Терновая земля

Город Вальдрам пах как дохлая кошка, которую бросили в канаве. Но я уже к этому привыкла. За три года службы у Астрид я привыкла ко многому, и к запаху горелого жира, к крикам торговок на рынке, к тому, что твоё платье никогда не бывает чистым, если ты выходишь за ворота замка после дождя. А дождь в Вальдраме шёл каждую неделю. Иногда мне казалось, что сама марка плачет, и не от горя она плачет, а от злости. Сама Вальдрамар не умела плакать по-человечески. Я сидела на корточках за бочкой у чёрного хода таверны "Пьяный привратник". Платье - тёмно-синий бархат, не чёрный (чёрный только для Астрид), оно впитало всю грязь первого слоя: уличную жижу, смесь конского навоза и прогорклого масла, которым какая-то кухня поила фонари. Жемчуг у груди противно холодил ключицу, впивался, как клещ, но я не поправляла, нельзя. Астрид всегда мне говорила: "Если ты носишь жемчуг - носи его так, будто он стоит тысячу, а не тридцать". И я носила... Даже когда он лез в кожу и хотелось сорвать его к чёртовой матери. Писарь Герберт должен был выйти с минуты на минуту. Я ждала его, казалось бы, три часа. Три часа, перебирая в голове досье, которое выучила наизусть ещё вчера. Герберт из Вальдрама, сорок семь лет, три года на службе у барона Готфрида. Вдовец, двое детей, любовница на рынке по имени Лизель, она торгует зеленью, берёт за пучок петрушки две монеты, держит язык за зубами. Должен маркграфине двести сорок семь золотых - проворовался на поставках зерна. Астрид не забыла, она никогда не забывает. А долгов не прощает. Герберт появился в дверях, когда я уже начала замерзать. Он был толстым, с мешком вместо брюха, в шапке, которая съехала на ухо, открывая лысину в испарине. Сразу видно - только что с попойки. Глаза красные, щетина небритая, шляпа нахлобучена криво, будто он её нахлобучил в темноте. Герберт икнул, ощупал стену, он искал угол, куда бы встать отлить. Пальцы у него тряслись. С перепоя или со страху? Я вышла из арки, из глубины переулка, где стояла полусогнутая полчаса, чтобы не болели колени. Запястья за спиной, голова чуть набок, шаг лёгкий, почти неслышный. Платье зашелестело по булыжникам, а жемчуг звякнул. — Господин писарь, — позвала я тихо, чуть растягивая гласные. Голос не мой, а приторный, с придыханием, будто я заблудившаяся барышня, а не та, кто вчера прирезала стражника в портовом квартале. — Вы ли это? Вы ли, которого маркграфиня ищет? Герберт вздрогнул. Дёрнулся всем телом, едва не рухнул в лужу, которую сам же сделал секундой раньше. — Кто здесь? — голос писклявый, как у крысы, которую зажали в углу. — Кто вы? Я сейчас стражу кликну, у меня... — Не надо стражу, — перебила я. И сделала шаг вперёд, теперь я стояла в двух локтях от него, в том пространстве, которое уже не считается вежливым. В лицо мне пахнуло перегаром, кислым вином и страхом. Я улыбнулась. — Вы же Герберт, верно? Тот самый, который задолжал маркграфине триста золотых? Да пребудет матушка её душa в аду, как же вы её прогневили. Триста, я назвала. Не двести сорок семь, а триста. Он резко побледнел. Я это видела, как кровь отливает от щёк, как губы становятся серыми, как зрачки расширяются. Триста золотых! Для человека вроде Герберта - триста золотых это петля. Годовое жалованье такого писаря - всего двадцать, от силы тридцать золотых, если барон Готфрид не жадничает. Триста - это десять лет без еды, без надежды, что Лизель не бросит его ради мясника с соседней улицы. Триста - это полный крах. — Я... я не... — Герберт попятился, упёрся спиной в стену, грязную, мокрую, но он её даже не заметил. Шапка окончательно съехала на затылок, открывая лысую макушку в капельках пота. — У меня нет трёхсот! Вы что, госпожа? Вы что? Я едва концы свожу с концами, маркграфиня сама знает, барон Готфрид задерживает жалованье третий месяц, война на носу, налоги... — Маркграфиня знает, — перебила я спокойно. — Поэтому она и послала меня. Не суд, не стражу, не палача, а меня. Герберт замолчал. Он