл дверь и не произнёс ни слова за всю дорогу. Беллатрикс оценила это. Клуб «Акромантул» располагался в районе, который нельзя было назвать ни престижным, ни опасным. Он находился где-то посередине, в серой зоне, где заканчивались офисы и начинались склады. Снаружи здание выглядело неприметно: тёмный кирпич, отсутствие вывески, только маленькая серебряная табличка с названием. Если бы Беллатрикс не знала, куда едет, она прошла бы мимо. Внутри было совершенно иначе. Она шагнула в вестибюль, и первое, что почувствовала был запах. Дорогой парфюм, дерево и что-то сладкое, неуловимое. Пол был из чёрного мрамора, стены обиты тёмно-бардовым бархатом. Люстры тяжёлые, хрустальные, явно антикварные, отбрасывали приглушённый золотистый свет. — Беллатрикс! — голос Нарциссы разнёсся по вестибюлю, прежде чем сестра появилась из-за тяжёлой портьеры. Нарцисса выглядела великолепно. На ней было платье цвета слоновой кости с глубоким декольте и разрезом до бедра, то самое, которое Беллатрикс назвала бы «слишком вызывающим», если бы кто-то другой его надел. Но на сестре оно смотрелось естественно, как вторая кожа. — Ты пришла, — Нарцисса обняла её, и Беллатрикс на секунду позволила себе расслабиться в этих объятиях. — Я так рада. Пойдём, я покажу тебе зал. Главный зал оказался огромным. Беллатрикс ожидала чего-то тесного и вульгарного, но пространство было организовано с архитектурной точки зрения безупречно. Сцена в форме полумесяца, вокруг неё ярусы с диванами и креслами, нависающие, как ложи в оперном театре. Освещение менялось от глубокого синего до тёплого янтарного. В воздухе висела едва уловимая дымка, пар, или, может быть, ароматический туман. — Это бар, — Нарцисса вела её через зал, указывая на длинную стойку из чёрного мрамора. — А это VIP-ложи. Я посажу тебя в центральную. Оттуда видно всё. — Я не хочу ничего видеть, — возразила Беллатрикс, но голос прозвучал неубедительно. Нарцисса только улыбнулась и подвела её к дивану, обтянутому чёрной кожей. На столике уже стояла бутылка виски, её любимый бренд, и ледяной графин с водой. — Как ты узнала? — удивилась Беллатрикс. — Я твоя сестра. Я знаю всё, что тебе нужно, даже если ты сама этого не знаешь. С этими словами Нарцисса упорхнула встречать других гостей, оставив Беллатрикс одну в полумраке VIP-ложи. Беллатрикс налила виски. Нарушая собственное обещание не пить. Но сейчас, в этом непривычном, пульсирующем пространстве, алкоголь казался единственным якорем, удерживающим её в реальности. Зал постепенно заполнялся. Беллатрикс узнала несколько лиц, бизнесмены, которых она видела на конференциях, пара политиков, даже один известный актёр. Даже если у всех были жены. Нарцисса умела привлекать нужных людей. Музыка зазвучала громче. Бас проник в грудную клетку, заставляя вибрировать кости. Беллатрикс отхлебнула виски и приготовилась к самому худшему. А затем погас свет. Когда зажёгся прожектор, на сцене уже стояла она. Беллатрикс не могла отвести взгляд. Девушка была одета в облегающий комбинезон чёрного цвета, который мерцал в свете софитов, как звёздное небо. Её волосы, густые, каштановые, с рыжим отливом при определённом освещении, падали на плечи волнами. Но не это привлекло Беллатрикс. Её глаза. Даже с расстояния в пятнадцать метров, даже в полумраке клуба, Беллатрикс видела эти глаза. Большие, тёмные, с таким глубоким шоколадным оттенком, что хотелось утонуть. В них горел огонь. Не тот дешёвый огонь вульгарности, которым светятся женщины, торгующие своей красотой. Другой. Огонь интеллекта, вызова, опасности. — Меня зовут Гермиона, — сказала девушка в микрофон, и её голос — низкий, чуть хрипловатый, с едва заметной хрипотцой, разнёсся по залу. — Добро пожаловать в «Акромантул». Сегодня я танцую для вас не как артистка. Сегодня я танцую