знал, кто я. В Вальдраме все знали, кто я. Не по имени, а по цвету волос, по заморскому жемчугу, который подарила мне маркграфиня, по тому, как я улыбаюсь перед тем, как спросить: "А вы уверены, что хотите мне отказать?" — Я не отказываю, — залепетал он. — Господи, помилуй, я не отказываю, я просто... — Просто у тебя есть кое-что для маркграфини, — закончила я за него. — Письма, тайные, это заговор барона Готфрида. Я знаю, и госпожа Астрид знает. Ты перехватил их два месяца назад и держал при себе, как козырь. Умно! Но козыри бьются только тогда, когда их вовремя выбрасывают на стол. Глаза у Герберта округлились. Он явно не ожидал, что я начну прямо с этого. — Я... откуда... — Неважно. Где письма? Он замялся. Я видела, как в нём борются два желания: отдать или сохранить. Отдать - значит, лишиться защиты на случай, если Астрид передумает прощать долг. Сохранить - значит, рисковать, что я приду завтра с ножом. Я дала ему три секунды. Потом достала из рукава то, что Астрид называла "последним аргументом". Не нож. Маленький кошелёк. Я развязала его и высыпала на ладонь несколько монет, золотых, настоящих, с профилем старого короля, того, что правил до нынешнего тирана. Ровно пять штук. Герберт уставился на них, как кролик на удава. — Это аванс, — сказала я. — Маркграфиня ценит тех, кто работает с ней, а не против. Ты отдашь письма - получишь эти пять. Потом, когда барон Готфрид будет за решёткой, ты получишь ещё десять. И долг простят, полностью. — Пятнадцать золотых? — голос у него сел. — Плюс твоя жизнь. Она ведь тоже чего-то стоит, верно? Герберт молчал целую вечность. Потом полез за пазуху своими дрожащими пальцами, дважды роняя и ловя на лету маленький кожаный свёрток, перевязанный грубой бечёвкой. Протянул мне, не глядя в глаза. Я взяла его, сунула в рукав. Потом насыпала монеты в его потную ладонь, пять золотых, счёт точный. Герберт сжал их так, что побелели костяшки. — Я ничего не скажу, — прошептал он. — Никому. — Я знаю, — ответила я. — Знаю. Потому что если скажешь - в следующий раз вместо монет будет нож. Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. За спиной всхлипывал писарь. В переулке, за углом, я прислонилась к стене, она была холодной, мокрой, пахнущей мочой и мхом. Тяжело выдохнула. Платье и шляпа промокли насквозь из-за дождя, жемчуг примерз к шее, в левом боку кололо - тупая боль, которая приходила, когда я долго сидела в одной позе. Я не спала третью ночь. Астрид поручила три дела сразу, и я не умела говорить "нет". Я оттолкнулась от стены, оставляющей на ладони налёт вековой грязи и пошла к конюшне. К дальней, где держали лошадей для городских вылазок. Конюшня оказалась пустой. Старый конюх спал в сторожке, храпел так, что стёкла дрожали. Я не стала его будить, сама нашла свою лошадь - серую в яблоках кобылу, которую Астрид подарила мне в прошлом году. Безымянную. Я не даю имён лошадям. Привяжешься, а потом потеряешь, а я и так потеряла достаточно. Кобыла фыркнула, узнавая мой запах. — Тихо, серая, — буркнула я, взбираясь в седло. — Не дёргайся. Серая, конечно, дёрнулась. Она всегда дёргалась перед выездом, будто проверяла, кто здесь главный. Я осадила её, врезав пятками в бока, и она пошла шагом, потом рысью, когда мы миновали ворота и оказались на грязной улице, ведущей к замку. Вальдрам спал. Кое-где горели масляные лампы над дверьми, из таверн доносился пьяный смех, ругань, звон посуды. Я проехала мимо дома, где когда-то жила, до Астрид, до всего этого. Маленькая комнатушка над пекарней, запах теста и сажи, хозяйка, которая называла меня "дитя улиц" и выгоняла, если я не платила вовремя. Я не скучала, ни по тому дому, ни по той жизни. Рука сама нащупала в рукаве свёрток. Письма, три штуки, как и обещал Герберт. Заговор барона Готфрида. Астрид будет довольна. На моём лице появилась ухмылка. Я пришпорила лошадь и полетела вверх по мокрой мостовой, к замку, который чернел на холме, будто ворон с расправленными крыльями. Замок Вальдрамар не был красивым. Его строили для войны, а не для балов: толстые стены, узкие бойницы, ров, который никто не чистил, из-за чего он зарос зеленью за эту весну. Но внутри, за этими стенами, жила Астрид. Моя маркграфиня. Женщина с чёрными волосами, зелёными глазами и взглядом, который пробивал насквозь. Стражник у ворот узнал меня, кивнул, не спрашивая пароля. Я проехала во внутренний двор, бросила поводья конюху, который выскочил из домика. — Устала? — спросил старый мужчина, принимая серую. — Как сто собак, — ответила я честно. — Но жива. — Ну и слава Дорнланду. Я пошла через двор к боковой лестнице - той, что вела в мои комнаты. Астрид разрешала мне жить в замке, в небольшой светёлке с окном на восток. Не в прислуге, не в казарме, а в личных покоях. "Ты - моё лицо, Робин. Лица не живут в конюшне". Я поднялась по ступеням, тихо, как кошка, потому что Астрид не любила шума по ночам. Дверь в мою комнату скрипнула, но я давно знала, с какой стороны нажать, чтобы не скрипело. Внутри было темно. Я зажгла свечу от углей в камине, их оставляли на ночь слуги, потому что Астрид приказала: "В комнате Робин всегда должны быть тёплые угли". Я не знала, почему она так добра ко мне. Может, потому что когда-то вытащила меня из той самой комнатушки над пекарней, когда хозяйка вышвырнула меня на улицу за неуплату. А может, потому что я была полезна. А может, и то, и другое. Я сняла эннен, поставила на стол, он был двойной, невысокий, подарок Астрид к третьей годовщине службы. "Тебе идёт," — сказала она тогда, и это была не лесть, а факт. — "Носи с распущенными волосами. Это твоя примета". Пурпурные пряди упали на плечи, такие грязные, спутанные, пахнущие дымом и дождём. Я провела по ним пальцами, пытаясь расчесать, но бросила. Это - потом. Сейчас - письма. Я достала свёрток, развязала бечёвку, развернула кожу. Три листа пергамента, сложенных втрое, с сургучными печатями барона Готфрида: дуб и волк. Я не стала читать, это не моё дело. Моё дело - принести и доложить. Я положила письма на стол, накрыла сверху платком, чтобы не сдуло ветром из щели в окне. Потом стянула с себя платье, мокрое и тяжёлое. Жемчуг сняла, положила рядом со шляпой, на тот же стол. Осталась в нижней тонкой рубахе. В камине догорали угли, давая ровный тёплый свет. Я рухнула на кровать, не раздеваясь толком, не умываясь. Просто закрыла глаза. В голове гудело, а в боку кололо. Где-то далеко за окном кричала ночная птица. И я провалилась в сон без сновидений, тот самый, в котором ничего нет. Ни писем, ни Астрид, ни холода, ни войны, только тишина и моя усталость. А потом кто-то тронул меня за плечо, и я проснулась. Серый свет падал в окно, утро было ранним и холодным. Свеча догорела, фитиль чадил, оставляя в воздухе запах воска и гари. В комнате пахло ещё и старыми травами, откуда-то взялся этот удушливый запах, может, с кухни, может, от Адальберта, который заходил, когда меня не было, и оставлял свои склянки. — Робин, — голос Астрид. Сказала она тихо, без приказа, просто позвала меня по имени. Я села на кровати, моргая спросонья. Рубаха сползла с плеча, волосы лезли в лицо, пряди прилипли к щеке. Астрид стояла в дверях, уже разодетая, уже с причёской, уже с диадемой на чёрных волосах, сложенных в тугие жгуты. Высокая, статная, зелёные глаза смотрят пронзительно, даже когда она не хочет пронзать. Идеальная, как и всегда. — Ты вернулась поздно, — сказала она, входя в комнату. — Я волновалась. — Я принесла, — я кивнула на стол, где под платком лежали письма. Астрид подошла, откинула платок, взяла пергамент. Прочитала первое письмо, не меняясь в лице. Потом второе, потом и третье, отложила. — Готфрид... — сказала она ровно. — Сволочь. — Это не новость, — я зевнула, прикрывая рот рукой. — Ты же и так это знала. — Знала. Но теперь у меня есть все доказательства. Она подошла к кровати, села на край, так близко, что я чувствовала запах её духов: ладан, сухие розы и ещё что-то горькое, как полынь. Астрид