как хозяйка этого вечера, потому что Нарцисса Блэк, женщина, которая дала мне свободу быть собой. Зал взорвался аплодисментами. Гермиона начала танцевать. И это был не тот танец, который Беллатрикс представляла, когда думала о стриптиз-клубах. Не было пошлых движений бедрами. Не было фальшивой улыбки, направленной на сбор чаевых. Был театр. Была история. Была власть. Гермиона двигалась как вода, текуче, непредсказуемо, захватывающе. Каждый изгиб её тела, каждый взгляд, брошенный в зал, были выверены и одновременно спонтанны. Она сбрасывала одежду не как бремя, а как кожу, слой за слоем, открывая новую сущность. Сначала перчатки. Потом пояс. Потом комбинезон, под которым оказалось кружевное бельё цвета шампанского. Беллатрикс перестала дышать. Она сжимала бокал с виски так сильно, что пальцы побелели. Её сердце, этот дурацкий кусок мышцы, который, по её теории, не должен был влиять на принятие решений, колотилось где-то в горле. — Нет, — прошептала она. — Нет, только не это. Но организм не слушался. Её щёки горели. Ладони вспотели. И где-то глубоко внизу живота разгоралось тепло, которого она не чувствовала годами и предпочитала не чувствовать вообще. Гермиона закончила танец под гром аплодисментов. Она стояла на сцене, слегка запыхавшись, с лёгкой улыбкой на губах. И прежде чем уйти за кулисы, она посмотрела прямо на VIP-ложу Беллатрикс. Прямо на неё. Беллатрикс почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Это длилось долю секунды, взгляд, который мог быть случайным. Но она знала. Каким-то инстинктом, который отрицала всю жизнь, она знала, что Гермиона Грейнджер смотрела именно на неё. Нарцисса появилась рядом с бокалом шампанского, как чёрт из табакерки. — Ну как? — спросила она с подозрительным спокойствием. — Ничего особенного, — соврала Беллатрикс, даже не повернув головы. — Всё, как я и ожидала. Вульгарно. — Ты смотрела на неё, не моргая, четыре минуты и тридцать секунд, — парировала Нарцисса. — Я засекла. — Я анализировала хореографию. С академической точки зрения. — Конечно, дорогая. С академической. Нарцисса чокнулась с ней своим бокалом и ушла, оставив Беллатрикс одну с её пульсирующим отрицанием внизу живота и горящим лицом. Остаток вечера был размытой катастрофой. Беллатрикс пила ещё виски. Потом ещё. Она смотрела на другие выступления, Лаванда Браун была хороша, Панси Паркинсон технична, Дафна Гринграсс элегантна. Но каждая из них была не Гермионой. Каждая возвращала Беллатрикс к мысли о том, что она только что видела самое прекрасное и самое разрушительное зрелище в своей жизни. Она хотела уйти. Правда хотела. Но ноги не слушались, от виски или от чего-то другого, она не знала. Вместо этого она просидела до половины двенадцатого, на полтора часа дольше обещанного, и ушла только когда Нарцисса лично проводила её до машины. — Ты была прекрасна сегодня, — сказала Нарцисса на прощание, целуя её в щёку. — Правда. Я рада, что ты пришла. — Я рада, что смогла поддержать тебя, — ответила Беллатрикс формально, садясь в автомобиль. Но всю дорогу домой она видела только шоколадные глаза Гермионы Грейнджер. И когда она легла в постель, слишком поздно, в полпервого, нарушив режим сна, она всё ещё видела их. А когда заснула, ей приснился танец. Не в клубе. В огромной библиотеке, где Гермиона двигалась между стеллажами, сбрасывая книги, как одежду, а Беллатрикс стояла и смотрела, не в силах пошевелиться. Она проснулась в шесть утра. Впервые за пятнадцать лет, без внутреннего будильника, от собственного крика. Кричала ли она? Или это был стон? Беллатрикс не хотела знать ответ. Она ненавидела себя. Ненавидела клубы. Ненавидела стриптизёрш. И больше всего на свете она ненавидела то, что её тело помнило каждое движение Гермионы Грейнджер лучше, чем помнило теорему Коуза.