посмотрела на меня своими зелёными глазами, прямо в упор, безо всякой улыбки. — Ты в порядке? — В полном. — Врёшь. — Я не вру, — я выдержала её взгляд. — Устала я, но в порядке. Астрид помолчала, а потом протянула руку и убрала прядь пурпурных волос с моего лица, это жест, который она позволяла себе только когда мы были одни. Мать, сестра, госпожа - всё сразу. — Отдыхай сегодня, — сказала она. — Я никуда тебя не пошлю. — А Вернфрид? Он же должен приехать. — Ландграф приедет к вечеру. А ты ещё успеешь выспаться. Астрид встала, взяла письма со стола, спрятала в рукав. — Ты хорошая, Робин, — бросила она у порога. — Не забывай этого. — Не забываю, — ответила я, хотя это была неправда. Дверь закрылась. Шаги Астрид затихли в коридоре. Я откинулась на подушки, уставилась в потолок. Он был серый, закопчённый от камина и свечей, с трещиной, похожей на карту Дорнланда. В боку кололо всё так же, голова гудела, но спать я больше не хотела. Я смотрела в этот потолок, считала трещины, слушала, как за окном просыпается замок, слуги бегают туда-сюда по коридорам, кухонная челядь гремит котлами, где-то ржёт лошадь. Потом мысли спутались, как мои волосы, которые я так и не расчесала. Я провалилась снова, не в сон, а в какое-то забытьё, прямо как на грани, где слышишь всё, но не можешь пошевелиться. Мне снились друзья. Маркграфиня Астрид, ландграф Вернфрид, лекарь Адальберт. Я не запомнила, что они делали, да это было и не так важно. Главное, что они были все рядом, вместе со мной. Когда я очнулась в окне было уже не утро, а почти полдень. Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь мутное стекло жёлтыми пятнами. Я села, потянулась, хрустнула спиной. В боку уже не кололо, или кололо, но я просто перестала замечать. Я оделась, натянула чистое платье (тёмно-зелёное, с вышивкой по подолу, не парадное, но очень приличное), надела жемчуг, уложила волосы. Эннен решила не надевать, пусть будут просто распущенные, без шляпы. Госпожа никогда не ругала меня за мелкие вольности. Выйдя в коридор, я столкнулась с Адальбертом. Он шёл из лазарета, в своей кожаной маске, с клювом, из которого торчали сухие травинки. Чёрные липкие волосы прилипли ко лбу, он только что снимал маску? Или нет? Я никогда не видела его без неё. — Ты ещё жива, — сказал он. Голос сквозь маску звучал глухо, но в нём не было вопроса. А может он так пошутил. — А ты всё в маске, — ответила я. — Так проще. — Что именно "проще"? Он не ответил. Прошёл мимо, шаркая сапогами по каменному полу. В воздухе остался запах трав и ещё чего-то горелого. Я посмотрела ему вслед и пошла к главной зале, где Астрид принимала гостей. Вернфрид должен был приехать к вечеру. Но он приехал раньше. Я услышала его ещё на лестнице, его шаги, тяжёлые, уверенные, и голос, которым он здоровался со стражниками у входа. Такой спокойный, ровный, без тени той надменности, которой грешили другие лорды. Он стоял внизу, в большом зале, сбросив плащ на руки слуге. Светлые волосы собраны в низкий хвост, как во сне, который я видела накануне. На нём был простой камзол, тёмно-коричневый, без вышивки, и высокие сапоги, забрызганные грязью, видно, что он гнал лошадь. Он увидел меня на лестнице и улыбнулся, так же по-доброму, словно мы не виделись сто лет. — Робин, — сказал он. — Граф Вернфрид, — ответила я. И спустилась вниз, перешагивая через две ступеньки. Он ждал меня внизу, у подножия лестницы, и я заметила, как он переминается с ноги на ногу, это у него такая привычка, от которой он не мог избавиться с тех пор, как я его знала. Вернфрид никогда не умел стоять спокойно, когда ждал. — Ты бледная, — сказал он вместо приветствия. — Не спишь? — Сплю, — соврала я. — Клянусь. Он усмехнулся, и морщинки собрались у уголков его серых глаз. Вернфрид улыбался не так уж и редко, а когда улыбался, то выглядел моложе. И добрее, хотя куда уж ему ещё добрее. Мы пошли по коридору к малой гостиной, той, которую Астрид называла "для своих". Там был камин, низкие