***

Понедельник наступил с мрачным, низким небом, которое обещало дождь. Беллатрикс любила такие дни, они не отвлекали, не заставляли думать о солнце и других глупых радостях. Она пришла в университет в своём обычном настроении, которое после пятницы с трудом можно было назвать обычным. Всё утро она чувствовала странную тревогу. Что-то висело в воздухе, какая-то электрическая рябь, которую она не могла объяснить рационально. Беллатрикс решила, что это последствия алкоголя, хотя она выпила не так много, и выпила двойной эспрессо вместо одинарного. К десяти часам у неё была лекция для магистров. «Экономика и право», междисциплинарный курс, который она вела с особым удовольствием, потому что здесь можно было быть ещё более строгой, чем обычно. Магистры должны терпеть. Магистры не плачут. Она вошла в аудиторию № 104, машинально стряхивая невидимые пылинки с жакета. Ноутбук был подключён к проектору. Флешка с презентацией лежала наготове. Журнал открыт на нужной странице. — Лекция номер шесть, — начала она, даже не поднимая глаз. — Теория предельной полезности. Присутствующих просьба не… Она подняла голову. В третьем ряду, слева от центрального прохода, сидела Она. Беллатрикс ослепла. Это единственное объяснение, которое её мозг смог выдать в первые три секунды. Потому что иначе как объяснить, что она видит Гермиону Грейнджер, без страз, без перьев, без полумрака клуба, здесь, в её аудитории, за партой, с конспектом в руках? Гермиона была в простом сером свитере, который облегал её фигуру настолько скромно, насколько это вообще возможно. На носу очки в тонкой металлической оправе, которые делали её похожей на прилежную студентку из американских фильмов. Волосы были собраны в высокий хвост, открывая шею. Шею, которую Беллатрикс видела в кружевных переливах три дня назад. — Доброе утро, профессор Блэк, — сказала Гермиона своим голосом, этим проклятым низким, чуть хрипловатым голосом, который Беллатрикс слышала во сне. Указка выпала из её руки. Звон металла об пол прозвучал в тишине аудитории как выстрел. Двадцать пар глаз уставились на профессора, который никогда ничего не ронял. Двадцать пар глаз, и среди них, одни, самые тёмные, самые опасные, смотрели с лёгкой улыбкой, которая говорила: «Я знаю. Я знаю, что ты меня узнала. И я знаю, что ты чувствуешь.» Беллатрикс наклонилась, чтобы поднять указку. Ей понадобилось три секунды, чтобы собрать лицо в привычное выражение ледяного спокойствия. Три секунды, за которые её сердце успело совершить подвиг, пробившись из желудка в горло и обратно. — Вы… — она сглотнула, голос всё равно дрогнул. — Вы моя студентка? — Магистерская программа «Экономика и право». Третий семестр. — Гермиона говорила спокойно, как будто объясняла что-то очевидное. — Вы сами подписывали моё заявление о переводе две недели назад. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, только уголками губ. — Рада, что вы меня запомнили. В клубе, знаете, всегда темно. Аудитория замерла. Кто-то хихикнул, нервно, неуверенно. Беллатрикс почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она, профессор с десятилетним стажем, краснела перед студентами. Краснела, потому что одна из них видела её в VIP-ложе с открытым ртом и бокалом виски в руке. — Тишина, — голос Беллатрикс прозвучал резче, чем она планировала. — Мисс… — она заглянула в журнал, хотя имя уже выжглось в её памяти, — Грейнджер. После пары останьтесь. Нам нужно обсудить кое-какие формальности. — Конечно, профессор, — кивнула Гермиона, и в её глазах мелькнул вызов. Остальные сорок минут лекции были пыткой. Беллатрикс говорила на автомате. Слова вылетали в нужном порядке, графики сменяли друг друга, но её сознание было полностью поглощено третьим рядом. Она замечала всё: как Гермиона пишет конспект, аккуратно, с подчёркиваниями, как она поправляет очки, безымянным пальцем, лёгким движением, как иногда кусает нижнюю губу, когда думает над сложным вопросом. И каждый раз, когда Беллатрикс случайно встречалась с ней взглядом, Гермиона не отводила глаз. Она смотрела прямо. Открыто. Без тени смущения или стыда. Это сводило с ума. Когда лекция закончилась, Беллатрикс объявила: — Все свободны. Мисс Грейнджер останьтесь. Студенты потянулись к выходу, бросая любопытные взгляды на оставшуюся пару. Кто-то шептался, кто-то усмехался. Беллатрикс делала вид, что не замечает. Когда дверь закрылась, в аудитории стало тихо. Очень тихо. Слышно было только гул проектора и дыхание двух женщин. — Закройте дверь, — сказала Беллатрикс. Гермиона встала и закрыла. Медленно. Потом повернулась и посмотрела на профессора. Беллатрикс стояла у преподавательского стола, вцепившись в его край так, что костяшки побелели. Она смотрела на студентку, свою студентку, которая три дня назад танцевала почти голой перед сотней людей, включая её. — Вы знали, — сказала Беллатрикс. Это был не вопрос. — Знала что? — спросила Гермиона, наклонив голову. — Что я буду вести у вас курс. Вы перевелись на мою программу специально. Гермиона улыбнулась, на этот раз шире, почти дерзко. — Я перевелась на вашу программу, профессор Блэк, потому что вы лучшая в своей области. Ваши работы по теории игр и правовому регулированию рынков — это то, что меня действительно интересует. — Она сделала шаг вперёд. — А то, что вы оказались в клубе моей начальницы в пятницу вечером это совпадение. Очень приятное совпадение, но всё же. — Приятное? — переспросила Беллатрикс с ядом в голосе. — Мисс Грейнджер, вы появляетесь полуобнажённой передо мной в одном месте, а затем сидите в моей аудитории и делаете вид, что ничего не произошло. Вы находите это приятным? — А вы находите это неприятным? — парировала Гермиона. Повисла тишина. Беллатрикс смотрела в шоколадные глаза, которые не отводили взгляда. В них не было ни капли смущения. Только спокойствие, уверенность и ещё что-то, что-то, что Беллатрикс боялась назвать даже в мыслях. — Вы переходите границы, мисс Грейнджер, — выдавила она наконец. — Я? — Гермиона подошла ещё ближе, теперь их разделял только преподавательский стол. — Это вы пристально смотрели на меня в пятницу. Это вы не могли оторвать глаз, когда я танцевала. Это вы… — она понизила голос до шёпота, — сидели с открытым ртом, как будто увидели Бога. Беллатрикс втянула воздух. Ей показалось, что пол уходит из-под ног. — Как вы смеете… — Я смею, профессор. — Гермиона подалась вперёд, опираясь руками на стол. — Потому что я видела ваш взгляд. И он был не взглядом преподавателя, оценивающего студентку. Он был взглядом женщины, которая хочет. И не надо делать вид, что это не так. Щёки Беллатрикс горели. Грудь сдавило. Она открыла рот, чтобы сказать что-то уничтожающее, что-то, что поставит эту нахалку на место, но из горла вырвался только хрип. — Вы… вы ничего не знаете… — Я знаю достаточно. — Гермиона выпрямилась, поправила очки и отошла на шаг. — И я не собираюсь использовать это против вас, если вы боитесь. Я просто хочу, чтобы вы знали: то, что между нами произошло в пятницу — это была работа. И если вы когда-нибудь захотите поговорить об этом не как профессор и студентка… вы знаете, где меня найти. Она развернулась и пошла к выходу, но на пороге остановилась. — И кстати, — бросила она через плечо. — Вы сегодня очень хорошо выглядите. Чёрный определенно ваш цвет. Дверь закрылась. Беллатрикс осталась одна в пустой аудитории. Она стояла, вцепившись в стол, и пыталась вспомнить, как дышать. Её сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. А в голове крутилась одна и та же мысль, от которой хотелось закричать: «Она моя студентка. Она стриптизёрша. Она невозможна. Она… Боже, она самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видела.» Беллатрикс Блэк, которая считала себя слишком серьёзной и умной для любви, только что получила второй удар в самое сердце. И она ненавидела себя за то, что этот удар был сладким.

***

Следующие три дня Беллатрикс жила в режиме полного отрицания. Она убедила себя, что реакция на Гермиону — это чистая физиология. Гормоны. Долгое воздержание. Сбой эндокринной системы, вызванный стрессом: пятилетие клуба, нарушение режима, алкоголь. Никакого эмоционального компонента. Только биология. — Любовь — это не чувство, — повторяла она своему отражению в ванной. — Любовь это дофамин и окситоцин. А дофамин и окситоцин можно получить другими способами. Она попробовала получить их другими способами. Побегала на беговой дорожке, бесполезно. Съела кусок тёмного шоколада, сладкое было слабостью, но сейчас она была в отчаянии, бесполезно. Посмотрела документальный фильм о поведенческой экономике, тоже бесполезно, потому что на пятой минуте ведущий сказал фразу «рациональный выбор», и она вспомнила, как Гермиона выбирала, какую книгу достать с полки в библиотеке, Беллатрикс увидела это между лекциями, когда случайно зашла в библиотеку, зная, что у Гермионы там окно в расписании, она не признавалась себе, что зашла туда специально. — Прекрати, — приказала она себе. — Ты взрослая женщина. Ты профессор. Ты не будешь бегать за студенткой, которая танцует на шесте. Слово «студентка» должно было отрезвить. Оно не отрезвляло. На четвёртый день Беллатрикс решила применить научный подход. Она села за ноутбук и составила таблицу. Аргументы ЗА развитие отношений с мисс Грейнджер: 1. (пусто) Аргументы ПРОТИВ развития отношений с мисс Грейнджер: 1. Она моя студентка. Академическая этика. 2. Она работает в сфере, которую я презираю. 3. Я не верю в любовь и романтические отношения. 4. Она на десять лет младше. 5. Мы знакомы меньше недели. 6. Она видела меня в уязвимом состоянии алкогольного опьянения! 7. Нарцисса будет смеяться. Беллатрикс посмотрела на список. Семь пунктов против. Ноль за. Логика была безупречной. Рациональный выбор говорил: забудь. Игнорируй. Держись на расстоянии. Она так и сделала. На следующей лекции она не смотрела в третий ряд. Она смотрела в окно, на доску, в потолок, куда угодно, только не на Гермиону Грейнджер. Она не вызывала её. Не задавала вопросов. Делала вид, что этой студентки не существует. Гермиона, к её облегчению и раздражению, тоже ничего не предпринимала. Она сидела тихо, писала конспект, иногда поправляла очки, но ни разу не посмотрела на профессора специально. Или Беллатрикс просто не ловила этот взгляд, потому что отводила глаза слишком быстро. Всё шло по плану. Порядок восстанавливался.