кресла, на стенах висели гобелены с охотой, а ещё в комнате были вышитые подушки, которые не нравились никому, но никто не решался их убрать, потому что их вышила бабка Астрид. Бабка была мертва уже двадцать лет, а подушки всё лежали. — Ты письма привезла? — спросил Вернфрид, когда мы устроились в креслах. Он взял с подлокотника одну из этих чёртовых подушек, покрутил в руках и положил обратно, сморщив нос. Я подавила смешок. — Привезла. Астрид уже читает. — И как она? — Довольна. Готфрид - сволочь, но мы это и так знали. — Знали, — согласился он. — Но одно дело знать, а другое - иметь письма с его подписью... Вернфрид откинулся в кресле, вытянув ноги к камину. Огонь освещал его лицо, такое честное, открытое, с мелкими морщинками вокруг глаз, которые появлялись, когда он щурился на солнце или слишком долго читал при свечах. Он не был красавцем в том смысле, какой вкладывали в это слово при дворе - без томных глаз и аристократической бледности. Но в нём была какая-то правильность, что ли. Надёжность, как у дерева, под которым можно укрыться от дождя. — У тебя на плече грязь, — заметил он, кивнув на моё платье. Я посмотрела - и правда, тёмное пятно. Я потёрла пальцем, не оттирается. — Была в городе, — сказала я. — Ты же знаешь, работа такая. — Знаю, потому и спрашиваю. Не про грязь. Я не ответила, а он не настаивал. Вернфрид умел молчать лучше, чем говорить, это - ещё одна черта, которая отличала его от других лордов. Другие бы давили, лезли с расспросами, пытались казаться заботливыми. Он просто сидел и ждал, пока я сама решу, говорить или нет. — Ты голоден? — спросила я, чтобы сменить тему. — Умеренно. — Внизу накрыли. Пойдём. Мы пошли вниз, в малую столовую - уютную комнату с низким потолком и длинным столом, где Астрид обедала с ближайшими союзниками. Сейчас там никого не было, только служанка раскладывала хлеб и ставила кувшин с вином. — Садись, — сказала я, кивая на место рядом с собой. — Ты сегодня надолго? — На пару дней. Потом обратно в Эренхайн, там дела. — Как там твои люди? — спросила я, намазывая масло на хлеб. — Живут, спорят, мирятся. Обычное дело. — А ты? — я глянула на него искоса. — Ты как? Вернфрид помолчал, глядя в тарелку. Я заметила, что он похудел, камзол сидел свободнее, чем обычно, и под глазами залегли тени. — Устал, — сказал он наконец. — Не от дел, от всего. Я не стала спрашивать от чего именно. Я и так знала. От войны, от политики, от Астрид, которая просила всё больше и больше, а отказать ей было невозможно - слишком многое связывало: дружба, общее прошлое и то, что она была права, когда говорила: если не мы, то кто? — Я тоже устала, — сказала я. — Давай уставать и отдыхать вместе? Он усмехнулся, и на этот раз улыбка вышла светлее. — Давай. Мы ели молча. Хлеб был свежим, хрустящим, с маслом и солью. Вино было кисловатым и терпким, тем, которое Астрид держала для себя и нас. За окном что-то кричали слуги, снова где-то во дворе ржала лошадь. Обычный день в замке Вальдрамар. И всё было хорошо. Тихо, спокойно, без этой давящей тревоги, которая обычно сжимала грудь, когда я думала о завтрашнем дне. — Робин, — сказал он, когда мы доели. — Можно я тебе кое-что скажу? — Говори. — Ты единственный человек, которому я могу что-то обещать. И это не давит. Ты понимаешь? Я поняла. Кивнула. — И ты единственная, кто не пытается меня использовать, — добавил он тихо. — Астрид - она хорошая, но у неё всегда есть цель. А ты... ты просто рядом, безвозмездно. — Я тебе не подарок, Вернфрид, — ответила я. — Я тоже могу быть сукой. И я такая добрая не по своей воле... — По своей. Он потянулся через стол и накрыл мою ладонь своей. Шершавой, тёплой, с мозолями от меча и поводьев. — И ты холодна только с врагами, с нами - нет, — добавил он. Я не убрала руку. Мы сидели так несколько секунд, не больше, но мне показалось, что прошла вечность. Потом он отпустил, встал, потянулся, хрустнув позвоночником. — Мне нужно к Астрид. Она ждёт. — Иди, — сказала я. — Потом посидим ещё? Чай и всё такое... — Обязательно. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Я смотрела на хлебные крошки на столе, на пятно от вина, на свои пальцы, которые всё ещё хранили тепло его ладони. И улыбнулась. Друзья. Да, он был прав, я всегда была добра только с друзьями. По своей собственной воле. Я не знала, зачем он сказал это сейчас, но по груди разлилось тепло. Вечером мы сидели у камина в малой гостиной: я, Вернфрид и Астрид. Адальберт тоже был там, но он стоял у окна, прислонившись к стене, и, кажется, дремал. Или просто смотрел в темноту. С его маской никогда не поймёшь. Астрид рассказывала о планах - осторожно, полунамёками, потому что стены Вальдрамара умели слушать, но не сейчас. Сейчас она была почти расслаблена, причёска, конечно, безупречна, зелёные глаза блестят в свете камина, но в голосе нет той ледяной ноты, которая появлялась, когда она говорила с вассалами. — Готфрида возьмём через месяц, — сказала она. — Доказательства уже есть. Осталось подобрать момент. — А король? — спросил Вернфрид. — Он что-то заподозрит? — Король занят войной на юге. Ему не до нас. — Пока, — заметил Вернфрид. — Пока, — согласилась Астрид. — Но когда он вернётся, то уже будет поздно. Я смотрела на них, на их лица, освещённые огнём, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё три года назад я была никем - девкой из комнатушки над пекарней, которую любая знатная сука могла пнуть на улице. А теперь я сижу здесь, слушаю планы маркграфини и ландграфа, и они говорят со мной как с равной. И вовсе не потому что я родилась в золотой колыбели. А потому что Астрид подняла меня. Вытащила из грязи. Сказала: "Будешь моими глазами и ушами. Будешь моей тенью. Но никогда - моей рабыней." Я и не стала рабыней. Но стала кем-то ещё. — Робин, — позвала Астрид. — Ты с нами? — Да, — ответила я. — С вами. Вернфрид посмотрел на меня через пламя камина. Светлые волосы отливали золотом, глаза казались почти прозрачными. — С нами, — повторил он. И в этом "с нами" было всё. Не дружба, не любовь, не верность, что-то большее, чему у меня не было названия. Наверное, все вместе. Но это было хорошо. Позже, когда Астрид ушла спать, а Адальберт растворился в темноте коридора (или не растворился, просто ушёл в свою лечебницу, какая разница), мы с Вернфридом остались вдвоём. Он сидел в кресле, я на подоконнике, поджав ноги под себя. За окном чернело небо, звёзды были бледными, поблёскивали. — Ты знаешь, — сказал он негромко, — я иногда думаю: что бы было, если бы я тогда не приехал в Вальдрамар? Что если бы Астрид тогда не рвалась со мной встретиться? — В каком смысле? — В прямом. Если бы старый лорд не умер, если бы я не получил титул, если бы мы не встретились... ты бы сейчас была здесь? — Наверное, нет, — ответила я честно. — Я бы была в своей комнатушке над пекарней. Или в могиле, а может ещё где. — Жестоко... — Правдиво. Он замолчал. Я смотрела на его профиль, он был красивый по-своему, с правильными чертами и этой вечной складкой между бровей, которая появлялась, когда он о чём-то думал. — Я рад, что мы встретились, — сказал он наконец. — Ты знаешь? — Знаю, — ответила я. — Я тоже. Я спрыгнула с подоконника, подошла к его креслу и легонько стукнула его по плечу. — Пойдём, ландграф. Завтра рано вставать. — Это ты мне говоришь? — он усмехнулся. — Ты, которая не спит третью ночь? — Четвёртую, — поправила я. — Но это не считается, сегодня я спала. — Ещё как считается. Он встал, взял меня за руку, но не поцеловал и не обнял, просто сжал пальцы, как тогда, за столом, и отпустил. — Спокойной ночи, Робин. — Спокойной ночи, Вернфрид. Мы разошлись в разные стороны, он в гостевые покои, я в свою светёлку. По дороге я думала о том, что жизнь, может, и дерьмо, но иногда в ней случаются хорошие дни. Сегодня был один из них. А ещё встречаются хорошие люди, как Астрид, Вернфрид и Адальберт. Я заснула, как только голова коснулась подушки, и не видела снов. Или видела, но не запомнила.