***

На пятый день Беллатрикс решила, что победила. Она проснулась в пять утра, выпила кофе, проверила почту и почувствовала… ничего. Никакой тоски по шоколадным глазам. Никакого сожаления о том, что не встретит Гермиону в коридоре. Только холодное, чистое, профессиональное спокойствие. — Видишь? — сказала она своему отражению. — Ты справилась. Ты умнее своих гормонов. Она пришла в университет за час до первой лекции, чтобы разобрать студенческие работы. Сидела в кабинете, пила зелёный чай и чувствовала себя почти счастливой. Или, по крайней мере, не несчастной. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Беллатрикс, не поднимая головы. Дверь открылась. Вошла Гермиона Грейнджер. Беллатрикс подняла глаза. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось в аритмичном, паническом ритме. — Профессор Блэк, — Гермиона закрыла за собой дверь. — Мне нужно поговорить с вами. О моей курсовой работе. — Ваша курсовая работа? — Беллатрикс заставила себя говорить ровно. — Она ещё не была сдана. Дедлайн через две недели. — Я знаю. Я просто хотела обсудить тему. — Гермиона подошла к столу и положила перед ней лист бумаги. — Я выбрала «Влияние поведенческой экономики на правовое регулирование рекламы в ночной индустрии». Беллатрикс взглянула на тему. Ночная индустрия. Конечно. Конечно, она выбрала эту тему. — Вы хотите написать курсовую о стриптиз-клубах? — спросила Беллатрикс с плохо скрываемой язвительностью. — Я хочу написать курсовую о правовом регулировании, — спокойно ответила Гермиона. — Вы же знаете, что я изучаю право. И мой опыт работы в «Акромантуле» даёт мне уникальную перспективу. — Ваш опыт работы в «Акромантуле», — повторила Беллатрикс. — Вы имеете в виду ваши танцы? — Я имею в виду моё понимание бизнес-процессов в индустрии, которая находится в серой зоне законодательства, — парировала Гермиона, и в её голосе появилась сталь. — Я не просто танцую, профессор. Я управляю документацией, я работаю с юристами, я помогаю Нарциссе вести переговоры с городскими властями. Моя работа, это не только тело. Это мозг. И мне показалось, что вы из тех, кто ценит мозг. Беллатрикс замолчала. Ей стало стыдно. Стыдно за то, что она действительно свела Гермиону к её телу, хотя видела, как та пишет конспекты, как цитирует судебные прецеденты на лекциях, как спорит с одногруппниками, она подслушала один спор в коридоре и была впечатлена, хотя не призналась бы в этом ни за что. — Тема хорошая, — сказала она наконец сухо. — Я одобряю. Можете идти. Гермиона не ушла. Она стояла у стола, скрестив руки на груди, и смотрела на Беллатрикс с выражением, которое трудно было прочитать. — Вы избегаете меня, — сказала она. — Я не избегаю вас, мисс Грейнджер. Я веду себя профессионально, — ответила Беллатрикс. — В отличие от некоторых. — Профессионально? — Гермиона усмехнулась. — Вы не смотрите на меня на лекциях. Вы не вызываете меня, хотя я поднимаю руку. Вы выходите из аудитории за минуту до звонка, только чтобы не пересечься со мной в коридоре. Это не профессионализм. Это трусость. — Как вы смеете… — Я смею, потому что это правда. — Гермиона наклонилась ближе, опираясь руками на стол. — Вы боитесь. Боитесь того, что между нами произошло. Боитесь, что это что-то значит. Боитесь, что вам это понравилось. — Мне ничего не понравилось, — прошипела Беллатрикс. — Вы дешёвое зрелище в вульгарном заведении. И я не понимаю, что Нарцисса нашла в вас. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Это была неправда. Грязная, жестокая неправда, которую она сказала только потому, что испугалась. Испугалась правды. Гермиона замерла. На секунду в её глазах мелькнула боль, настоящая, острая, как порез. Беллатрикс почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она хотела взять слова назад. Схватить их в воздухе, затолкать обратно в рот. Но было поздно. — Понятно, — тихо сказала Гермиона. Она выпрямилась и отступила на шаг. — Извините, что отвлекла, профессор. Я пришлю тему на утверждение по электронной почте. Она повернулась и вышла. Беллатрикс сидела, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Что я наделала, — прошептала она. Но ответа не было. Только пустой кабинет и стук дождя за окном.

***

Беллатрикс не спала всю ночь. Она лежала в кровати, уставившись в потолок, и переживала каждое слово, сказанное Гермионе. «Дешёвое зрелище в вульгарном заведении». Как она могла такое сказать? Она, которая видела, как Гермиона танцует, не вульгарно, а прекрасно. Она, которая читала её эссе по праву и знала, что эта девушка умнее половины преподавательского состава. Она ударила туда, где было больнее всего. Не потому, что хотела сделать больно. А потому, что защищалась. Как ёж, сворачивающийся в клубок при малейшей опасности. — Ты трусиха, — сказала она в темноту. — Ты настоящая трусиха. Беллатрикс Блэк, которая всю жизнь гордилась своей смелостью, своей прямотой, своей готовностью идти напролом в науке и жизни, оказалась трусихой перед одним-единственным чувством. Чувством, которое она отрицала так долго, что разучилась его распознавать. Любовь. Это слово вспыхнуло в её сознании, как спичка в тёмной комнате. — Нет, — прошептала она. — Не может быть. Но сердце, этот предательский кусок мышцы, который она так долго игнорировала — билось часто и громко, подтверждая: может. Она влюбилась. Влюбилась в стриптизёршу. В свою студентку. В женщину с шоколадными глазами, которая танцевала так, что у Беллатрикс перехватывало дыхание, и спорила о судебных прецедентах так, что хотелось аплодировать. Она влюбилась, и это было катастрофой. Но, возможно, только возможно, катастрофы не всегда были чем-то плохим. Эта мысль пришла к ней в четыре утра, когда она уже отчаялась заснуть. Беллатрикс села на кровати и включила ночник. Она достала из тумбочки блокнот и ручку и начала писать. Не таблицу. Не список «за» и «против». Письмо. Письмо, которое она никогда не отправит. «Гермиона. Я не умею писать такие письма. Я не умею говорить о чувствах. Я не умею быть уязвимой. Но сегодня я сказала вам ужасные, неправдивые слова, и если я не напишу правду сейчас, я, кажется, задохнусь. Вы не дешёвое зрелище. Вы — самое прекрасное, что я видела в своей жизни. И я ненавижу себя за то, что сказала иначе. Я ненавижу себя за то, что испугалась. Я ненавижу себя за то, что избегала вас, хотя каждую секунду хотела смотреть только на вас. Я считала себя слишком умной для любви. Я думала, что эмоции — это иррациональный убыток. Но сейчас я сижу в четыре утра и пишу письмо женщине, которую знаю меньше недели, и понимаю, что не такая уж я и умная. Или, может быть, я наконец стала достаточно умной, чтобы признать: я влюблена. В вас. Простите меня. За всё. Б.Б» Беллатрикс перечитала письмо три раза. Потом сложила его вчетверо, сунула в ящик тумбочки и выключила свет. Она не отправила его. Но она его написала. И это уже было чем-то.

***

В десять утра Беллатрикс стояла перед дверью клуба «Акромантул». Днём здание выглядело ещё более неприметным, чем ночью. Никаких вывесок, никаких фонарей. Только серая стена и чёрная дверь. Она позвонила в домофон. Долго никто не отвечал. Она уже собиралась уходить, когда динамик ожил. — Клуб закрыт до восьми вечера, — раздался хрипловатый голос, от которого у Беллатрикс подкосились колени. — Я не к клиентам, — сказала она. — Я к Гермионе. Пауза. — Профессор Блэк? — голос стал осторожным. — Да. Пожалуйста, откройте. Мне нужно поговорить с ней. Ещё одна пауза. Беллатрикс представила, как Гермиона сейчас решает, открыть или послать её подальше. Она заслуживала второго. Но надеялась на первое. Щёлкнул замок. Внутри клуб выглядел иначе при дневном свете. Без музыки, без людей, без полумрака это было просто большое помещение с кожаными диванами и сценой. Уборщица мыла пол. Бармен протирал стойку. Гермиона стояла у сцены в джинсах и свободной футболке, без макияжа, с влажными после душа волосами. Она выглядела младше своих лет и в то же время старше, уставшей, но спокойной. — Вы пришли извиниться? — спросила она без приветствия. — Да, — сказала Беллатрикс. Голос дрожал, но она не могла это контролировать. — Я пришла извиниться. — Хорошо. Извиняйтесь. Беллатрикс сглотнула. Она ожидала, что Гермиона будет злиться, кричать, плакать. Но это спокойное ожидание было хуже всего. — Я сказала ужасные вещи, — начала она. — Неправдивые. Жестокие. Я сказала их, потому что испугалась. Потому что вы правы, я боялась. Боялась того, что вы заставляете меня чувствовать. И вместо того, чтобы признать это, я ударила вас словами. Мне очень жаль. Мне правда очень жаль. Гермиона молчала. Её лицо ничего не выражало. — Вы не дешёвое зрелище, — продолжила Беллатрикс. — Вы — самая умная, самая красивая, самая… — она запнулась, подбирая слово, — самая опасная женщина, которую я когда-либо встречала. И я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, как это называется. Но я знаю, что не могу перестать думать о вас. И что вчера ночью я написала письмо, которое никогда не отправлю, потому что я трусиха. Но я пришла сюда, чтобы сказать вам это лично, потому что я пытаюсь перестать быть трусихой. Она замолчала. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышит вся улица. Гермиона медленно подошла к ней. Остановилась в двух шагах. — Вы сказали, что я вульгарна, — тихо произнесла она. — Вы сказали, что моя работа дешёвое зрелище. Вы знаете, сколько людей говорят мне это каждый день? Знаете, сколько раз я слышала, что я позор для своей семьи, для своего образования, для своей будущей профессии? Беллатрикс опустила голову. Стыд жёг лицо. — Но от вас это слышать было больнее всего, — продолжила Гермиона. — Потому что вы первый человек, который посмотрел на меня в клубе не как на кусок мяса. Вы смотрели на меня как на женщину. Как на человека. Я увидела это в ваших глазах. И я подумала: может быть, она понимает. Может быть, она видит меня настоящую. Она сделала ещё шаг. Теперь их разделяло только несколько сантиметров. Беллатрикс чувствовала запах её шампуня, цветы и что-то цитрусовое. — А потом вы назвали меня дешёвым зрелищем, — сказала Гермиона. — И я подумала: нет, не понимает. Она такая же, как все. — Я не такая, — прошептала Беллатрикс. — Я ошиблась. Я испугалась. Но я не такая. — Докажите. Беллатрикс подняла голову. Шоколадные глаза смотрели прямо в её душу. И в них уже не было боли, только вызов. Всё тот же вызов, который она увидела в первый раз на сцене. — Как? — спросила Беллатрикс. — Поужинайте со мной, — сказала Гермиона. — Не как профессор со студенткой. Как женщина с женщиной. Завтра в восемь. Беллатрикс открыла рот. Хотела сказать, что это неэтично. Что это опасно. Что Нарцисса будет смеяться. Но вместо этого она услышала свой голос: — Хорошо. И когда Гермиона улыбнулась, впервые за этот разговор, Беллатрикс поняла, что только что сделала самый иррациональный выбор в своей жизни. И он был идеален.

***

Ресторан назывался «Лунный свет» маленький итальянский уголок в районе, где Беллатрикс никогда не была. Она пришла ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже. На ней было тёмно-синее платье, первое платье за последние пять лет. Она купила его сегодня днём в панике, потратив два часа в магазине, что было абсолютным рекордом непродуктивности. Гермиона уже ждала за столиком в углу. На ней было простое чёрное платье без рукавов, волосы распущены, очки сняты. Без очков её глаза казались ещё больше. Ещё темнее. Ещё опаснее. — Вы пришли, — сказала Гермиона с лёгкой улыбкой. — Я сказала, что приду, — ответила Беллатрикс, садясь напротив. — Да, но я думала, вы передумаете. — Я не передумала, — твёрдо сказала Беллатрикс. — Я женщина слова. — Я заметила. Они заказали вино. Белое, полусухое, компромисс между её любовью к виски и неизвестными предпочтениями Гермионы. Пока ждали еду, повисла неловкая тишина. Беллатрикс не умела вести светские беседы. Она умела лекции, дискуссии, споры, но не «как прошёл день». Гермиона, кажется, понимала это. — Расскажите мне о себе, — попросила она. — Что именно? — осторожно спросила Беллатрикс. — Всё. Почему вы стали экономистом? Почему вы такая… — она запнулась, подбирая слово, — закрытая? Беллатрикс сделала глоток вина. Это был честный вопрос, и он заслуживал честного ответа. — Потому что в детстве я была очень открытой, — сказала она медленно. — И меня наказывали за это. Мои родители… они любили порядок. Любовь, по их мнению, была слабостью. Эмоции считали помехой. Я выучила этот урок хорошо. Даже слишком хорошо. — А Нарцисса? — спросила Гермиона. — Она другая. — Нарцисса младшая. Ей разрешалось больше. Я защищала её, когда могла, но… — Беллатрикс пожала плечами. — Я выросла в броне. И теперь не знаю, как её снять. — Вы снимаете, — тихо сказала Гермиона. — Прямо сейчас. Вы говорите мне о своих чувствах. Это уже много. Беллатрикс посмотрела на неё. Шоколадные глаза были тёплыми, понимающими. Без осуждения. Без жалости. — А вы? — спросила она. — Почему клуб? — Потому что я хочу быть свободной, — просто ответила Гермиона. — Мои родители дантисты. Очень консервативные. Они хотели, чтобы я вышла замуж за хорошего мальчика из хорошей семьи и родила хороших детей. Я хотела учиться. Спорить. Танцевать. Жить. — она улыбнулась. — Когда я сказала им, что работаю в ночном клубе, они перестали со мной разговаривать. Это было больно, но это был мой выбор. И я не жалею. — Вы смелая, — сказала Беллатрикс. — Я научилась быть смелой, — поправила Гермиона. — Это не врождённое. Это навык. Беллатрикс подумала, что это, наверное, самый честный разговор в её жизни. Ужин затянулся до одиннадцати. Они говорили об экономике, Гермиона действительно разбиралась в теории игр, и Беллатрикс была в восторге, о праве, о книгах, о музыке. Оказалось, что у них одинаковый вкус в джазе. Оказалось, что обе любят ходить в музеи, но терпеть не могут экскурсии. Когда они вышли из ресторана, Лондон уже спал. Улицы были пусты. Тусклый свет фонарей рисовал длинные тени. — Спасибо за вечер, — сказала Гермиона. — Я не ожидала… честно, я не ожидала, что вы придёте. И уж точно не ожидала, что вам можно будет говорить о теории игр за ужином. — А что вы ожидали? — спросила Беллатрикс. — Не знаю. Молчания. Сковываности. Вы очень пугающая женщина, профессор Блэк. — Беллатрикс, — поправила она. — За пределами университета просто Беллатрикс. Гермиона улыбнулась. Та самая улыбку, от которой у Беллатрикс подкашивались колени. — Хорошо. Беллатрикс. Они стояли друг напротив друга, и расстояние между ними было смехотворно маленьким. Беллатрикс чувствовала тепло тела Гермионы. Слышала её дыхание. Видела, как её губы чуть приоткрыты. Она могла бы поцеловать её. Прямо сейчас. Но она не сделала этого. Вместо этого она спросила: — Можно я приду на ваш следующий танец? Гермиона моргнула, удивлённая. — В клуб? Вы хотите прийти в клуб? Вы же ненавидите клубы. — Я ненавижу клубы, — согласилась Беллатрикс. — Но я не ненавижу вас. И я хочу смотреть, как вы танцуете. Только на вас. Не на других. Гермиона молчала несколько секунд. Потом шагнула вперёд и поцеловала Беллатрикс в щёку. Быстро. Легко. Как мотылёк, севший на цветок. — В пятницу в десять, — сказала она. — Заходите через служебный вход. Скажете охраннику, что вы ко мне. Она развернулась и пошла к своей машине, оставив Беллатрикс стоять посреди тротуара с горящей щекой и бешено бьющимся сердцем.

***

Беллатрикс пришла в «Акромантул» без четверти десять. Служебный вход оказался чёрной дверью с табличкой «Только для персонала». Охранник здоровенный мужчина с лицом, которое видело всё, молча пропустил её, кивнув на лестницу. Она поднялась на второй этаж. Там была небольшая комната за кулисами, гримёрка, как она поняла. Гермиона сидела перед зеркалом, нанося макияж. В зеркале отразились удивлённые глаза. — Вы пришли, — сказала Гермиона. — Я сказала, что приду, — ответила Беллатрикс, прислоняясь к дверному косяку. — За час до начала? — Я хотела увидеть, как вы готовитесь. Гермиона повернулась на стуле и посмотрела на неё. Половина лица была с макияжем, половина без. Это зрелище было сюрреалистическим и почему-то очень интимным. — Это странно, — сказала Гермиона. — Смотреть, как я крашусь. — Всё, что мы делаем странно, — парировала Беллатрикс. — Я профессор, который пытается выстроить отношения со стриптизёршей. Вы стриптизёрша, которая пишет курсовую по поведенческой экономике. Моя сестра владеет клубом и рада, что я наконец-то влюбилась. Всё это странно. Гермиона рассмеялась. Громко, искренне, запрокинув голову. — Вы сказали «влюбилась», — заметила она, когда отсмеялась. — Я сказала, — подтвердила Беллатрикс, чувствуя, как краснеет. — Это был тест. Вы прошли. Гермиона вернулась к макияжу, и Беллатрикс смотрела, как её лицо под кистями превращается в маску, красивую, загадочную, опасную. Маску женщины, которая через десять минут выйдет на сцену и заставит сотню человек забыть, как дышать. Но Беллатрикс знала, что под маской. Она видела лицо без макияжа, в джинсах и футболке, с влажными волосами. Она слышала смех Гермионы, видела её уязвимость, её боль от разрыва с родителями, её страсть к учёбе. И она поняла, что влюбилась не только в стриптизёршу. Не в маску. В Гермиону. Настоящую. — Удачи, — сказала она. — Смотрите на меня, — ответила Гермиона, вставая. — Смотрите только на меня. Танец Гермионы в тот вечер был другим. Более мягким. Более личным. Она не смотрела в зал, она смотрела на VIP-ложу, где сидела Беллатрикс. Каждый изгиб, каждый взгляд, каждая улыбка были предназначены только для неё. Беллатрикс не пила виски в этот раз. Не нужно было. Она сидела с бокалом воды и чувствовала себя пьяной, пьяной от шоколадных глаз, от грациозных движений, от осознания, что эта невероятная женщина выбрала её. После выступления Гермиона подошла к её ложе, всё ещё запыхавшаяся, в кружевах и блёстках. — Ну как? — спросила она. — Вы прекрасны, — выдохнула Беллатрикс. — Вы самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видела. Гермиона наклонилась и поцеловала её. В губы. Настоящим поцелуем, долгим, сладким, под аплодисменты зала, потому что несколько человек видели это и начали хлопать. Беллатрикс, которая ненавидела клубы, ненавидела стриптизёрш, считала себя слишком серьёзной и умной для любви, поцеловала в ответ. И впервые в жизни ей было всё равно, что думают другие.

***

Шесть месяцев спустя — Ты опоздала, — сказала Нарцисса, открывая дверь пентхауса. — Я не опоздала, — парировала Беллатрикс, входя с бутылкой шампанского. — Я пришла ровно в семь. Как и обещала. — Гермиона уже здесь, — улыбнулась Нарцисса. — Она помогала Люциусу с сервировкой. Беллатрикс прошла в гостиную. Гермиона стояла у окна в простом зелёном платье, с бокалом в руке. Увидев Беллатрикс, она улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у профессора экономической теории подкашивались колени даже спустя полгода. — Привет, — сказала Гермиона. — Привет, — ответила Беллатрикс, подходя и целуя её в щёку. Они не целовались при Нарциссе, это было слишком интимно. — Как прошла защита? — спросила Гермиона. — Отлично. У тебя высший балл, если ты не смотрела почту. Мои коллеги были в восторге от твоего исследования. Даже Снейп похвалил. — Снейп? — Гермиона рассмеялась. — Тот, который никогда никого не хвалит? — Тот самый, — подтвердила Беллатрикс с гордостью. — Он сказал, что твоя работа, лучшее, что он видел за последние пять лет. Гермиона покраснела. Беллатрикс подумала, что краснеет она так же красиво, как танцует. Ужин был шумным и весёлым. Люциус рассказывал анекдоты. Нарцисса подливала вино. Драко спорил с Гермионой о налоговом законодательстве и очевидно проигрывал, потому что Гермиона всегда выигрывала споры. После ужина, когда все разошлись, Беллатрикс и Гермиона остались на балконе вдвоём. Лондон внизу сверкал огнями. Осенний ветер трепал волосы. — Ты счастлива? — спросила Гермиона. — Я не знала, что значит быть счастливой, пока не встретила тебя, — ответила Беллатрикс. — Я думала, что счастье — это порядок, контроль, предсказуемость. А оказалось, что счастье — это хаос. Это ты. Это мы. Гермиона взяла её за руку. — А как же твои аргументы? — поддразнила она. — Что любовь иррациональный убыток? — Любовь иррациональный убыток, — согласилась Беллатрикс. — Но иногда иррациональные убытки — это лучшее вложение в жизни. Гермиона рассмеялась и поцеловала её. А Беллатрикс Блэк, которая когда-то считала себя слишком серьёзной и умной для любви, подумала: она была не права. Не такой уж она была и умной. И слава богу.